Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Но он продолжает.

Внутри поднялась холодная волна отчуждения.

Она любила его. Любила его талант, его энергию, его сумасшедшие идеи. Но могла ли она любить стукача?

Даже если он стучит ради них? Ради того, чтобы Гриша не спился, а Толик играл на *Ludwig*?

Сделка с дьяволом всегда начинается с благих намерений.

Лена встала. Конспект полетел в сумку.

Нужно было идти в подвал. Репетировать. Улыбаться. Делать вид, что ничего не случилось.

Теперь и у нее была своя тайна. Свой двойной агент внутри сердца.

Она будет наблюдать. Как советовал Аркадий.

И если окажется, что Макс действительно пишет отчеты…

Лена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Тогда она сама сожжет эту пленку. Вместе с немецким усилителем и своей любовью.

Она двинулась к институту.

Тень от деревьев падала на асфальт, пересекая ей путь черными полосами. Полоса света, полоса тьмы. Жизнь превращалась в зебру, которую загнали в клетку.

И где-то там, впереди, в сыром подвале, человек, которого она любила, настраивал звук, купленный ценой предательства.

Танцплощадка в Сокольниках, в народе именуемая просто «Клеткой», напоминала раскаленную сковороду. Вечерний зной не спал, смешиваясь с запахом дешевых духов «Ландыш», пота, пыли и предвкушения чего-то запретного.

Здесь собиралась не золотая молодежь с дипломатических дач и не рафинированные интеллигенты из консерватории. Здесь была рабочая окраина. Парни с «Серпа и Молота», девчонки с ткацкой фабрики, студенты технических вузов. Публика честная, грубая и голодная до настоящего звука.

Сцена – деревянный помост под навесом – дрожала.

Гриша Контрабас стоял, широко расставив ноги, и поливал толпу низкими частотами. Его лицо лоснилось от пота и счастья. Новый усилитель *Regent 60* качал так, что штанины клешей вибрировали. Это был не рыхлый гул самопальных колонок, а плотный, сфокусированный удар в диафрагму.

Толик за барабанами *Ludwig* (на этот концерт он выпросил их взять, несмотря на риск) творил чудеса. Прозрачный пластик бочки сиял в лучах прожекторов, каждый удар отзывался в позвоночниках танцующих.

Макс стоял у микрофона.

Внутри бурлил адреналин. Это было чувство власти, несравнимое ни с чем. Он дергал струну – и пятьсот человек вздрагивали. Он шептал – и они замирали. Он кричал – и они ревели в ответ.

Пилот истребителя, закладывающий вираж.

– А теперь – для тех, кто не спит! – крикнул он в микрофон. Звук *RFT* передал каждую интонацию чисто, без свиста. – «Магистраль»! Полный ход!

Он ударил по струнам. Фузз резанул воздух.

Толпа качнулась. Первые ряды – парни в нейлоновых рубашках и девушки в коротких платьях – начали двигаться.

Это был не вальс. И не летка-енка.

Это был шейк. Дикий, ломаный, первобытный танец, который в советских методичках называли «пляской святого Вита».

Люди дергались, трясли головами, выплескивая накопившуюся за неделю усталость, злость на начальников, тоску по чему-то яркому.

Музыка нарастала. Звук немецкой аппаратуры заполнял «Клетку» до краев, переливаясь через забор, пугая гуляющих пенсионеров.

Макс видел глаза людей перед сценой. Расширенные зрачки. Экстаз.

Они чувствовали свободу. Здесь, на огороженном пятачке, под присмотром портретов членов Политбюро, висящих на столбах аллеи, они были свободны.

Но свобода в СССР – продукт строго дозированный.

Сбоку от танцпола началось движение.

Трое крепких парней с красными повязками на рукавах – народная дружина – врезались в толпу.

– Прекратить! – орал старший дружинник, пытаясь перекричать музыку. – Что за танцы? А ну разойдись! Ты, в гавайке! Стой!

Дружинник схватил за шиворот длинноволосого парня, который слишком активно крутил бедрами. Парень дернулся, пытаясь вырваться. Толпа загудела. Плотное кольцо танцующих сомкнулось. Кто-то толкнул дружинника.

Назревала драка. Бунт. Бессмысленный и беспощадный.

Макс видел это со сцены.

Он видел, как сжимается пружина.

Один аккорд – более жесткий, более агрессивный – и толпа сметет этих троих с повязками. Разнесет забор. Перевернет скамейки.

