Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

Дверь ресторана приоткрылась. Выглянул конферансье.

– Гриша! Выход через минуту! Ты где пропал?

– Иду! – рявкнул Контрабас.

Он повернулся к Максу. Взгляд стал жестким, деловым.

– Где вы сидите?

– Литинститут. Подвал. Вход со двора, спросить Толика.

– Завтра. В семь вечера. Приду со своим «веслом». Но предупреждаю, студент: если барабанщик будет кривой, я ему палочки в… уши засуну. И тебе гитару на голову надену. Я люблю профессионализм.

– Он не кривой. Он – калькулятор. Тебе понравится.

Гриша хмыкнул, поправил бабочку на шее.

– И еще. Портвейн с тебя. «777». Две бутылки. Без гонорара я не работаю.

– Будет портвейн.

– Смотри мне.

Басист развернулся и, не оглядываясь, нырнул обратно в тепло и свет ресторана. Дверь захлопнулась.

Макс остался один в темноте переулка. Холод пробирал до костей, но внутри было жарко.

Вторая деталь механизма найдена. Бас есть.

Осталось найти две бутылки портвейна и не дать этим двум гениям – математику и алкоголику – убить друг друга на первой репетиции.

Макс посмотрел на небо. Звезд не было видно из-за городской засветки, но он знал, что они там есть. И скоро одна из них загорится ярче других.

Он двинулся к выходу из переулка, насвистывая ту самую басовую линию Пасториуса.

Вечер переставал быть томным. Вечер становился ритмичным.

Ночная Москва семьдесят первого года была похожа на глубокий, темный океан, в котором редкие островки света лишь подчеркивали масштаб тишины. После душного, прокуренного воздуха «Праги» и наэлектризованной атмосферы радиостудии улица казалась глотком родниковой воды.

Макс и Лена шли по Новому Арбату – витрине советского модернизма. Высотки-книжки, днем казавшиеся серыми и казенными, сейчас, в темноте, превратились в светящиеся перфокарты. Широкий проспект был пустынен. Лишь изредка проносилось такси с зеленым огоньком, шурша шинами по идеально чистому асфальту, да вдалеке, как огромные ночные жуки, ползли поливальные машины, оставляя за собой мокрый, блестящий след.

Они шли молча. Лена куталась в легкий плащ – майские ночи еще дышали холодом. Она устала после смены, но домой не спешила. Рядом с этим странным парнем, в котором уживались наглость фарцовщика и мудрость профессора, ей было интереснее, чем в теплой постели.

– Значит, нашел? – нарушила она тишину, когда они свернули в переулки старой Москвы, где эхо шагов отлетало от стен купеческих особняков.

– Нашел.

– И как он?

– Живой. Пьет, конечно, как верблюд перед переходом через Сахару, но руки помнят всё.

Лена хмыкнула, поправляя ремешок сумочки.

– Ты понимаешь, что собираешь цирк шапито? Один – математик-аутист, который стучит по энциклопедиям. Второй – алкоголик-виртуоз, которого выгнали отовсюду, откуда можно выгнать. Третий – ты, поэт-недоучка с манией величия. И что вы будете играть? «Полет шмеля» на пустых бутылках?

Макс улыбнулся. Ему нравился этот скепсис. Он заземлял.

– Мы будем играть жизнь, Лен. А жизнь – это и есть цирк. Смотри…

Он остановился у чугунной решетки бульвара. Под ногами лежали тени от веток лип, похожие на венозную сетку.

– Музыка – это не ноты. Ноты может сыграть и шарманка. Музыка – это конфликт. Это спор.

– Спор кого с кем?

– Порядка и Хаоса. Вот Толик – это Порядок. Это сетка. Клетка. Жесткая структура. Если оставить только его, будет скучно. Будет марш. А Гриша – это Хаос. Это пьяный корабль, который болтает по волнам. Он хочет уплыть в атональность, в грязь, в свободу.

– И?

– И если их столкнуть лбами, возникнет искра. Толик будет держать Гришу, чтобы тот не упал, а Гриша будет расшатывать Толика, чтобы тот не превратился в робота. В этом напряжении, в этой борьбе и рождается драйв. Свинг. То самое чувство, когда сердце пропускает удар.

Лена посмотрела на него внимательно. В свете фонаря её глаза казались почти черными, бездонными.

– Ты так говоришь… Как будто формулу любви выводишь. А где во всем этом ты?

