Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

Жора достал связку ключей.

Долго возился с навесным замком, который сопротивлялся, как партизан на допросе.

– Заедает, зараза… Смазать надо.

Гриша отодвинул его плечом.

– Дай сюда.

Он взялся за дужку замка двумя пальцами. Просто нажал. Без ключа.

Замок жалобно хрустнул, но не поддался. Гриша хмыкнул, вставил ключ, повернул с легким усилием. Дужка отскочила.

– Механика, – удовлетворенно констатировал моряк. – Требует ласки.

Створки распахнулись.

Из темноты пахнуло сыростью, пылью, старой резиной и… дорогим парфюмом.

Странная смесь. Запах подпольного богатства.

Жора щелкнул выключателем. Под потолком загорелась тусклая лампочка Ильича.

Гараж был забит.

Машины здесь не было. Вместо нее – горы картонных коробок.

Блоки жевательной резинки *Pedro*. Джинсы *Montana*, сложенные стопками. Коробки с кассетами. Блоки сигарет.

Это был склад. Логово фарцовщика.

По стенам висели плакаты: *Led Zeppelin*, полуголая девица с календаря *Pirelli*, вымпел «Ударник коммунистического труда» (для маскировки).

– Ну вот… – Жора развел руками, стесняясь. – Апартаменты. Тесновато, конечно. И сыровато. Но зато своё.

Толик прошел внутрь. Потрогал стены.

– Кирпич. Толщина – в полтора. Звукоизоляция средняя, но если обшить яичными лотками – будет студия.

– Проводка? – спросил Макс.

– Сопли, – Толик глянул на скрутки проводов под потолком. – Но фаза есть. Заземление сделаем на ворота. Аппаратуру потянет. Если сварочный аппарат не включать.

Лена стояла у входа, прижимая к носу платок.

– Мальчики, вы серьезно? – голос её дрогнул. – Вы хотите здесь жить? Тут же… тут крысы. И холодно.

Макс подошел к ней. Взял за плечи.

– Лен, у нас нет выбора.

Он развернулся к парням.

– Слушайте сюда. Праздник кончился. Начались будни.

Он сел на коробку с джинсами.

– Ситуация следующая. Мы – дембеля. В паспортах штамп. Но прописки в Москве у нас нет, кроме как в общагах, откуда нас выперли. На работу нас не возьмут – «волчий билет» за исключение из комсомола. Через месяц участковый спросит: «На какие шиши живете, граждане?»

– Тунеядство, – мрачно кивнул Вадим. – Статья 209. До двух лет. Бродского за это судили.

– Именно, – Макс закурил. – Мы – паразиты. Элементы, чуждые советскому обществу. У нас два пути. Либо идти грузчиками в овощной, жить в подвале и спиваться. Либо…

Он обвел рукой гараж.

– Либо сделать этот бокс нашей крепостью. Мы не будем искать работу. Мы создадим её сами.

– Здесь? – Гриша пнул коробку с жвачкой. – Будем жевать резинку и торговать штанами?

– Нет. Мы будем делать музыку. Жора, аппаратура у тебя где?

Жора засуетился, начал растаскивать коробки в углу.

Под брезентом обнаружились сокровища.

Усилители. Колонки (самопальные, но огромные). Микшерный пульт.

И барабанная установка *Amati* (мечта любого лабуха), правда, разобранная.

– Я собирал, – гордо сказал Жора. – Для продажи. Но для вас… пользуйтесь.

Глаза Гриши загорелись. Он увидел бас-гитару. «Орфей». Болгарская доска, тяжелая, неудобная, но настоящая. Не лопата.

Толик уже копался в проводах, что-то бормоча про сопротивление и пайку.

– Это наш бункер, – сказал Макс. – Мы здесь будем жить, спать и играть. Дядя Вася за бутылку никого не пустит. Еду купим.

– А мыться? – спросила Лена практично.

– В Сандуны сходим. Или из ведра, как в армии. Мы привычные.

Макс встал.

– Вадим, на тебе – легализация. Узнай про фиктивное трудоустройство. Сторожами, дворниками, кем угодно. Лишь бы штамп в трудовой был. Чтобы менты не трогали.