Это был рок-н-ролл. Настоящий. Опасный.

Рука сама потянулась к ручке громкости, чтобы добавить газу. Чтобы подлить масла в огонь. Пусть знают. Пусть боятся.

В этот момент взгляд зацепился за фигуру у края сцены.

В тени раскидистого клена стоял человек. Не в форме. В обычном сером пиджаке, несмотря на жару.

Это был не Лебедев. Какой-то помощник, «топтун». Но жест был знакомым.

Человек смотрел на Макса. И медленно, едва заметно покачал головой из стороны в сторону.

Затем провел ребром ладони по горлу.

«Глуши. Или конец».

Время замедлилось.

Выбор.

Сыграть рок, устроить бунт, стать героем на один вечер – и завтра лишиться всего. Аппаратуры. Института. Свободы. Подставить Гришу, Толика, Лену.

Или…

Или выполнить работу, ради которой ему дали этот *Regent*.

«Клапан», – всплыло в памяти слово Лебедева. – «Выпускать пар, а не взрывать котел».

Макс стиснул зубы так, что заболели скулы.

Предательство вкуса горечи не имеет. Оно имеет вкус здравого смысла.

Он резко ударил ладонью по струнам, глуша звук.

– Стоп машина! – гаркнул он в микрофон, перекрывая шум начинающейся потасовки.

Музыка оборвалась. Повисшая тишина оглушила сильнее грохота.

Дружинники замерли, держа парня за воротник. Толпа обернулась на сцену.

– Товарищи! – голос Макса звучал весело, почти панибратски. – Ну вы даете! Так плясать – это ж пол в Сокольниках провалится! У нас тут танцплощадка, а не вибростенд! Пожалейте милицию, у них головы закружились!

Смешок пробежал по рядам. Напряжение, готовое взорваться насилием, начало сдуваться.

– Дружинник, отпусти парня! – продолжал Макс, улыбаясь своей фирменной улыбкой. – Он не виноват, это ритм такой. Сейчас исправим. Объявляется белый танец! Дамы приглашают кавалеров. И дружинников тоже приглашают, а то они злые, потому что их никто не любит!

Толпа захохотала. Парень в гавайке вырвался, показал дружиннику язык и нырнул в гущу. Старший с повязкой растерянно оглянулся, понял, что драки не будет, и махнул рукой, отступая к забору.

Макс повернулся к Лена.

– «Фантом», – бросил он тихо. – Медленно.

Лена посмотрела на него. В её взгляде читалось понимание. Она видела человека в сером. Она видела, как Макс погасил искру.

Она ничего не сказала. Просто положила пальцы на клавиши.

Поплыл мягкий, обволакивающий звук органа.

*Ту-дум… Ту-дум…* – вступил Толик, мягко касаясь тарелок щетками.

> *Город спит, укрывшись в серый плед…*

Толпа выдохнула. Агрессия ушла, сменившись романтикой. Парни неумело обнимали девушек. Дружинники закурили в сторонке, превратившись из карателей в скучающих охранников.

Макс пел, глядя поверх голов.

Он спас концерт. Он спас группу. Он спас того парня в гавайке от 15 суток.

Но внутри было гадко.

Он чувствовал себя музыкальным пожарным, который тушит огонь, который сам же и разжег, по приказу начальства.

«Управляемый рок». Вот как это выглядит.

Ты даешь им энергию, а когда она достигает критической массы – ты дергаешь рубильник и переключаешь на лирику.

Человек в сером у дерева кивнул, развернулся и исчез в темноте аллеи.

Задание выполнено. Клапан сработал.

Песня закончилась под бурные аплодисменты. Но это были другие аплодисменты. Не рев бунтарей, а благодарность обывателей за приятный вечер.

– Спасибо, Сокольники! – Макс снял гитару. – На сегодня всё.

Они сворачивались молча.

Только когда они тащили колонки к служебному выходу, к Максу подошел тот самый парень в гавайской рубашке. Рукав оторван, под глазом зреет синяк.

– Слышь, командир… – парень дышал перегаром. – Зря ты остановил. Мы бы их смяли. Ментов этих. Такой драйв был…

– Смяли бы, – кивнул Макс, щелкая замком кофра. – А завтра ты бы сидел, а я бы лес валил. Тебе оно надо?

– Не знаю… – парень сплюнул. – Зато весело было бы. А так… как будто дали конфету, а потом отобрали. Не по-настоящему это.