– А я – клей. Я тот, кто объяснит Хаосу, что Порядок ему нужен, чтобы оттолкнуться.

Они двинулись дальше. Вышли на набережную. Москва-река текла черно и густо, отражая редкие огни. Ветер с воды пах тиной и мазутом – запахом большого города.

– Знаешь, – тихо сказала Лена, глядя на воду. – Я ведь тоже искала этот… конфликт. На радио. Я слышу, как фальшивят народные артисты. Слышу, как мертвеет звук, когда его загоняют в рамки ГОСТа. Но я думала, что так и надо. Что профессионализм – это когда чисто и скучно. А ты сегодня показал, что грязь может быть красивой.

– Грязь – это фактура, – кивнул Макс. – Как зерно на кинопленке. Без него картинка пластиковая.

Они подошли к Крымскому мосту. Огромная стальная конструкция висела над рекой, легкая и мощная одновременно. Здесь было ветрено. Лена поежилась.

Макс, повинуясь инстинкту, который был у него и в двадцать первом веке, и сейчас, снял пиджак и накинул ей на плечи. Она не сопротивлялась. Пиджак пах его теплом и, совсем чуть-чуть, тем самым ресторанным дымом.

– Спасибо. А сам замерзнешь?

– Я горячий. Во мне сейчас адреналина на троих.

Они остановились у перил. Город лежал перед ними – спокойный, величественный, еще не испорченный рекламными щитами, еще не знающий пробок.

– Спой, – вдруг попросила Лена.

– Здесь?

– А почему нет? Никого нет. Только река. И я. Ты ведь обещал показать что-то не про «партию».

Макс посмотрел на неё. Она ждала. Не как критик, не как звукорежиссер, а как женщина, которая хочет поверить в чудо.

Гитара осталась в общежитии. Но музыка была внутри.

Он начал тихо напевать. Без слов. Просто мелодию.

Это была *«Fragile»* Стинга, но адаптированная, переосмысленная. Меланхоличная, тягучая, как эта река.

*Мм-м-м… Та-да-да…*

Он задал ритм, едва слышно щелкая пальцами. Щелчки были сухими, четкими, как тиканье часов в пустой комнате.

Мелодия поднималась и опускалась. Она была сложной, джазовой, с неожиданными полутонами, которые в 1971 году звучали как откровение.

Лена слушала, наклонив голову. Она ловила гармонию на лету. Её профессиональное ухо мгновенно выстроило аккорды.

И вдруг она вступила.

Тихо, в терцию. Её голос, чистый, лишенный эстрадного пафоса, вплелся в мелодию Макса идеально.

Она не знала мотива, но она чувствовала, куда он идет. Она предвосхищала поворот мелодии за долю секунды до того, как Макс его делал.

Это был резонанс.

Два голоса слились над ночной Москвой. Мужской – чуть хрипловатый, ритмичный, и женский – прозрачный, летящий.

Они стояли на мосту, два человека из разных миров, соединенные звуковой волной.

Макс почувствовал, как перехватило горло. Это было интимнее, чем секс. Это было полное совпадение частот.

Они допели фразу и замолчали одновременно.

Звук ушел, растворился в шуме ветра, но ощущение вибрации осталось в воздухе.

Лена смотрела на него широко открытыми глазами. В них было удивление и… испуг? Испуг от того, как легко и глубоко она впустила его в свое пространство.

– Это не советская песня, – прошептала она. – Так у нас не пишут. Слишком… лично. Слишком хрупко.

– Может, пора начать писать так?

– Это опасно, Сева. Такое не пропустят в эфир. Это музыка для кухни. Для двоих.

– Все великое начинается на кухне.

Макс осторожно коснулся её руки, лежащей на холодных перилах. Её пальцы были ледяными, но ладонь горячей. Она не отдернула руку.

– Ты странный, Морозов. Ты как будто упал с Луны. Знаешь такие вещи, которых знать не должен. Играешь ритмы, которых здесь нет. Смотришь на меня так, будто мы знакомы сто лет. Кто ты?

Макс смотрел на реку. Сказать правду? «Я продюсер из 2024 года, попавший в тело студента»? Она сдаст его в психушку, и будет права.

– Я просто тот, кто слышит, – ответил он, сжимая её пальцы чуть крепче. – И тот, кто искал именно тебя. Потому что без твоих ушей моя музыка – просто шум в голове.

Лена вздохнула, но в этом вздохе не было тяжести. Она приняла этот ответ.

