Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Макс стоял в темноте, сжимая гриф гитары. Руки дрожали. В ушах звенело.

– Она нас не убьет, – сказал он, и в голосе его слышалась счастливая улыбка. – Она нас теперь бояться будет.

– Что это было? – спросил Толик из темноты. – По осциллограмме это был прямоугольный импульс. Жесткое ограничение. Клиппинг. Но… по ощущениям…

– Что по ощущениям, Толик?

– По ощущениям… как будто меня ударило током. Но мне понравилось.

Виталик чиркнул спичкой. Огонек осветил его испуганное, но восторженное лицо.

– Слушай, Морозов… – прошептал он, глядя на остывающего монстра ЛОМО. – А ведь это звучало. Грязно, страшно… но круто. Как будто трактор полетел в космос.

– Это называется «овердрайв», Виталик. Перегрузка. Мы только что изобрели советский рок-н-ролл.

В коридоре послышались крики: «Света нет!», «Кто там балуется⁈», «Где комендант⁈».

– Валим, – скомандовал Макс. – Аппарат накрывай ветошью. Мы тут ни при чем. Мы просто… паяли приемник.

Они засуетились, пряча улики. Но главное было сделано.

Голос был найден. Теперь у них были зубы.

И когда Макс выйдет с этим звуком на сцену, мир уже не сможет сделать вид, что ничего не слышит.

Франкенштейн ожил. И он хотел петь.

Подвал изменился. Раньше он был пыльным склепом, где умирали старые парты и подшивки газет. Теперь он превратился в машинное отделение. В центре, на постаменте из кирпичей, гудел, как трансформаторная будка, усилитель ЛОМО. Его лампы светились зловещим оранжевым светом, наполняя сырой воздух запахом раскаленного металла и электричества.

Самодельные колонки – ящики из-под посылок с врезанными в них «кинаповскими» динамиками – дрожали от напряжения, даже когда никто не играл. Система «дышала». Фон переменного тока в пятьдесят герц висел в воздухе плотным, низким гулом, от которого вибрировала диафрагма.

Гриша сидел на стуле, обнимая свою болгарскую электрогитару «Орфей». Вид у него был скептический. Он привык к чистому, рафинированному звуку ресторанной аппаратуры, а этот монстр, собранный из мусора и палок, вызывал у него профессиональное недоверие.

– Убери фон, студент, – проворчал он, крутя ручку тона. – У меня от этого зудения пломбы выпадают. Это не аппарат, это электрический стул.

– Это не фон, Гриша. Это саспенс. Напряжение перед прыжком, – Макс стоял у микрофонной стойки (швабра, примотанная скотчем к стулу, с подвешенным капсюлем ДЭМ-4 м).

На его шее висела «ленинградка», теперь опутанная проводами и изолентой. Под ногой лежала пластмассовая мыльница – педаль фузза.

– Прыжком куда? В психушку? – Гриша дернул струну. Звук из колонок вылетел сухой, картонный. Без обработки «Орфей» звучал плоско. – Ну и что мы играем на этом металлоломе? Я предлагаю «Summertime». Гершвин. Благородно, проверено.

– Гершвина играют в каждом кабаке, – отрезал Макс. – А мы не кабак. Мы – голос улиц.

– Каких улиц? – хмыкнул басист. – Улицы Строителей?

– Улиц, на которых бьют фонари. Нам нужно что-то русское. Корневое. Но сыгранное так, как будто мы в Детройте.

Макс порылся в памяти Севы Морозова. Ему нужен был текст. Мощный, ритмичный, злой. Не про партию, не про любовь-морковь, а про экзистенциальную тоску русского человека.

Пазл сложился мгновенно.

– Есенин.

Гриша закатил глаза так, что остались одни белки.

– Опять… Березки, клены, «отговорила роща золотая»? Студент, я это играл на свадьбах тысячу раз. Пьяные слезы под баян. Ты хочешь играть романсы через фузз?

– Сергей Александрович Есенин был не нытиком, Гриша. Он был первым русским панком. Он кабаки разносил, с властью ссорился и жил на разрыв аорты. Мы вернем ему яйца.

Макс повернулся к Толику. Математик сидел за своей «установкой», готовый к вычислениям.