Парень махнул рукой и побрел к выходу.

Макс посмотрел ему вслед.

«Не по-настоящему».

Приговор.

Самый страшный приговор для артиста.

Лена подошла, встала рядом.

– Ты правильно сделал, – сказала она тихо.

– Правильно, – эхом отозвался Макс. – Тактически – правильно. Стратегически – нет.

– Мы живы. Мы играем.

– Мы обслуживаем, Лен. Сегодня мы обслужили их спокойствие.

Он поднял тяжелый усилитель *Regent*.

– Ладно. Грузимся. Завтра новый день. Новая ложь.

Свет прожекторов погас. «Клетка» погрузилась во тьму, оставшись пустой деревянной коробкой, где еще витал запах пота и несбывшейся революции.

Ночная Москва дышала прохладой, остужая раскаленный асфальт и перегретые нервы. Набережная Яузы была пустынна. Фонари отражались в черной маслянистой воде дрожащими желтыми столбами, уходящими вглубь, в ил и тину.

Уйти от служебного входа «Клетки» удалось незаметно. Гриша и Толик, пьяные от успеха и остатков коньяка, грузили аппаратуру в автобус. Лена осталась контролировать укладку кабелей. Появилась минута тишины. Минута, чтобы выкурить сигарету и унять дрожь в руках, которая появилась не от драйва, а от того, что пришлось сделать полчаса назад.

Ощущение грязи под ногтями не проходило. Музыкальный пожарный. Гаситель бунтов.

Шуршание шин за спиной заставило напрячься, но оборачиваться нужды не было. Звук мотора ГАЗ-24 невозможно спутать ни с чем. Тяжелый, низкий рокот власти.

Машина подкралась мягко, как сытый хищник, и замерла у бордюра в метре от скамейки.

Стекло передней двери плавно поползло вниз.

– Не зябко, Севастьян Игоревич? – голос Игоря Петровича Лебедева звучал буднично, словно они встретились в заводской курилке, а не на пустой набережной в полночь.

– После такого концерта не мерзнут, – ответ вышел сухим.

– Верно. Жарко было. Даже слишком. Садитесь. Прогуляемся. Ноги разомнем.

Лебедев вышел из машины. Сегодня он был без пиджака, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Вид расслабленного интеллигента, гуляющего перед сном. Только глаза оставались цепкими, сканирующими пространство.

Пришлось встать и пойти рядом. Вдоль чугунной ограды, мимо темных кустов сирени.

– Вы сегодня молодцы, – начал куратор, глядя на воду. – Я наблюдал. Момент был критический. Толпа завелась, дружинники растерялись. Еще минута – и началась бы свалка. Мордобой, витрины, скамейки… А потом – милиция, протоколы, отчисления. Вы спасли человек пятьдесят от тюрьмы и сломанных судеб.

– Я спас их от эмоций, – возразил Макс. – Они пришли за свободой, а я им подсунул суррогат.

– Вы дали им культуру, – мягко поправил Лебедев. – Свобода без культуры – это хаос. Вы перевели агрессию в лирику. Это высший пилотаж управления массовым сознанием. За это мы вас и ценим.

Они прошли еще метров десять молча. Слышно было только цоканье каблуков и далекий гул поезда метро, вырвавшегося на поверхность где-то на мосту.

– Но я приехал не только хвалить, – тон Лебедева изменился. Стал деловым, жестким. – Аппаратура работает?

– Работает. *Regent* – зверь.

– Отлично. Мы свои обязательства выполняем. Теперь ваша очередь.

Лебедев остановился под фонарем. Достал из портфеля, который всё это время держал в руке, тонкую картонную папку. Обычную, канцелярскую, с завязками.

– Возьмите.

Папка легла в руки тяжелым грузом.

– Что это?

– Стихи. Один… скажем так, непризнанный поэт. Талантливый, но с очень сложным характером и специфическим взглядом на советскую действительность.

Макс попытался развязать тесемки, но Лебедев остановил его жестом.

– Почитаете дома. Там лирика. Острая, социальная. С подтекстом. То, что сейчас модно на кухнях.

– И что я должен с этим делать?

– Положить на музыку. Сделать песни. Хиты. Такие, чтобы их переписывали на магнитофоны, чтобы их пели в подъездах.

– Зачем? – Макс нахмурился. – Если он антисоветчик, зачем его пиарить?