– Ладно, пришелец. Веди меня домой. А то твой пиджак греет, но ноги уже не идут.

Они двинулись прочь с моста, в сторону общежития. Теперь они шли ближе друг к другу. Ритм их шагов синхронизировался.

*Цок-цок. Топ-топ.*

Макс чувствовал: сегодня он завербовал не просто звукорежиссера. Он нашел союзника. И, возможно, что-то большее.

Но впереди было самое сложное. Завтра в подвале встретятся Лед и Пламя – Толик и Гриша. И если Макс не удержит этот реактор, рванет так, что мало не покажется.

Но сейчас, в темноте весенней ночи, рядом с этой девушкой, он верил, что справится.

Музыка уже звучала. Осталось только сыграть её громко.

Подвал института встретил их тишиной, какая бывает только в бомбоубежищах или склепах. Здесь, под толщей бетона и старой кирпичной кладки, городской шум умирал, не долетая до пола. Лампочка под потолком, засиженная мухами, давала тусклый, желтушный свет, в котором пылинки кружились, как микроскопические планеты.

Толик был на месте. Он сидел на своем троне из списанных стульев, окруженный бастионами книг. Сегодня его установка претерпела модернизацию. К томам Большой Советской Энциклопедии добавилась пустая жестяная банка из-под индийского чая (в качестве хай-хэта) и фанерный ящик, набитый ветошью (том-том).

Математик нервничал. Он протирал очки краем свитера, то и дело поправляя стопки книг, выверяя их положение с геодезической точностью.

Дверь протяжно скрипнула, впуская в спертый воздух подвала запах перегара и дорогого табака.

На пороге возник Гриша «Контрабас».

В полумраке он казался огромным. Его фигура в пальто нараспашку заполняла проем. За спиной, в брезентовом чехле, висел инструмент, похожий на упакованное тело. Бас-гитару он не принес – принес акустический контрабас. «Дерево», как называли его лабухи.

Гриша шагнул внутрь, окинул взглядом помещение: горы хлама, паутина в углах и тощий очкарик, сидящий перед стопкой книг с карандашами в руках.

Лицо музыканта медленно налилось кровью.

Он развернулся к Максу, который закрывал дверь.

– Ты издеваешься, студент? – голос Гриши рокотал, как камнепад. – Я тащился через весь город с этой дурой на горбу, чтобы играть в каптерке? С кем? С этим… библиотекарем?

Он ткнул толстым пальцем в сторону Толика. Тот вжался в плечи, уронив карандаш.

– Это не библиотекарь, Гриша. Это ритм-секция.

– Ритм-секция? – Гриша сплюнул на пол. – Это цирк уродов! У него же вместо барабанов макулатура! Ты меня за идиота держишь? Я играл с Эдди Рознером! Я лауреат конкурса артистов эстрады шестьдесят пятого года! А ты мне подсовываешь банки из-под чая!

Он поправил лямку чехла.

– Всё. Концерт окончен. Я пошел. А ты, Севка, должен мне три рубля за такси и за моральный ущерб.

Гриша двинулся к выходу, сметая плечом воздух как ледокол.

Макс не сдвинулся с места, преграждая путь.

– А ты боишься, Гриша?

Басист замер. Навис над Максом горой.

– Чего?

– Боишься, что этот «библиотекарь» будет держать ритм ровнее, чем твой хваленый оркестр? Боишься, что на фоне его точности твоя лажа вылезет наружу?

В подвале повисла тишина. Толик перестал дышать.

Гриша сощурил заплывшие глазки. Желваки на его скулах заходили ходуном.

– Ты, щенок… Ты кого на понт берешь? Я ритм держал, когда ты еще в пеленки дул.

– Так докажи. Или стареешь? Руки дрожат, смычок падает?

Это был удар ниже пояса. Грубый, запрещенный прием. Но с такими людьми, как Гриша, дипломатия не работала. Их можно было взять только на «слабо».

Гриша с шумом выдохнул через нос. Сдернул с плеча огромный чехол.

– Ладно. – Он рывком расстегнул молнию. – Доставай свою балалайку, Морозов. Я сейчас тебе покажу «точность». А потом надену эту энциклопедию очкарику на голову.

Из чехла показался контрабас. Старый, потертый, местами со сколотым лаком, но благородный. Темное дерево, гриф, отполированный тысячами прикосновений. Гриша обнял его привычным жестом, как любимую, но сварливую жену.

Щелкнул шпилем, уперев его в бетонный пол.