Вадим поправил очки.

– Попробую. Есть знакомый в котельной. Виктор Цой… нет, это в Питере. В общем, найдем кочегарку.

– Жора, на тебе – сбыт. Кассеты должны расходиться. Нам нужны деньги на инструменты. Нормальные инструменты, а не эти дрова.

– Сделаем, – кивнул Фарцовщик. – Теперь, когда вы здесь, я могу писать прямо с живого звука. «Гаражный концерт». Это будет бомба.

Макс подошел к Грише и Толику.

– Ну что, бойцы? Готовы сменить казарму на гараж?

Гриша оглядел заваленный хламом бокс. Потянул носом сырой воздух.

– Нормально, – прогудел он. – Тесновато, конечно. Но зато без прапорщика. И акустика… камерная.

Толик уже нашел паяльник и канифоль.

– Жить можно. Если оптимизировать пространство, выкинуть это барахло, – он кивнул на джинсы, – то здесь влезет раскладушка. Или три.

Макс улыбнулся.

Вот оно. Начало.

Не стадионы. Не свет софитов.

Ржавый гараж в Марьиной Роще. Крысы под полом. Водка в стакане. И гитары.

Так начинали *Beatles* в Каверне. Так начинали все.

Они были на дне. Но это было их дно. Собственное.

– Лен, – Макс повернулся к девушке. – Тебе здесь делать нечего. Иди домой.

– Я останусь, – твердо сказала она. – Я помогу убраться. И… я принесла занавески.

Она достала из сумки сверток ткани.

– Чтобы уютно было. Хотя бы немного.

Макс посмотрел на нее. В этом белом плаще, среди коробок и грязи, она казалась ангелом, спустившимся в ад, чтобы сделать там евроремонт.

– Спасибо, Синичка.

Он подошел к воротам. Выглянул наружу.

Дядя Вася спал, сидя на покрышке. Шлемофон сполз на глаза.

Солнце клонилось к закату, окрашивая кирпичные стены гаражей в цвет сурика.

Москва затихала.

Но здесь, в боксе 42, жизнь только начиналась.

Макс закрыл створку ворот.

Темнота сгустилась, разбавляемая только желтым светом лампочки.

– Ну, – сказал он, сбрасывая парадный китель на ящик. – Приступаем к оборудованию позиции. Воробей, расчищай сектор обстрела. Шерман, налаживай связь.

– Есть! – гаркнули они в один голос, и эхо заметалось в тесном пространстве.

Они скинули кители.

Остались в тельняшках.

Три дембеля начали свой главный бой. Бой с тишиной, бытом и судьбой.

Гаражная эра группы «Синкопа» была открыта.

Вечер в Марьиной Роще наступал не так, как в центре. Здесь не зажигались парадные фонари, а сгущалась плотная, маслянистая тьма, разбавленная лишь редкими огнями в окнах пятиэтажек и фарами проезжающих грузовиков.

В боксе номер 42 жизнь перешла в фазу обустройства.

Гараж преобразился.

Горы коробок с джинсами и жвачкой были сдвинуты к дальней стене, образовав импровизированную перегородку. За ней – «склад» и спальная зона (три ватника, брошенные на деревянные паллеты).

Передняя часть гаража стала сценой.

Стены начали обрастать звукоизоляцией: Толик, проявив чудеса инженерной мысли, крепил к кирпичу старые матрасы, найденные тут же, и картонные ячейки из-под яиц, которые Жора где-то добыл в промышленных масштабах.

– Яичные лотки – это тема, – бормотал Шерман, прибивая очередной картонный квадрат. – Рассеивают звук. Эха не будет. Будет сухо, как в танке.

Посреди гаража стояла Она.

Ударная установка *Amati*. Красная, перламутровая, сияющая хромом стоек. Чешская мечта.

Жора сдувал с нее пылинки.

– Ребята, это святыне. Я за нее триста рублей отдал и две пары джинсов *Levi’s*. Берегите пластик.

Гриша ходил вокруг установки, как кот вокруг сметаны.

– Барабаны – это хорошо. А бас?