Лебедев улыбнулся тонкой, змеиной улыбкой.

– Севастьян, вы мыслите линейно. «Запретить и не пущать» – это метод Феофана. Мы работаем иначе. Этот поэт… он ищет аудиторию. Диссидентствующую молодежь. Тех, кто прячет фигу в кармане. Нам нужно знать этих людей. Нам нужно знать, кто придет на концерт слушать эти песни. Кто будет просить переписать кассету. Кто будет обсуждать тексты.

Смысл сказанного дошел не сразу, а когда дошел, внутри всё похолодело.

– Вы хотите сделать меня наживкой?

– Я хочу сделать вас маяком. Свет привлекает мотыльков. Нам проще наблюдать за мотыльками, когда они собрались в одном месте, вокруг яркой лампы, чем ловить их по темным углам поодиночке.

Лебедев положил руку на плечо Макса. Жест был дружеским, но тяжелым, как могильная плита.

– Вы споете эти песни. Искренне, с надрывом, как вы умеете. Вокруг вас сформируется круг… почитателей определенного толка. Вы будете с ними общаться. Пить чай. Слушать их разговоры. И иногда рассказывать мне, о чем болит душа у нашей творческой интеллигенции.

– Это провокация.

– Это оперативная работа, Севастьян. Вы же хотели быть на острие? Хотели играть рок, который меняет мир? Вот ваш шанс. Вы поможете нам выявить гниль, чтобы мы могли ее… вылечить.

Макс сжал папку так, что картон хрустнул.

– А если я откажусь?

Лебедев вздохнул, убирая руку.

– Тогда завтра *Regent* вернется на склад. Усилитель сгорел – спишем. Подвал закроют – пожарная безопасность. А вас… ну, про Север я уже говорил. И про девочку вашу, Лену… У неё, кажется, папа партийный? Ему будет очень неприятно узнать, что дочь связалась с антисоветчиком.

Удар под дых. Лена.

Лебедев знал всё. И бил безошибочно.

– Я понял, – голос Макса звучал глухо, как из-под воды.

– Вот и умница. Срок – неделя. Сделайте пару песен. Аранжировки – на ваш вкус, но чтобы цепляло. Чтобы за душу брало.

Лебедев посмотрел на часы.

– Поздно уже. Вас, наверное, ждут. Идите, Севастьян. Творите. И помните: мы в одной лодке.

Куратор развернулся и направился к машине. Хлопнула дверь. «Волга» сорвалась с места и растворилась в ночи, оставив после себя лишь запах бензина и ощущение липкой паутины, опутавшей с ног до головы.

Макс остался один под фонарем.

В руках – папка со стихами неизвестного диссидента.

В кармане – медиатор.

В душе – пустота.

Он стал не просто цензором. Он стал провокатором. Попом Гапоном с электрогитарой.

Нужно было возвращаться.

Автобус стоял в переулке. Двигатель работал на холостых, выпуская клубы сизого дыма.

Гриша уже спал на заднем сиденье, прислонившись головой к стеклу. Толик что-то чертил в блокноте.

Лена стояла у открытой двери, обхватив себя руками за плечи. Она ждала.

Макс подошел к ней, стараясь, чтобы походка была твердой. Папку он держал под мышкой, небрежно, словно это была газета.

Лена подняла глаза. В свете уличного фонаря ее лицо казалось бледным, почти прозрачным. Взгляд скользнул по лицу Макса, опустился на папку, задержался на ней.

– Где ты был? – спросила она тихо.

– Прогулялся. Голова болела после шума.

Она кивнула на картонный прямоугольник.

– Что это?

Секунда на размышление.

Сказать правду? «Лена, мне дали тексты, чтобы я стучал на тех, кому они понравятся».

Невозможно. Это убьет её веру. Это сделает её соучастницей.

Врать. Спасать ложью.

Макс улыбнулся. Легко, беспечно.

– А, это… Поклонник один сунул. После концерта. Стихи пишет. Просил посмотреть, может, на музыку положим. Говорит, гениально. Решил взять, вдруг и правда стоящее.

Ложь прозвучала гладко. Слишком гладко. Как по писаному.

Лена смотрела ему в глаза. Она не моргала.

Её взгляд, обычно теплый, сейчас стал похож на рентген. Она видела эту гладкость. Она помнила слова Аркадия. Она помнила красную наклейку на кейсе.