– Что играем? Блюз? Свинг?

– Фанк, – сказал Макс, доставая свою «ленинградку». – Тональность Ми. Темп сто десять. Толик, дай бит. Прямой. Ровный. Как сердцебиение у покойника.

Толик, бледный как мел, поднял карандаши.

Макс кивнул.

*Клэк.* (Удар по тому «С»).

*Бум.* (Удар по тому «А»).

*Клэк. Бум. Клэк. Бум.*

Звук был сухим, коротким, лишенным эха. Это было похоже не на музыку, а на работу печатного станка. Но это было идеально ровно. Ни микросекунды отклонения.

Гриша поморщился, как от зубной боли. Для его джазовой души эта механистичность была оскорблением.

– Тьфу, робот Вертер… – проворчал он. – Ладно. Держись, математик.

Гриша дернул струну.

*Ду-ум.*

Глубокий, бархатный звук наполнил подвал, заставив вибрировать диафрагму.

Гриша начал играть. Сначала лениво, просто обозначая тонику. Он явно хотел показать, что делает одолжение.

Макс вступил на гитаре. Он начал играть «чес» – быстрый, ритмичный бой с глушением струн левой рукой. *Чики-ваки, чики-ваки.*

Картинка начала складываться.

Сухой стук карандашей Толика создавал жесткую сетку. Каркас.

Гитара Макса давала перкуссивную фактуру.

А контрабас…

– Гриша, гуляй! – крикнул Макс сквозь ритм. – Не сиди на тонике! Раскачивай!

И Гриша завелся.

Его пальцы забегали по грифу. Он перестал играть просто бас. Он начал играть контр-мелодию. Он отставал от бита на долю секунды – тот самый *laid back*, оттяжка, которая создает ощущение вальяжности, – а потом догонял его, врезаясь в сильную долю вместе с ударом Толика.

*Бум-шлеп-ду-ду-ду-Бум!*

Глаза Толика за линзами очков расширились. Он слышал эту «ошибку», это отставание Гриши, и его математический мозг пытался это компенсировать, но Макс знаком показал: «Держи ровно! Не подстраивайся!».

И Толик держал. Он был скалой, о которую разбивались волны Гришиного свинга.

В этот момент в подвале произошло чудо.

Две противоположности – абсолютный Порядок и абсолютный Хаос – встретились. И вместо того, чтобы уничтожить друг друга, они сцепились в единый механизм.

Возник Грув.

Тот самый, невидимый, но осязаемый дух музыки, который заставляет ногу топать помимо воли.

Гриша закрыл глаза. Его лицо, помятое и злое, вдруг разгладилось. Он начал что-то мычать себе под нос, раскачиваясь вместе с инструментом. Он забыл, что находится в подвале, что играет с дилетантами. Он просто ловил кайф от того, что мог играть быстро, сложно, грязно – так, как ему не давали в «Праге».

Макс улыбался, не переставая чесать ритм. Пот катился по лбу. Он видел: реакция пошла.

– Толик, сбивка! – скомандовал он.

Толик, повинуясь инстинкту, которого сам в себе не подозревал, выдал дробь по фанерному ящику и банке из-под чая.

*Тра-та-та-Дзынь!*

И они снова упали в яму ритма. Вместе. Синхронно.

Они играли минут десять. Без темы, без слов. Просто чистая энергия. Стены подвала, казалось, начали пульсировать. Пыль плясала в свете лампы.

Финал получился спонтанным. Макс резко заглушил струны. Гриша дал последний, низкий слайд вниз по грифу – *Ву-у-ум*. Толик поставил точку ударом по тому «А».

Тишина вернулась, но теперь она звенела в ушах.

Слышно было только тяжелое дыхание троих людей.

Гриша стоял, обняв контрабас, грудь его вздымалась. На лбу блестели капли пота. Он открыл глаза и посмотрел на Толика. Долго, внимательно.

Толик сжался, ожидая, что сейчас его будут бить.

– А ты ничего, очкарик… – хрипло произнес Гриша. – Стучишь, как дятел. В хорошем смысле. Я тебя сбить пытался три раза, а ты ни в какую. Железная у тебя… нервная система.

Толик робко улыбнулся, поправляя очки.

– Это не нервы. Это метроном в голове. Сто десять ударов в минуту.

Гриша хмыкнул, достал платок, вытер шею. Повернулся к Максу.

– Ну что, Морозов. Убедил. Качает. Странно, криво, бездуховно… но качает. Давно я так пальцы не разминал.