Жора полез в недра своего склада. Вытащил черный чехол из кожзама.

Расстегнул молнию.

На свет появилась бас-гитара «Орфей». Болгарская, формой напоминающая скрипку (копия *Höfner* Пола Маккартни, но сделанная топором). Тяжелая, с толстым грифом, но… электрическая.

Гриша взял её в руки. Пальцы, привыкшие к лопате и контрабасу, легли на струны.

– Бревно, – констатировал он. – Но увесистое. Если звучать не будет – можно использовать как весло или дубину.

Макс сидел на усилителе «Венец», настраивая свой «Франкенштейн». Он решил не менять его. Пока. Этот уродец был талисманом.

– Подключай, – скомандовал он.

Щелкнули тумблеры.

Загудели трансформаторы. В динамиках зашипело – звук оживающего электричества.

Лампочка под потолком мигнула, но выдержала.

В гараже стало жарко. Дышать было нечем – вентиляция не справлялась с табачным дымом и запахом пятерых человек, но открывать ворота было нельзя. Конспирация.

– Ну что, – Макс посмотрел на своих бойцов. – Попробуем?

Гриша дернул струну.

*БУМММ…*

Звук был низким, ватным, гулким. Он ударил в грудь, отразился от яичных лотков и застрял в ушах.

– Жирно, – одобрил Гриша.

Толик, севший за клавиши (старенький электроорган «Юность», тоже из запасов Жоры), нажал аккорд. Пронзительный писк перекрыл гудение.

– Высокие режут. Надо фильтр паять, – тут же поставил диагноз Шерман.

– Играем, – сказал Макс. – Что-нибудь простое. Квадрат. Ля-минор. Ритм – четыре четверти. Жестко.

Воробей (Санька остался в части, но его дух был здесь) не хватало. За барабаны сел сам Макс – временно, пока не найдут ударника.

– Раз, два, три, четыре!

Удар по тарелке.

*Тс-с-с!*

Бас вступил.

*Тум-тум-тум-тум…*

Клавиши дали подкладку.

И Макс, перехватив гитару, врезал по струнам.

*КХХХ-ААА!*

Звук в тесном кирпичном мешке был чудовищным. Он давил на перепонки, вибрировал в зубах. Это было не похоже на звук на плацу. Там он улетал в небо. Здесь он концентрировался, сгущался, становился плотным, как бетон.

Гаражный рок.

Грязный, сырой, честный.

Они играли минут пять. Просто джемовали, ловя друг друга, вспоминая, как это – играть не в голове, а руками.

Гриша рычал от удовольствия, терзая толстые струны «Орфея». Толик качался над «Юностью», входя в транс.

Макс чувствовал, как энергия возвращается.

Они – машина. Ржавая, скрипучая, но мощная.

Внезапно в железные ворота что-то ударило.

*БАМ! БАМ! БАМ!*

Музыка оборвалась.

Все замерли.

Менты?

Дядя Вася сдал?

Гриша положил бас, взял монтировку. Макс жестом остановил его.

Подошел к воротам.

– Кто?

– Кончай ночевать! – раздался сиплый голос сторожа. – Вы там чё, железо пилите? Или чертей вызываете? У меня стакан на столе скачет!

– Репетируем, отец! – крикнул Макс.

– Репетируйте тише! – проорал Вася. – А то крысы сбегут, мне жрать нечего будет! И это… налейте похмелиться, трубы горят!

Макс выдохнул. Рассмеялся.

– Жора, налей ветерану.

Жора, бледный как полотно, метнулся к двери с бутылкой.

Конфликт исчерпан.

Они сели на ящики. В ушах звенело.

Лена, сидевшая в углу на стопке джинсов, хлопала в ладоши. Беззвучно.

– Это было… громко, – сказала она. – Но круто. Энергетика бешеная. Только вокал не слышно.

– Микрофоны нужны нормальные, – сказал Толик. – И пульт.

Макс закурил.

– Будет пульт. Будет всё.

Он посмотрел на часы. Почти полночь.

Эйфория встречи прошла. Наступила усталость.

И понимание того, в какой заднице они находятся.