– Поклонник… – повторила она медленно, пробуя слово на вкус. Оно горчило. – На набережной? В темноте?

– Ну да. Догнал, сунул и убежал. Стеснительный.

– Понятно.

Она не поверила. Ни на грош.

В её глазах погас какой-то огонек. Тот самый, который горел, когда они записывали «Фантом».

Стена между ними, до этого прозрачная, вдруг стала бетонной.

– Поехали домой, Сев, – сказала она устало, отворачиваясь. – Я замерзла. И устала. Очень устала от всего этого… театра.

Она поднялась в салон автобуса, не подав ему руки.

Макс остался стоять на асфальте.

Папка под мышкой жгла кожу сквозь рубашку. Там, внутри, лежали рифмованные строки, которые должны были стать тюремными приговорами для кого-то из их слушателей.

А первый приговор – приговор доверию – уже был приведен в исполнение.

Он шагнул на ступеньку автобуса.

Дверь с шипением закрылась, отрезая путь назад.

Автобус тронулся, увозя «Синкопу» в ночь. В темноте салона Макс смотрел на затылок Лены и понимал: сегодня он потерял больше, чем совесть. Он начал терять её.

Но *Regent* в багажнике лежал надежно. И концерт прошел успешно. И куратор доволен.

Баланс соблюден.

Фантомное питание включено.

Глава 9

Аудитория номер 402 на третьем этаже Литинститута в субботу напоминала заброшенный храм науки. Пыль плясала в косых лучах солнца, падавших сквозь высокие, немытые окна. Ряды пустых деревянных парт, испещренных поколениями студентов («Ленка – дура», «Цой жив» – стоп, Цоя еще нет, здесь просто «Коля + Маша»), спускались амфитеатром к эстраде, где стоял черный, расстроенный рояль «Красный Октябрь».

Идеальное место для алхимии. И для преступления.

Макс сидел за роялем, положив перед собой серую картонную папку. Ту самую, полученную на набережной.

Папка жгла руки даже сквозь бумагу. Внутри лежали листки, исписанные нервным, мелким почерком. Стихи неизвестного гения, которого Лебедев решил использовать как наживку.

Первое прочтение вызвало профессиональную тоску.

Это была типичная диссидентская лирика. Искренняя, но неуклюжая. Много пафоса, много плохих рифм («свобода – народа», «кровь – любовь»), много жалоб на судьбу. Автор явно считал себя новым Мандельштамом, но писал как обиженный восьмиклассник.

> *'О, как давят меня эти серые стены,*

> *Я хочу убежать, я хочу перемены,*

> *Но вокруг лишь молчанье и страх в глазах,*

> *И мы все утопаем в соленых слезах…'*

Макс поморщился. Если спеть это как есть – под гитару, с надрывом, – получится обычная бардовская самодеятельность. Скучно. Безопасно. На такое «мотыльки» не полетят. Лебедев не идиот, он поймет, что Макс схалтурил.

Задача стояла иная: сделать из этого г… конфету. Рок-хит. Гимн.

Нужно было вырезать всю «сопливость» и оставить только злость.

Карандаш завис над строкой.

Продюсер из двадцать первого века включился в работу. Он видел текст не как священное писание, а как сырой материал.

– «О, как давят» – вычеркиваем. Слишком театрально. – Макс бормотал под нос, безжалостно чиркая грифелем. – «Я хочу убежать» – слабость. Рок-герой не бежит, он атакует.

Лист покрывался черными шрамами правок.

Вместо «давят серые стены» осталось сухое: *«Серые стены»*.

Вместо «утопаем в слезах» – *«Соль на глазах»*.

Ритм менялся. Из вальсового три четверти он превращался в рубленый, маршевый четыре четверти.

Макс убирал глаголы, оставлял существительные. Убирал жалобы, оставлял констатацию фактов.

Текст становился жестким, шершавым, как бетон.

– Нужен хук, – прошептал он, глядя на клавиши. – Нужен крючок, который зацепит их за живое.

Взгляд упал на строчку в конце страницы: *«Мы молчим, как ягнята на бойне»*.

Банально.

Но если сократить?

*«Молчание ягнят»*.

В 1971 году фильма с Энтони Хопкинсом еще не было. Фраза звучала свежо, библейски и страшно.

Макс нажал клавишу. Низкое «Ля». Звук поплыл в пустом зале, чуть дребезжа.

Нужна музыка. Не три аккорда. Нужен рифф.