– Толик, забудь про вальс. Забудь про три четверти. Мне нужен тяжелый бит. Прямой, как рельса. Темп – девяносто. Но с оттяжкой. Представь, что ты забиваешь сваи. *Бум-Клэк. Бум-Бум-Клэк.*

Толик кивнул. Поправил очки.

Удар.

*БУМ.*

Жестяная банка и фанерный ящик, озвученные микрофоном, дали неожиданно плотный, «гаражный» звук. Гулкий, сырой.

*КЛЭК.*

Это был звук удара хлыста.

Ритм пошел. Он был вязким, тяжелым.

Макс нажал ногой на мыльницу.

Включился фузз.

Он ударил по струнам.

*ДЖ-Ж-Ж-Ж-А-А-Х!*

Гриша вздрогнул. Звук был грязным, шершавым, как наждачная бумага. Он заполнял собой все пространство, резонировал в груди. Это была не акустика. Это был рев зверя.

Макс начал играть рифф. Простой, на трех нотах, но агрессивный, нисходящий.

*Та-да-да-дам… Та-да-да-дам…*

– Гриша, вступай! – крикнул он сквозь шум. – Играй в унисон со мной! Жестко! Медиатором!

Басист колебался секунду. Его джазовая натура сопротивлялась этой примитивной агрессии. Но ритм Толика гипнотизировал, а рев гитары Макса требовал поддержки снизу.

Гриша ударил по струнам. Его бас зарычал, сливаясь с фуззом Макса в единый монолит.

Стена звука выросла до потолка.

Макс подошел к микрофону. Он не пел. Он читал. Низко, зло, чеканя каждое слово, как монету.

> *Мне осталась одна забава:*

> *Пальцы в рот – и веселый свист.*

> *Прокатилась дурная слава,*

> *Что похабник я и скандалист.*

Текст, знакомый каждому школьнику по хрестоматиям, вдруг сбросил с себя нафталин. Исчезла елейность. Осталась голая, злая правда.

Макс орал в дешевый микрофон, и мембрана захлебывалась от перегрузки, добавляя голосу металлического скрежета.

> *Ах! какая смешная потеря!*

> *Много в жизни смешных потерь.*

> *Стыдно мне, что я в бога верил.*

> *Горько мне, что не верю теперь.*

На припеве музыка взорвалась. Толик перешел на шестнадцатые доли по хай-хэту (банке из-под чая), создавая стену шума. Гриша начал играть слэпом, рвя струны.

Макс прыгал у микрофона. Его «ленинградка» выла, заводилась от фидбэка, создавая тот самый «воздух между нотами», но воздух этот был отравлен озоном и яростью.

> *Золотые, далекие дали!*

> *Все сжигает житейская мреть.*

> *И похабничал я и скандалил…*

> *Для того, чтобы ярче гореть!*

Последняя фраза прозвучала как выстрел.

Макс ударил по всем струнам и резко выключил громкость на гитаре.

Звук оборвался.

Осталось только тяжелое дыхание и звон в ушах. Лампы усилителя потрескивали, остывая.

Гриша сидел, опустив гитару на колени. Его лицо, обычно выражающее скуку или презрение, сейчас было растерянным. Он смотрел на Макса, как на человека, который только что на его глазах превратил воду в вино. Или в чистый спирт.

– Ты… – хрипло произнес басист. – Ты что с Есениным сделал, ирод?

– Я его оживил, – выдохнул Макс, вытирая пот со лба. – Скажи честно, Гриша. Качало?

Гриша медленно достал платок, промокнул лысину.

– Это не музыка, Севка. Это… драка. Кабацкая драка с применением арматуры.

– Но тебе понравилось.

Басист помолчал. Потом его губы тронула кривая усмешка.

– Знаешь… А ведь он бы одобрил. Серега-то. Он любил, когда громко. И когда страшно.

– Вот именно. Это не романс. Это русский блюз. Безнадежный и беспощадный.

Толик в углу поправил очки. Линзы запотели.

– Гармоническая структура примитивна, – констатировал он своим скрипучим голосом. – Три аккорда. Но энергетическая плотность… Зашкаливает. У меня пульс сто сорок. Это опасно для здоровья.

– Это и есть рок-н-ролл, Толик. Опасность для здоровья и душевного равновесия.

Дверь подвала приоткрылась. В проем просунулась голова Лены. Она пришла с работы, услышав грохот еще во дворе.

Она смотрела на них широко открытыми глазами. На дымящийся усилитель, на красного Макса, на обалдевшего Гришу.