– Значит, работаем?

– Работаем, – Гриша полез во внутренний карман за фляжкой, но, вспомнив, что она пуста, досадливо крякнул. – Но условия мои остаются. Портвейн. И чтоб никаких «Ландышей».

– Никаких «Ландышей», – пообещал Макс. – Только хардкор.

– Чего? – не понял Гриша.

– Только настоящая музыка, говорю.

Гриша начал зачехлять инструмент.

– Ладно. Завтра в семь. Я бас-гитару принесу. Электричество нужно. И комбик найди, студент. А то меня за этими банками не слышно будет.

Он закинул чехол на плечо, посмотрел на свою новую «группу» – лохматого студента и испуганного математика – и вдруг усмехнулся, впервые по-доброму.

– «Синкопа», говоришь? Ну-ну. Посмотрим, как эта синкопа по мозгам ударит. Бывайте, гении подвальные.

Дверь хлопнула за его спиной.

Макс опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени.

– Сева… – тихо спросил Толик, собирая разбросанные карандаши. – А что, правда получилось?

– Правда, Толик. – Макс посмотрел на свои пальцы, снова сбитые в кровь. – Мы только что создали машину времени.

Он откинул голову назад, глядя на пятно сырости на потолке.

Механизм собран. Двигатель запущен. Теперь нужен был голос. Нужны были тексты, которые взорвут этот город.

И Макс знал, что напишет их. Прямо сегодня ночью. Потому что теперь ему было, для кого играть.

Глава 4

Проспект Калинина, прозванный в народе «вставной челюстью Москвы», сверкал стеклом и бетоном, нагло врезаясь в старую плоть арбатских переулков. Четыре дома-книжки стояли как раскрытые тома партийных съездов, отражая в витринах майское солнце и поток «Волг». Здесь был советский Бродвей, витрина социализма, где можно было купить дефицитные духи, посидеть в кафе «Метелица» и, если знать нужных людей, достать то, чего в СССР официально не существовало.

Макс шел по широкому тротуару, щурясь от бликов.

В кармане вельветового пиджака лежала отвертка и список, составленный на лекции по научному коммунизму. Список был коротким, но для семьдесят первого года фантастическим:

1. Электромагнитная катушка (высокоомная).

2. Разъем «джек» (или его подобие).

3. Усилитель (любой, хоть от радиоточки).

4. Динамик с живым диффузором.

Гриша «Контрабас» сдержал слово: он принес на репетицию бас-гитару. Но это была «доска» – цельнокорпусная болгарская «Орфей-Хеброс». Без подключения она звучала тише, чем комар, летящий в вате. Чтобы этот инструмент зарычал и начал раскачивать Толика с его математическим битом, нужно было электричество. Много электричества.

У магазина «Мелодия» толпился народ. Очередь за пластинками Кобзона и Магомаева змеилась вяло, но чуть поодаль, у входа в подземный переход, кипела настоящая жизнь. Здесь стояли кучками парни в джинсах «Rifle», с длинными волосами и бегающими глазами. Фарцовщики. Меломаны. Элита теневого рынка.

Макс безошибочно выцепил взглядом Жору Фиксу.

Тот стоял, прислонившись к мраморной стене перехода, и с видом скучающего лорда курил «Мальборо». На руке у него висел плотный полиэтиленовый пакет с ярким принтом – сам по себе предмет роскоши, стоящий трешку.

Вокруг Жоры крутился высокий, нервный парень в очках – явно аспирант или молодой инженер.

– Жора, ну помилосердствуй, – ныл инженер, теребя пуговицу на плаще. – Семьдесят рублей! Это же стипендия и ползарплаты. Отдай за полтинник.

– Уважаемый, – лениво цедил Жора, выпуская дым в потолок. – За полтинник ты можешь купить полное собрание речей Брежнева и наслаждаться тишиной. Это – «цеппелины». Третий альбом. Свежак. Из Лондона, еще туманом пахнет. На «Гобушке» его за сотню с руками оторвут, а я тебе, как родному…

Макс подошел ближе.

В пакете у Жоры действительно просвечивал конверт *Led Zeppelin III*. Тот самый, с вращающимся колесом внутри обложки.

Инженер колебался. В его глазах боролись жадность и страх голодной смерти.

– А он точно… фирменный? – с надеждой спросил покупатель. – Вдруг перепечатка? Югославия или, не дай бог, Польша?