Левая рука начала отбивать ритм – жесткий, стаккато. *Пам-пам-пам-пам.*

Это был не блюз. И не рок-н-ролл. Это было то, что через десять лет назовут пост-панком. Холодная, механическая пульсация. *Joy Division*, переведенный на язык советских коммуналок.

Правая рука нашла мелодию. Простую, навязчивую, состоящую из трех нот, повторяющихся по кругу. Как зубная боль.

> *Серые стены. Краска слоями.*

> *Воздух – бетон. Мы дышим камнями.*

> *Свет – через щель. Звук – через вату.*

> *Платим по счету. Страшную плату.*

Голос отразился от высокого потолка. Акустика аудитории добавила естественного ревербератора. Звучало мрачно. Убедительно.

Макс почувствовал тот самый холодок в позвоночнике, который бывает, когда рождается хит.

Это была уже не жалоба диссидента. Это был манифест.

Он играл, усиливая нажим. Рояль, привыкший к этюдам Черни, стонал под напором агрессивных аккордов.

Макс понимал, что делает.

Он создавал оружие.

Лебедев просил «маяк»? Он получит прожектор.

На эту песню слетятся не просто интеллигенты с кухни. На нее слетятся все, кому душно.

Но внутри росло чувство гадливости.

Он использовал чужую боль (пусть и бездарно выраженную), чтобы выполнить заказ КГБ. Он совершенствовал ловушку. Чем лучше будет песня – тем больше людей попадет в сети майора.

– Я алхимик лжи, – сказал он вслух, ударив по клавишам финальным аккордом.

Тишина вернулась в аудиторию, но теперь она казалась напряженной, беременной звуком.

Макс закурил, нарушая все правила пожарной безопасности. Дым потянулся к лучу солнца, в котором кружились пылинки.

В этом была злая ирония. Чтобы спасти себя и группу, он должен был стать голосом поколения. Голосом, который это поколение и предаст.

А может…

Мысль, дерзкая и опасная, мелькнула в голове.

А может, Лебедев переоценивает свои силы?

Может, энергия этой песни будет такой сильной, что «клапан» сорвет?

Если научить людей петь про «Серые стены» хором, они могут захотеть эти стены сломать. И тогда никакой майор их не остановит.

Макс усмехнулся, стряхивая пепел в бумажный стаканчик.

Это была игра с огнем. Но продюсер всегда играет с огнем.

Он взял карандаш и крупно написал вверху листа:

**«СЕРЫЕ СТЕНЫ». Темп – 140. Тональность – A-moll.**

Дверь аудитории скрипнула.

Макс вздрогнул, инстинктивно прикрывая листок ладонью.

На пороге стояла уборщица, тетя Паша, с ведром и шваброй.

– Чего шумишь, милок? – ворчливо спросила она. – Суббота же. Люди отдыхают, а ты по клавишам долбишь, как будто гвозди забиваешь.

– Я репетирую, тетя Паша. К экзамену готовлюсь.

– К экзамену… – она махнула тряпкой. – Мрачная у тебя музыка. Как на похоронах. Не сдашь ты с такой музыкой.

– Сдам, – тихо ответил Макс, когда она вышла. – Сдам на «отлично». Главное, чтобы экзаменаторы потом не пожалели.

Он собрал листки. Переписанный текст лег поверх черновиков.

Папка снова стала тяжелой. Теперь в ней лежал не мусор графомана, а динамит.

Нужно было идти в подвал. Показать это группе.

Гриша оценит драйв. Толик – структуру.

А Лена…

Лена поймет всё сразу. Она услышит фальшь не в нотах, а в источнике вдохновения.

«Серый плед» из прошлой песни превратился в «Серые стены». Логичное развитие.

Только теперь Макс строил эти стены сам.

Он встал, закрыл крышку рояля.

Черный лак отразил его лицо – искаженное, раздробленное на части изгибом крышки.

Два лица. Одно – музыканта, другое – агента.

И оба они направлялись в подвал, чтобы сыграть новую мелодию для крысолова.

Подвал института гудел, как трансформаторная будка перед замыканием. Новая аппаратура *Regent*, черными монолитами загромоздившая тесное пространство, грела воздух не хуже батарей отопления. Лампы усилителей светились ровным, сытым оранжевым светом – светом, купленным ценой совести.

Макс бросил нотные листки на пюпитр перед клавишами. Бумага легла с сухим шорохом.