– Вы что тут делаете? – спросила она шепотом. – Вас на третьем этаже слышно. Штукатурка сыплется.

– Мы репетируем, Лена, – Макс улыбнулся безумной улыбкой. – Мы нашли свой звук.

– Это не звук, – она вошла, морщась от запаха гари. – Это землетрясение. Если Златоустов это услышит, он вызовет милицию, пожарных и психбригаду одновременно.

– Пусть вызывает, – Гриша вдруг встал, повесил бас на плечо. В его глазах загорелся злой огонек. – А мы им еще Блока сыграем. «Двенадцать». В ритме марша смерти. Давай, студент. Еще раз. Со второго куплета. Мне там переход понравился.

Макс подмигнул Лене.

– Слышишь? Хаос требует продолжения.

Он нажал на кнопку мыльницы.

*КХ-Р-Р-Р-А-А-Х!*

– Поехали! «Дар поэта – ласкать и карябать»!

Подвал снова наполнился грохотом. Теперь они не сомневались. Есенин был с ними. И он был зол.

Это был «Советский грув». Тяжелый, как чугун, и горячий, как доменная печь. И он был готов выплеснуться наружу.

Коридоры Литинститута в этот час напоминали лабиринты кафкианского замка – гулкие, полутемные, пахнущие мастикой и застарелой канцелярской пылью. Студенты уже разошлись по общежитиям или пивным, преподаватели пили чай на кафедрах, обсуждая падение нравов.

Аркадий Златоустов шел быстро, чеканя шаг лакированными туфлями. Рядом, едва поспевая, семенил Семен Ильич – заместитель секретаря комитета комсомола по идеологии. Человек-функция, с лицом, словно вырубленным из серого картона, и глазами, в которых никогда не отражалось ничего, кроме инструкций.

– Семен Ильич, я вам со всей ответственностью заявляю, – горячо шептал Аркадий, наклоняясь к уху спутника. – Это не просто самодеятельность. Это притон. Спиртное, девицы, а главное – репертуар. Вы бы слышали эти звуки! Какофония. Подражание Западу в худшем его проявлении.

– Если там пьют, это милиция, – сухо заметил комсорг, поправляя значок с профилем Ленина на лацкане. – А если идеология… это к нам. Вы уверены, Златоустов? Морозов вроде тихий был.

– В тихом омуте, Семен Ильич, сами знаете, кто водится. Он там собрал банду. Какой-то лабух из ресторана, уголовного вида. Студент, отчисленный с мехмата за хулиганство. И аппаратуру притащили… ворованную, не иначе. Грохот стоит такой, что штукатурка сыплется. Это диверсия против учебного процесса.

Они свернули к лестнице, ведущей в подвал. Оттуда действительно доносился низкий, вибрирующий гул. Стены слегка дрожали.

Аркадий хищно улыбнулся. Сейчас он прихлопнет этого выскочку. Не в курилке, на словах, а официально. С протоколом, выговором и, дай бог, отчислением.

* * *

В подвале тем временем царила эйфория, смешанная с запахом горячей канифоли.

После третьего прогона «Есенина» лампы усилителя ЛОМО раскалились докрасна. Макс сидел на корточках, подкручивая настройки на педали-мыльнице, пытаясь добиться еще более «рваного» звука. Гриша, раскрасневшийся, прикладывался к бутылке с теплой водой (портвейн решили пока не открывать – работа пошла всерьез), а Толик что-то быстро вычислял на полях газеты.

Дверь распахнулась без стука.

В проем влетела Лена. Она была бледной, грудь высоко вздымалась от бега.

– Шухер! – выдохнула она, используя дворовый сленг, который в ее устах прозвучал как сигнал воздушной тревоги. – Сюда идут. Златоустов и Семен «Картонный». Будут с минуты на минуту.

Музыка в голове Макса оборвалась с визгом иглы, соскочившей с пластинки.

Секунда на осознание.

Если их сейчас накроют с включенным фуззом, орущим Есенина под «негритянские ритмы», – это конец. Аппаратуру конфискуют (как неучтенную), Гришу сдадут в вытрезвитель, Толика – в дурдом, а его и Лену – на партсобрание с последующим волчьим билетом.