– Обижаешь! – Жора сделал оскорбленное лицо, сверкнув золотым зубом. – Смотри картон! Смотри ламинат! Это Англия, мамой клянусь.

Макс встал за спиной покупателя и небрежно бросил:

– А матрицу смотрели?

Жора поперхнулся дымом. Инженер резко обернулся.

– Какую матрицу?

– Номер на сбеге дорожки, у «яблока», – пояснил Макс тоном эксперта из «Сотбис». – Жора, дай-ка глянуть.

Фарцовщик напрягся. Он узнал Морозова – того самого студента, который покупал у него струны. Но тогда это был лох, а сейчас взгляд у студента был такой… пронизывающий.

– Смотри, но руками не лапай, – буркнул Жора, неохотно вытягивая конверт из пакета.

Макс бережно достал виниловый диск. Тяжелый, черный, блестящий. Запах винила ударил в нос – запах настоящей музыки.

Он поднес пластинку к свету, ловя отражение на пустом поле в центре.

– Так… – протянул он. – Видите? Выцарапано *«Do what thou wilt»*.

– Чего? – испугался инженер. – Это брак?

– Это знак качества, – усмехнулся Макс. – Джимми Пейдж, гитарист, был фанатом Алистера Кроули. На первом тираже они вручную царапали цитаты из «Книги Закона». На перепечатках этого нет.

Он вернул пластинку Жоре.

– Это первый пресс, английский. *Atlantic Records*, 1970 год. Звук – жир. Если не возьмете вы, я сейчас пойду, займу у ректора и заберу сам. Семьдесят – это даром.

Глаза инженера загорелись фанатичным огнем. Сомнения исчезли.

– Беру! – выдохнул он, судорожно расстегивая портфель. – Вот, здесь сорок… и десятками… Жора, держи. Спасибо, друг!

Сделка свершилась за десять секунд. Счастливый обладатель «цеппелинов» растворился в толпе, прижимая пакет к груди как святыню. Жора пересчитал купюры, ловко спрятал их в карман и посмотрел на Макса уже с интересом.

– Ну, Морозов… – протянул он, цокнув языком. – Удружил. Я про эту надпись и сам не знал. Думал, просто царапина. Ты откуда такой умный выискался?

– Места знать надо, – уклончиво ответил Макс. – Жор, я тебе клиента подогрел? Подогрел. Теперь твоя очередь.

– Денег не дам, – сразу отрезал фарцовщик. – Я благотворительностью не занимаюсь.

– Деньги мне не нужны. Мне нужен мусор.

– Мусор? – Жора приподнял бровь.

– Мне нужен звукосниматель. Но не гитарный, их в природе нет. Мне нужны старые телефонные трубки.

– Трубки?

– Да. Капсюли. Там катушки хорошие. И еще… У тебя связи в кинотеатре «Октябрь» есть?

– Ну, допустим.

– Там наверняка списывают старую аппаратуру. Кинаповские динамики, усилители ламповые от проекторов. Они их на свалку выкидывают или спиртом протирают и забывают. Мне нужен один такой гроб. Любой. Горелый, ломаный – плевать. Главное – трансформатор и лампы.

Жора почесал нос, глядя на Макса как на сумасшедшего.

– Ты что, радиостанцию собираешь? «Голос Морозова»? Посадят ведь.

– Я собираю звук, Жора. Такой звук, что твои «цеппелины» закурят.

Фарцовщик хмыкнул. Ему нравился этот наглый блеск в глазах студента. В этом было что-то от самого Жоры – авантюризм.

– Ладно. Трубки есть у Витьки с АТС, он их мешками таскает. А насчет «Кинапа»… Есть у меня один знакомый киномеханик, он как раз жаловался, что у него в подсобке усилитель «ЛОМО» место занимает, спотыкается об него. Но это бандура килограмм на тридцать. Сам потащишь.

– Потащу. Даже зубами.

– И еще, – Жора прищурился. – Если ты такой знаток… У меня завтра партия «Битлов» приходит. «Abbey Road». Глянешь? А то мне кажется, мне поляки фуфло гонят под видом фирмы.

– Гляну. Расскажу даже, в каком году Пол Маккартни босиком ходил.

– Договорились.

Жора достал из кармана блокнот, чиркнул адрес.

– Дуй туда. Спросишь Михалыча. Скажешь, от Фиксы. Он тебе отдаст этот ящик за бутылку.