– Новое, – коротко бросил он. – Тональность ля-минор. Темп сто сорок. Жестко, ровно, без свинга.

Гриша Контрабас, сидя на высоком табурете, подцепил листок толстым пальцем. Пробежал глазами по строчкам.

– «Серые стены»… – хмыкнул басист. – Мрачняк какой-то. Севка, мы же вроде танцы играем, а не панихиду.

– Это не панихида, Гриша. Это драйв. Только холодный. Представь, что ты не в кабаке, а… на заводе. Пресс работает. *Бум-бум-бум*. Ровно. Без эмоций.

Толик поправил очки, вчитываясь в партитуру ударных.

– Четыре четверти. Акцент на сильную долю. Монотонно… Это похоже на краут-рок. Или на ранних *Stooges*. Мне нравится. В этом есть энергия сжатой пружины.

– Именно. Пружина.

Лена сидела за органом *Vermona* молча. Она даже не взглянула на текст. Ее пальцы лежали на черно-белых клавишах безвольно, словно у манекена. Лицо – застывшая маска отчуждения.

Макс почувствовал укол вины, но тут же заглушил его профессиональной злостью. Сейчас нельзя быть человеком. Сейчас нужно быть функцией.

– Лена, твоя партия – подклад. Длинные, тягучие аккорды. Как гудок сирены вдалеке. И в припеве – резкие стаккато. Поняла?

Она медленно кивнула, глядя куда-то сквозь стену, обитую яичными лотками.

– Поняла.

– Тогда поехали. Три-четыре!

Толик ударил.

Ритм был простым, как удар молотка по наковальне. Сухой, хлесткий звук малого барабана *Ludwig* прорезал тишину подвала.

Макс вступил гитарным риффом. Три ноты. Вниз-вниз-вниз. Грязно, с легким перегрузом. Звук, царапающий стекло.

Гриша подхватил басом. Фундамент заливался бетоном.

Энергетика песни была бешеной. Это была не сложная гармония «Фантома» и не позитив «Магистрали». Это была концентрированная агрессия. Злость человека, загнанного в угол.

Гриша заулыбался, раскачиваясь на табурете. Ему нравилось. Это было просто, но мощно. Это качало.

Вступили клавиши.

И магия рухнула.

Лена играла правильно. Нота в ноту. Но звук был мертвым. Стерильным. В нем не было ни тревоги, ни «сирены». Это звучало как гамма в музыкальной школе, сыгранная ученицей, которая ненавидит фортепиано.

Макс терпел четыре такта. Потом резко рубанул ладонью по струнам, глуша звук.

– Стоп!

Музыка оборвалась. Толик замер с поднятой палочкой.

– Лена, что это?

Девушка медленно убрала руки с клавиатуры. Повернула голову. Взгляд – холодный, пустой.

– Партия клавишных. Ля-минор. Как написано.

– Написано – играть музыку, а не нажимать кнопки. Где нерв? Где саспенс? Ты звучишь как телефонный гудок.

– А может, я не чувствую нерва? – голос прозвучал тихо, но в акустике подвала каждое слово резало слух. – Может, мне не нравится этот текст?

Гриша перестал улыбаться, чувствуя, как сгущается напряжение.

– Ленка, ты чего? Нормальная вещь. Забойная.

– Забойная… – она усмехнулась, но глаза остались ледяными. – «Дышим камнями», «платим по счету»… Сев, это чьи слова? Того самого «поклонника» с набережной?

Макс сжал гриф гитары так, что пальцы побелели.

– Да. Поклонника. Талантливый парень.

– Талантливый… Или обиженный? Это не рок, Сев. Это жалоба. Злая, истеричная жалоба на жизнь. Ты раньше такое не пел. Ты пел про свет. Про дорогу. А здесь – тупик.

– Это жанр такой, – процедил Макс. – Социальная лирика. Мы должны быть разными.

– Мы должны быть честными. А это… – она кивнула на листок с текстом. – Это пахнет заказом. Провокацией. Я не буду это петь.

– В смысле «не буду»?

– Бэк-вокал. Там написано: «второй голос в припеве». Я не буду. Мой голос в эту грязь не полезет.

Толик испуганно втянул голову в плечи. Ссора лидеров – самое страшное, что может случиться в группе.

– Ребята… – начал он. – Может, изменим аранжировку? Сделаем мягче?

– Не надо мягче! – рявкнул Макс.