– Отбой тревоги! – скомандовал Макс. Голос его лязгнул, как затвор. – Гриша, спрячь гитару в чехол! Нет, не успеешь… Просто сядь с умным видом и не дыши перегаром. Толик, убери банку! Достань учебник.

– А аппарат? – Виталик Радиола, который все это время следил за приборами, в ужасе смотрел на гудящего монстра. – Он же горячий! И фонит!

– Накрой его ватником! Быстро!

– Загорится же!

– Не успеет. Лена, ты за пульт… то есть за тетрадь. Пиши протокол.

– Чего протокол?

– Собрания кружка «Инженерная лира». Пиши, что угодно, лишь бы много букв.

Сам Макс рванул провода из гнезда самодельной педали. Сунул «мыльницу» в карман брюк. Провод воткнул напрямую в чистый канал.

Схватил отвертку, разобрал микрофонную стойку, превратив ее обратно в швабру и стул.

– Делаем лица попроще. Мы не рокеры. Мы – техническая интеллигенция.

Тяжелые шаги за дверью затихли. Повисла пауза.

Стук. Властный, хозяйский.

Дверь открылась.

На пороге стоял Аркадий. За его спиной маячила серая фигура комсорга. Златоустов окинул подвал победным взглядом, ожидая увидеть пьяную оргию и антисоветские плакаты.

Увидел он идиллическую, хоть и странную картину.

За столом, заваленным книгами и чертежами, сидел Толик в очках, что-то старательно записывая.

Гриша Контрабас с монументальным спокойствием протирал тряпочкой гриф бас-гитары, похожий на музейного реставратора.

Лена с серьезным видом диктовала что-то Максу, который с отверткой в руках ковырялся в недрах какой-то радиодетали.

В углу, накрытый старым ватником, тихо и зловеще гудел усилитель. От ватника шел легкий парок.

– Здравствуйте, товарищи, – Макс поднял голову, поправил очки. На лице – вежливое удивление. – Аркадий? Семен Ильич? Какими судьбами в нашу лабораторию?

Комсорг прошел внутрь, брезгливо оглядываясь. Потянул носом воздух. Пахло не спиртом, а озоном и жженой пылью.

– Поступил сигнал, Морозов, – скрипучим голосом произнес Семен Ильич. – Что здесь происходит нарушение общественного порядка. Шум. Непонятные звуки. Посторонние лица.

Он кивнул на Гришу. Басист медленно поднял тяжелый взгляд.

– Я не посторонний, начальник. Я консультант. Григорий Павлович. Филармония. Помогаю молодежи с настройкой акустических систем. На общественных началах.

Гриша произнес это с таким достоинством, что Семен Ильич невольно кивнул. Слово «филармония» действовало магически.

– А шум? – не унимался Аркадий. Он прошел в центр, заглядывая под столы в поисках бутылок. – Я сам слышал грохот! Словно здесь сваи забивали! Что это за «консультации» такие?

Макс встал, вытирая руки о тряпку.

– Аркадий, ты же поэт. Гуманитарий. Тебе простительно не знать тонкостей акустики. Мы тестируем экспериментальный усилитель для озвучивания поэтических вечеров. Пытаемся смоделировать индустриальные шумы. Для поэмы о Братской ГЭС.

– Какой еще ГЭС? – растерялся Златоустов.

– «Грохот стройки, ритм труда», – вдохновенно соврал Макс. – Мы ищем новый синтез слова и техники. Чтобы стихи о рабочем классе звучали не под лютню, а под мощь турбин. Вот, товарищ Анатолий рассчитывает резонансную частоту бетона.

Он указал на Толика. Тот поднял на комсорга глаза, увеличенные линзами в три раза, и выдал:

– Коэффициент нелинейных искажений на низких частотах превышает допустимые нормы ГОСТа, но мы работаем над демпфированием диффузора.

Семен Ильич моргнул. Научная терминология ввела его в ступор. Он ожидал увидеть гитары и портвейн, а увидел формулы и паяльники. Это было странно, но идеологически не подкопаешься. ГЭС – это хорошо. Стройка – это по-нашему.

– Аппаратура чья? – спросил комсорг, тыча пальцем в гудящий под ватником ящик.

– Списанная, – быстро ответил Макс. – Из кинотеатра. Восстанавливаем своими силами. Кружок «Умелые руки».