– Так, – Макс стал серьезным. – План действий.

Все повернулись к нему.

– Первое. Легализация. Вадим, завтра с утра дуй в котельную. Или в дворницкую. Нам нужны трудовые книжки. Любая работа, где не надо появляться каждый день. Сутки через трое – идеально.

– Понял, – кивнул Вадим. – Сделаю.

– Второе. Инструмент. – Макс кивнул на «Орфей». – Это дрова. Нам нужен нормальный аппарат. Жора, сколько у нас денег в кассе?

– Четвертак есть. И еще товар.

– Ищи «Fender». Или хотя бы хорошую «Musima». И барабанщика ищи. Нам нужен человек-мотор. Типа Воробья, только злее.

– Спрошу у джазистов, – записал Жора в блокнот.

– Третье, – Макс посмотрел на Лену. – Репертуар. Мы не можем играть то, что играли в институте. И не можем играть то, что играли в стройбате. Нужно что-то новое. Смесь.

– Смесь чего? – спросил Гриша.

– Бетона и асфальта. Армейской злости и московской тоски. Тексты нужны. На русском. Про нас. Про то, как мы здесь живем.

– Соцреализм? – усмехнулся Толик.

– Грязный реализм, – поправил Макс. – Мы будем петь про подвалы, про гаражи, про пустые бутылки и про то, как хочется орать, когда вокруг тишина.

Он встал.

– И последнее. Мы переходим на осадное положение. Из гаража выходим только по крайней необходимости. Спим здесь. Едим здесь. Пишем альбом.

– Прямо здесь? – Лена обвела взглядом сырые стены. – Студию?

– Да. «Garage Days». Так и назовем.

Вадим встал, отряхивая брюки.

– Мне пора. Метро скоро закроется. Лен, тебя проводить?

– Да, – она поднялась. Подошла к Максу.

В тусклом свете лампочки её глаза блестели.

– Ты остаешься?

– Я должен, – сказал он. – Я дежурный по роте. Роте рок-н-ролла.

Она коснулась его руки.

– Ты сумасшедший, Морозов. Но я в тебя верю. Только не замерзните тут.

– Не замерзнем. У нас есть «козел» и музыка.

Вадим, Жора и Лена ушли.

Скрипнула калитка в воротах.

Они остались втроем.

Три дембеля в железной коробке посреди огромного спящего города.

Макс запер засов. Повесил еще и цепь для надежности.

Отрезанный ломоть.

Гриша расстелил ватники на паллетах.

– Ну что, пехота. Отбой?

– Какой к черту отбой, – Толик уже снова лез в недра усилителя с отверткой. – Я придумал, как убрать фон. Надо перепаять землю.

– А я жрать хочу, – Гриша достал из пакета батон и банку кильки. – Ужин туриста.

Макс сел на пол, прислонившись спиной к басовому комбику.

Достал блокнот.

В голове крутился ритм. Тот самый, из поезда.

*Тум-ц-та.*

И слова.

*'В гараже пахнет маслом и пылью…*

*Мы сбежали сюда, чтобы не стать былью…*

*Стены давят, но это броня…*

*Этот город боится тебя и меня…'*

Он писал быстро, почти не задумываясь.

Ручка царапала бумагу.

Гриша чавкал килькой. Толик матерился на транзистор.

Было холодно, сыро и неуютно.

Но Макс был счастлив.

Потому что это была Свобода.

Настоящая. Без заборов и приказов.

Свобода творить в крысиной норе, зная, что рано или поздно этот звук взорвет мир.

Он дописал куплет. Поставил точку.

Посмотрел на друзей.

– Эй, бродяги.

– Чё? – отозвался Гриша с набитым ртом.

– Мы сделаем их. Всех сделаем.

Гриша проглотил кусок, рыгнул и показал большой палец.

– Однозначно.

Толик не обернулся, но кивнул.

Лампочка под потолком мигнула и погасла. Перегорела.

В гараже наступила темнота.

Но никто не испугался.

В темноте музыка слышна лучше.

Глава 16

Центр Москвы, переулки Арбата. Здесь пахло не сиренью, а вековой пылью, жареной картошкой и сыростью подворотен.