– За бутылку? – Макс поморщился. Бюджет трещал по швам.

– Не дрейфь. Скажешь, я занесу. Ты мне сегодня семьдесят рублей спас, я добро помню.

Макс взял листок. Это был билет в мир электричества.

– Спасибо, Жора.

– Бывай, эксперт. И это… – Жора окликнул его уже в спину. – Если реально что-то стоящее соберешь… позови послушать. А то скучно. Все одно и то же: «Yesterday», «Shmesterday»… Хочется чего-то, чтоб зубы сводило.

– Сведет, Жора. Обещаю. Пломбы выпадут.

Макс двинулся к метро, сжимая в руке заветный адрес.

Теперь предстояло самое сложное. Превратить груду металлолома, предназначенную для показа фильмов про ударников труда, в аппарат, способный качать фанк.

Франкенштейн ждал своего часа. И доктора Виталика с паяльником.

Каморка Виталика Радиолы напоминала внутренности огромного, вышедшего из строя робота. Полки ломились от мотков проводов, разобранных приемников «Спидола», ламп, похожих на стеклянные грибы, и плат с торчащими, как небоскребы, конденсаторами. Воздух здесь был густым, сизым от табачного дыма и сладковатого, едкого запаха горячей канифоли.

В центре этого хаоса, на единственном свободном пятачке стола, возвышалось Чудовище.

Это был списанный кинотеатральный усилитель «ЛОМО 90У-2», который Макс, надрывая спину, притащил от киномеханика Михалыча. Серый, металлический ящик весом в два пуда, пахнущий машинным маслом и пылью времен Хрущева.

Рядом лежали внутренности трех телефонных трубок – капсюли ДЭМ-4 м, добытые через связи Жоры.

Виталик сидел, сдвинув очки на лоб, и тыкал паяльником в недра Чудовища.

– Ты маньяк, Морозов, – бормотал он, вытирая пот со лба рукавом свитера. – Это же усилитель для кинопередвижки. Он рассчитан на то, чтобы орать на площади в колхозе «Заветы Ильича». У него на выходе сто десять вольт. Если пробьет на корпус – тебя убьет, и фамилии не спросит.

– Не убьет, если заземлить, – спокойно ответил Макс. Он сидел на табурете, рисуя на обрывке газеты схему. – Виталик, нам не нужен чистый звук. Нам нужно мясо. Выдирай предусилитель. Оставляй только оконечник.

– Вандал… – вздохнул технарь, но кусачками перекусил нужный провод. – Лампы 6П3С. Тетроды. Греются как утюги. Ты уверен, что хочешь пустить гитару напрямую в этот кипятильник?

Макс не ответил. Он был занят другим. Ему нужен был не просто громкий звук. Ему нужен был *Fuzz*. Тот самый «грязный», песочный перегруз, который сделал Джими Хендрикса богом. В 1971 году в СССР примочек не существовало. Их нужно было паять самому.

Схема *Fuzz Face* была простой: два транзистора, три конденсатора, пара резисторов. В оригинале стояли германиевые транзисторы.

– Толик, – позвал Макс.

Математик сидел в углу, на ящике с лампами, и читал учебник по сопромату.

– Я здесь.

– Мне нужно рассчитать смещение базы для второго транзистора. У нас советские МП39Б. Коэффициент усиления… ну, скажем, сорок. Напряжение питания – 9 вольт, от кроны. Какое сопротивление ставить в коллектор, чтобы рабочая точка была ровно посередине? 4,5 вольта?

Толик даже не взглянул на схему. Он на секунду закатил глаза под толстыми линзами, словно считывая данные с внутреннего экрана.

– Если бета сорок, а ток коллектора ты хочешь около миллиампера… – забормотал он скороговоркой. – При падении напряжения… Ставь 8,2 килоома. И подстроечник на 10 килоом, чтобы ловить температуру. Германий плывет от тепла.

– Понял. Виталик, ищи резистор на 8,2 кОм.

Виталик порылся в банке из-под леденцов «Монпансье», где вперемешку лежали тысячи полосатых деталей.

– Есть 8,2. И МП-шки есть. Шумные они, заразы. Шипеть будет как примус.

– Пусть шипит. Это не шум, это дыхание рока. Паяй.

Работа закипела.

Макс занялся звукоснимателем. Он взял свою «ленинградку», на которую временно решил поставить эксперимент.