– Смотрите мне, – Семен Ильич подошел к усилителю. От ватника уже отчетливо пахло жареным хлопком. – С огнем не шутите. И с шумом… потише. Учебный процесс идет.

Он повернулся к Аркадию. В глазах комсорга читалось раздражение: «Выдернул меня из кабинета ради кружка радиолюбителей?».

– Идемте, Златоустов. Сигнал не подтвердился. Работает молодежь, к смотру готовится. А вы говорили – притон.

Аркадий побагровел. Он чувствовал ложь кожей. Он видел бегающий взгляд Лены, видел ухмылку на лице ресторанного лабуха. Он знал, что его водят за нос. Но доказательств не было.

– Но Семен Ильич! – воскликнул он. – Пусть они сыграют! Прямо сейчас! Пусть покажут этот их «ритм труда»!

Макс напрягся. Если включить сейчас – без фузза, на чистом звуке – это будет звучать убого. А если с фуззом – это будет рок, и никакой ГЭС не спасет.

– Мы не можем, – развел руками Макс. – Лампы перегрелись. Нужно остыть, иначе вакуум потеряем. Режим релаксации катода. Физика, Аркадий.

Семен Ильич махнул рукой.

– Хватит, Аркадий. Не мешайте людям. Пойдемте. У меня отчет по взносам не закрыт.

Комсорг развернулся и вышел.

Златоустов задержался на пороге. Он посмотрел на Макса. В этом взгляде была неприкрытая ненависть.

– Релаксация катода… – прошипел он. – Ну-ну. Смотри, Морозов. Физика – наука точная. Ошибешься в расчетах – током ударит. Насмерть.

– Я заземлился, Аркаша. Не переживай.

Дверь захлопнулась. Шаги стихли.

В подвале повисла тишина, нарушаемая лишь гудением перегретого трансформатора.

– Фу-у-ух… – выдохнула Лена, сползая по стене. – Я думала, всё. Сердце чуть не выскочило.

Гриша молча снял ватник с усилителя. Ткань дымилась.

– Еще бы минута, и мы бы тут пожар устроили, – проворчал он. – Ну ты и сказочник, студент. «Братская ГЭС»… Я чуть не заржал.

– Зато сработало, – Макс достал из кармана педаль, повертел её в руках. – Но это был первый звоночек. Аркадий не успокоится. В следующий раз он придет не с комсоргом, а с участковым. Или с ректором.

– И что делать? – спросил Толик, снимая очки и протирая их дрожащими руками.

– Выходить из подполья, – Макс решительно воткнул штекер обратно в гнездо. – Нам нужна легализация. Нам нужна сцена. И публика, которая нас защитит. Если мы станем звездами, нас тронуть побоятся.

– Звездами… – хмыкнул Гриша, откупоривая наконец бутылку портвейна. – Мечтатель. Ладно, давай сюда стакан, «инженер». За Братскую ГЭС надо выпить.

Макс посмотрел на закрытую дверь. Теперь это была гонка на время. Либо они успеют взорвать этот город своей музыкой, либо система пережует их и выплюнет.

– Лена, – спросил он. – Тот квартирник, о котором ты говорила… У художников. Это когда?

– Послезавтра. В субботу.

– Мы будем там. Готовь список гостей. Нам нужны не просто слушатели. Нам нужны те, кто создает слухи.

Он ударил по струнам. Усилитель, освобожденный от ватника, радостно рявкнул.

– Играем, товарищи. Режим релаксации отменяется.

Квартира на Котельнической набережной напоминала салон Анны Шерер, перенесенный в эпоху развитого социализма и пропущенный через фильтр богемного декаданса. Высокие потолки, теряющиеся в табачном дыму, тяжелые бархатные портьеры, глушащие шум города, и стены, увешанные картинами, за которые в Союзе художников могли дать не премию, а срок.

Здесь пахло дорогими французскими духами «Fidji», армянским коньяком и диссидентской фрондой.

Публика собралась пестрая. В глубоких креслах развалились бородатые художники в свитерах грубой вязки, цедящие дешевое «Ркацители» из хрустальных бокалов. На подоконниках, болтая ногами в импортных чулках, сидели музы поэтов и дочки дипломатов. В углу, у камина (фальшивого, но стильного), о чем-то жарко спорили два непризнанных гения.

Появление группы «Синкопа» вызвало легкое недоумение, переходящее в снобистскую насмешку.