Злость вскипела мгновенно. Злость не на Лену, а на себя, на Лебедева, на эту чертову папку. Но выплеснулась она на единственного человека, который видел его насквозь.

Макс подошел к синтезатору. Навис над Леной.

– Мы не в кружке кройки и шитья, Елена. Мы работаем. У нас есть аппаратура, которую нужно отрабатывать. У нас есть статус, который нужно подтверждать. Если я говорю, что песня нужна – значит, она нужна. Не хочешь петь – молчи. Играй подклад. Но играй так, чтобы я верил, что тебе страшно. Потому что, черт возьми, нам всем должно быть страшно!

Лена выдержала его взгляд. Не отшатнулась.

– Мне и так страшно, Морозов. За тебя страшно. Ты превращаешься в того, против кого мы играли.

– Играй, – жестко бросил он и вернулся к микрофону.

Тишина висела еще секунду. Тяжелая, ватная.

Потом Лена снова положила руки на клавиши.

– Три-четыре, – скомандовал Макс, не глядя на нее.

Музыка рванула с места.

На этот раз Лена дала звук. Злой, резкий, диссонирующий. Она вложила в аккорды всю свою обиду, всё свое разочарование. Орган *Vermona* завыл, как раненое животное.

– Отлично! – крикнул Макс, хотя сердце сжалось от боли. – Вот так!

Он подошел к микрофону вплотную. Губы почти касались металлической сетки.

Петь одному, без поддержки женского голоса, было труднее. Голос звучал голо, незащищенно. Но это придавало песне еще больше безнадежности.

> *Серые стены. Краска слоями.*

> *Воздух – бетон. Мы дышим камнями.*

Макс не пел. Он выплевывал слова. Он ненавидел эти стены. Стены лжи, которые сам возвел. Стены кабинета Лебедева. Стены подвала, ставшего бункером.

Агрессия текста, помноженная на личную драму, создавала чудовищную энергетику.

Гриша, чувствуя этот напор, начал играть жестче, агрессивнее, срывая струны. Толик ломал ритм сбивками, превращая барабанный бой в канонаду.

> *Мы молчим, как ягнята на бойне!* – заорал Макс в припеве, срывая связки.

Это был крик о помощи, замаскированный под рок-хит.

Он пел, глядя в темный угол подвала, стараясь не встречаться глазами с Леной.

Она играла, глядя только на клавиши. Механически, точно, но с такой холодной отстраненностью, словно ее здесь не было. Словно за органом сидел робот. Или фантом.

Финальный аккорд повис в воздухе, вибрируя фидбэком.

Макс заглушил струны ладонью. Дыхание сбилось, пот заливал глаза.

– Фух… – выдохнул Гриша, вытирая лоб рукавом. – Ну ты дал, Севка. Аж мурашки по коже. Злая вещь. Цепляет. Народ на концерте с ума сойдет.

Толик поправил очки, которые снова сползли на нос.

– Частотный спектр перенасыщен в середине, – прокомментировал он, возвращаясь в зону комфорта формул. – Но эмоциональное воздействие… Девять из десяти. Это хит, Макс. Однозначно.

– Записали? – спросил Макс, не оборачиваясь к Лене.

Виталик из своего угла поднял большой палец.

– Всё на пленке.

– Отлично. Следующая.

Макс наконец посмотрел на Лену.

Она сидела неподвижно. Руки на коленях. Она не смотрела на него. Она смотрела на выход.

В этот момент стало кристально ясно: музыка получилась. Ловушка для диссидентов готова.

Но из этой ловушки только что выпорхнула одна очень важная птица.

Лена больше не была с ним. Она была рядом, она нажимала клавиши, но она ушла.

Вышла из игры.

– Перекур пять минут, – хрипло сказал Макс, бросая гитару на стойку и направляясь к выходу, чтобы не видеть этого пустого, осуждающего взгляда.

Ему нужно было на воздух. Вдохнуть выхлопные газы Тверской, которые казались сейчас чище, чем воздух в этом проклятом, забитом ложью подвале.

Квартира в профессорской высотке на Ленинском проспекте напоминала библиотеку, в которой решили устроить винный погреб. Потолки терялись где-то в табачном тумане, стены от пола до лепнины были заставлены книжными шкафами. Тома Брокгауза и Ефрона соседствовали с подшивками «Иностранной литературы» и перепечатанными на машинке текстами, сшитыми в папки.