Телефонный капсюль ДЭМ-4 м – штука грубая, но надежная. Макс безжалостно примотал его синей изолентой к деке гитары, прямо под струнами, ближе к подставке. Припаял экранированный провод, который Виталик выдрал из старого микрофона.

Выглядело это уродливо. Гитара с примотанной к ней черной шайбой и мотками изоленты напоминала жертву полевой хирургии.

– Франкенштейн, – констатировал Толик, оторвавшись от книги. – Эстетика разрушения.

– Эстетика функционализма, – поправил Макс. – Готово. Виталик, как там коробочка?

Виталик закончил последний пайку. «Примочка» представляла собой мыльницу (натуральную пластмассовую мыльницу за 12 копеек), внутри которой на весу, «пауком», висели детали. Из мыльницы торчали два гнезда и кнопка от дверного звонка.

– Собрал, – технарь подул на дымящееся олово. – Схема – бред сумасшедшего. Входное сопротивление низкое, выходное – высокое. Она будет срезать все верха.

– Так и задумано. Она должна резать уши, а не гладить их. Включай.

Наступил момент истины.

Огромный ЛОМО стоял на полу. Задняя крышка снята. Внутри, в темноте корпуса, начали медленно разгораться лампы. Сначала нити накала стали темно-вишневыми, потом оранжевыми. Пошел жар. Запахло горячей пылью.

– Анодное подаю… – предупредил Виталик, щелкая тумблером. – Отойдите. Если рванет электролит – мало не покажется.

Внутри усилителя что-то гулко щелкнуло. Послышался низкий, утробный гул: *У-у-у-у-у*.

Фон переменного тока. 50 герц.

– Фонит, собака, – поморщился Виталик. – Конденсаторы высохли.

– Нормально, – Макс взял гитару. – Шум – это жизнь.

Он воткнул штекер (самодельный, выточенный из латуни) в гнездо мыльницы. Другой шнур – в усилитель.

Нажал кнопку звонка на мыльнице.

Гул изменился. Он стал злее, выше. Появилось шипение, похожее на звук закипающего чайника. Германиевые транзисторы проснулись.

Макс поднес руку к струнам. Даже не коснувшись их, он почувствовал, как аппарат отозвался. Система была живой. Она реагировала на наводки тела.

Толик отложил книгу. Встал. Подошел ближе, завороженно глядя на светящиеся лампы.

– Акустическая обратная связь, – прошептал он. – Система переходит в режим самовозбуждения.

– Сейчас возбудимся, – кивнул Макс.

Он ударил по струнам.

Не аккорд. Просто открытая шестая струна. *Ми.*

*КХ-Р-Р-Р-А-А-У-У-М!*

Это был не звук. Это был удар кувалдой по листу железа.

Динамик ЛОМО, рассчитанный на голос диктора Левитана, выплюнул такую порцию искаженной, компрессированной ярости, что с полки Виталика посыпались гайки.

Звук был плотным, как кирпичная стена. Он был грязным, хрипящим, но в нем была невероятная мощь. Обычная акустическая гитара с телефонным датчиком, пропущенная через фузз и ламповый «конец», звучала как рев раненого тираннозавра.

Виталик отпрыгнул к стене, закрыв голову руками.

Толик стоял, не шелохнувшись, хотя очки съехали на нос.

Макс зажал аккорд *E7#9* – «аккорд Хендрикса».

*ДЖ-Ж-Ж-И-И-У!*

Звук завис в воздухе. Он не затухал. Лампы вошли в насыщение, создавая бесконечный сустейн. Нота перешла в визг – фидбэк. Гитара завелась от динамика. Макс повернулся корпусом, управляя этим визгом, меняя его тональность просто положением гитары в пространстве.

– Вырубай! – заорал Виталик сквозь рев. – Диффузор порвет!

Но Макс не вырубал. Он играл рифф. Простой, на одной струне.

*Та-да-да-ДАМ. Та-да-да-ДАМ.*

Это звучало чудовищно громко для маленькой каморки. Штукатурка сыпалась с потолка. Лампочка под потолком мигала в такт басам.

Это была чистая энергия. Электричество, которое наконец-то нашло выход.

Вдруг – *ЧПОК*.

Звук оборвался. Лампочка под потолком погасла. Каморка погрузилась в темноту, освещаемую лишь тускнеющим оранжевым светом ламп усилителя. Запахло паленой проводкой.

– Пробки… – тишина ударила по ушам больнее, чем звук. Голос Виталика дрожал. – Выбило пробки на всем этаже. Комендантша нас убьет.