Они выглядели как пришельцы. Гриша «Контрабас» в мятом концертном пиджаке тащилчехол с бас-гитарой, словно труп врага. Толик, сгибаясь под тяжестью рюкзака с томами энциклопедии и жестяными банками, походил на свихнувшегося туриста. Макс и Виталик волокли, отдуваясь, чугунное тело усилителя ЛОМО, накрытое старым пледом.

– Лилечка, это что за грузчики? – лениво поинтересовался парень в джинсовом костюме «Montana», стряхивая пепел на паркет. – Мы ждем джаз-банду, а не бригаду сантехников.

Хозяйка салона, Лиля – дама неопределенного возраста с мундштуком в зубах и глазами, видевшими все грехи Москвы, – махнула рукой.

– Это эксперимент, Жан. Леночка Ветрова просила. Говорит, новое слово. Пусть расставляются.

Макс не обращал внимания на шепотки. Он был занят коммутацией.

В углу гостиной, освобожденном от антикварного столика, сооружали алтарь электричества.

Усилитель водрузили на стул. Заднюю крышку сняли для охлаждения. Лампы, еще теплые после дороги, начали наливаться зловещим оранжевым светом.

Толик деловито расставлял свой «ударный сет»: том «Марксизма» – бочка, жестяная банка – хэт, фанерный ящик, набитый тряпками – малый барабан. К банке и ящику скотчем примотали микрофонные капсюли.

Публика наблюдала за этими приготовлениями как за аттракционом.

– Смотри, они сейчас будут вызывать дух Эдисона, – хихикнула девица с высокой прической. – Или варить суп в этой кастрюле.

Гриша, услышав это, лишь мрачно сплюнул в сторону (интеллигентно, в кадку с фикусом) и воткнул штекер баса в самопальный разветвитель.

– Готовы? – тихо спросил Макс, настраивая педаль-мыльницу.

– Всегда, – буркнул басист.

– Толик?

Математик поправил очки. Руки с карандашами замерли над книгами.

– Вектор задан.

Макс вышел вперед. Микрофонной стойки не было, микрофон держал в руке.

В комнате повисла тишина. Не уважительная, а выжидающая. Тишина, в которой слышно, как лопаются пузырьки в бокалах.

Макс окинул взглядом эти сытые, скучающие лица. Они ждали Окуджаву. Ждали тихой грусти под перебор. Ждали, что их будут развлекать.

«Сейчас мы вас развлечем. Так, что штукатурка посыплется».

– Сергей Есенин, – объявил он сухо. – «Исповедь хулигана». Электрическая версия.

Кто-то в углу фыркнул.

Макс ударил по ноге ногой. Включил фузз.

И ударил по струнам.

*КХ-Р-Р-Р-А-А-Х!*

В тесной комнате этот звук произвел эффект разорвавшейся гранаты. Он был плотным, физически осязаемым. Он ударил в грудь, заставил задребезжать хрусталь в серванте.

Снобистские улыбки стерло с лиц мгновенно.

Толик вступил с битом. Жестяная банка, усиленная электроникой, выдала резкий, пронзительный *Ц-с-с*, а удар по книге прозвучал как глухой выстрел в живот.

Гриша добавил басовую линию – вязкую, тягучую, с оттяжкой. Пол под ногами гостей завибрировал.

Макс начал читать.

Он не пел. Он выплевывал слова в ритм, ломая привычную мелодику стиха.

> *Не каждый умеет петь,*

> *Не каждому дано яблоком*

> *Падать к чужим ногам.*

Это было агрессивно. Это было грязно. Это было совершенно не по-советски.

Ламповый усилитель, работающий на пределе, искажал голос, добавляя ему металлического скрежета. Это звучало как трансляция из горящего танка.

Жан в джинсовом костюме выронил сигарету. Девица с прической вжалась в подоконник, закрыв уши руками, но не могла отвести взгляд.

Это был шок. Культурный нокдаун.

Они привыкли к бардам, к намекам, к фиге в кармане. А здесь фигу достали и ткнули ею прямо в лицо.

> *Вот оно, мое сердце, беги и слушай!*

> *Разве можно его не любить⁈*

На припеве группа разогналась. Макс включил «квакушку» (еще одна самоделка Виталика, управляемая ногой), и гитара завыла: *Уа-уа-уа!*

Гриша, поймав кураж, начал слэповать, дергая струны так, что они били о гриф с пулеметным треском. Толик превратился в размытое пятно – его карандаши крошили обложки энциклопедий, выбивая бешеный ритм.

В комнате стало жарко. Лампы ЛОМО грели воздух, запах канифоли смешался с запахом дорогих духов, создавая удушливую, пьянящую смесь.

Зрители больше не смеялись. Они были загипнотизированы. Энергия, прущая со сцены (из угла), ломала их защиту, их цинизм. Нога Жана начала дергаться в такт. Бородатый художник забыл про вино и смотрел на Макса, открыв рот.

Финальный аккорд.

Макс выжал из гитары последний визг фидбэка, позволил ему повисеть в воздухе секунду, терзая барабанные перепонки, и резко оборвал звук.

Тишина.

Звенящая, оглушительная тишина. Слышно только тяжелое дыхание музыкантов и гул остывающего усилителя.

Секунда. Две. Три.

Никто не хлопал. Люди сидели, оглушенные, пытаясь осознать, что это сейчас было. Галлюцинация? Теракт? Или искусство?

Первой захлопала Лиля. Медленно, гулко.

За ней – Жан. Он вскочил с кресла, опрокинув бокал.

– Брависсимо! – заорал он. – Это… Это фирма! Это же «Led Zeppelin», только по-русски!

И комнату прорвало.

Аплодисменты были не вежливыми, а неистовыми. Люди кричали, свистели. Кто-то лез обниматься.

– Как вы это делаете⁈

– Откуда звук⁈

– Есенин – рокер! Я знал!

Макс вытер пот со лба. Руки дрожали, но это была приятная дрожь. Сработало. «Испорченная» публика приняла вакцину.

Гриша стоял, гордо опираясь на бас, и принимал комплименты от дам, как должное. Толик протирал очки, пытаясь спрятаться за стопкой книг, но его уже хлопали по плечу, предлагая выпить.

Сквозь толпу к Максу пробился человек.

Высокий, седой, в вельветовом пиджаке, с лицом библейского пророка. В руках – трубка.

Толпа почтительно расступалась перед ним.

Макс узнал его. Не по фотографиям из учебников, а по портретам в ЦДЛ. Это был Мэтр. Один из тех шестидесятников, чьи стихи собирали стадионы. Голос эпохи.

Мэтр остановился напротив Макса. Окинул взглядом его самодельную гитару, дымящийся усилитель, мыльницу на полу.

– Интересно, – произнес он. Голос был глубоким, рокочущим. – Шумно. Грязно. Нагло.

Он затянулся трубкой, выпустив облако ароматного дыма.

– Мы в свое время орали на площади без микрофонов. Вы орете в розетку. Но нерв… нерв тот же.

Мэтр подошел ближе, наклонился к уху Макса.

– Юноша, это либо гениально, либо вам за это дадут срок за хулиганство. Грань тонкая.

– Мы постараемся балансировать, – ответил Макс, глядя прямо в глаза живому классику.

– Балансируйте. Но помните: канатоходцы долго не живут. Зато как падают… красиво.

Мэтр похлопал его по плечу и двинулся к выходу, оставив после себя шлейф дорогого табака и ощущение благословения.

К Максу подбежала Лена. Глаза её сияли ярче ламп усилителя.

– Ты видел? Видел, кто это был⁈ Он сказал, что это гениально!

– Он сказал, что нас могут посадить, – усмехнулся Макс, отключая шнур. – Но это одно и то же.

Он посмотрел на свою команду. Гриша уже разливал кому-то портвейн. Толик объяснял бородатому художнику принципы полиритмии на примере кубизма.

Они прошли боевое крещение. Они взяли этот бастион.

Теперь о них заговорят. Слухи поползут по кухням, по курилкам, по мастерским.

«Синкопа» родилась.

Но Макс знал: это только начало. Квартирник – это песочница. Впереди был настоящий враг – Система. И у Системы усилители были помощнее, чем старый ЛОМО.

– Сворачиваемся, – скомандовал он, чувствуя, как адреналин сменяется свинцовой усталостью. – Завтра репетиция. У нас всего одна песня. А нужен альбом.

За окном высотки горели рубиновые звезды Кремля. Они смотрели на город строго и холодно. Но в одном окне на Котельнической набережной сегодня зажегся огонь другого цвета.

Огонь электрического сопротивления.