Узкая дверь в стене старинного особняка, обитая рваным дерматином. Над дверью – тусклая лампочка в проволочной сетке. Вниз вела крутая бетонная лестница, стертая миллионами шагов.

Спуск в преисподнюю.

С каждым шагом воздух становился гуще, жарче. Запахло угольной гарью, серой и дешевым табаком.

Внизу, в полумраке, освещенном лишь красными отсветами из приоткрытых топок, гудели трубы. Манометры дрожали стрелками, показывая давление в артериях города.

Котельная. Сердце системы. И убежище для тех, кто в эту систему не вписался.

В углу, за столом, заваленным книгами и пустыми бутылками, сидел Хозяин.

Петрович.

Кочегар-философ. Человек без возраста, с бородой лопатой и глазами библейского пророка, уставшего от чудес. На нем – тельняшка, прожженная искрами, и ватные штаны. В руках – томик Камю. Рядом – эмалированный чайник, из носика которого пахло отнюдь не заваркой.

Вадим шагнул вперед, поправляя очки.

– Привет, Петрович. Привел пополнение.

Пророк оторвался от экзистенциализма. Тяжелый взгляд из-под кустистых бровей пробуравил вошедших.

Трое. Бритые затылки, парадные кители с чужого плеча (или свои, но уже неуместные здесь), в глазах – смесь наглости и усталости.

– Стройбат? – голос Петровича звучал как скрежет лопаты о бетон. Глухо, басовито.

– Дембеля, – кивок Макса.

– Тунеядцы?

– Пока нет. Но участковый уже точит карандаш.

– Понимаю. Статья 209. Бич божий для свободной личности.

Петрович закрыл книгу. Отхлебнул из чайника прямо через носик.

– Работа у нас простая. Кидай и кидай. График – сутки через трое. Зарплата – слезы. Зато времени для размышлений – вагон. Плюс тепло, крыша и портвейн. Вопросы?

– Лопаты свои или казенные? – вопрос Гриши. Моряк смотрел на топку с профессиональным интересом.

– Казенные. Но черенок придется полировать мозолями.

Кочегар встал. Подошел к стене, где висел график дежурств.

– Места есть. Зима прошла, «подснежники» разбежались по экспедициям. Мне нужны двое. Крепкие. Уголь – не бумага, он весит.

Взгляд Петровича остановился на Толике.

– Ты хлипкий. Очки разобьешь. Тебе в кочегары нельзя.

– Я электрик, – Толик поправил изоленту на дужке. – Могу проводку починить. И паять умею.

– Паять… – Петрович задумался. – В детском саду, тут рядом, сторож нужен. Ночной. Там тихо, тепло, и розетки есть. Иди к заведующей, скажи – от Петровича. Возьмет. Будешь детей от кошмаров охранять.

Взгляд вернулся к Максу и Грише.

– А вы двое – по фактуре подходите. Но прежде чем трудовую марать, ответьте на один вопрос.

Экзамен. Входной билет в касту отверженных.

– Зачем вам это? Не деньги, не карьера. Зачем лезть в подвал?

– Чтобы не врать, – ответ Макса мгновенный.

– Кому?

– Себе. И ритму. На поверхности слишком шумно. Там надо маршировать. А здесь можно играть свое.

Петрович усмехнулся в бороду.

– Ритм… Это хорошо. Здесь ритм задает огонь. Если собьешься – котел остынет, жильцы нажалуются, придет начальник ЖЭКа и выгонит. Уголь любит темп.

Кочегар указал на кучу антрацита в углу. Из нее торчала совковая лопата.

– Покажи класс, служивый.

Макс скинул китель. Остался в тельняшке.

Подошел к куче.

Рука легла на черенок.

Знакомая тяжесть. Дерево, отполированное чужими ладонями.

Два года он держал этот инструмент как оружие, как проклятие, как спасение.

Теперь это – пропуск в свободу.

Вдох.

Удар.

Лопата врезалась в черный, блестящий уголь с характерным хрустом.

Рывок.

Замах.

Уголь влетел в открытое жерло топки веером, ровно, без пыли.

*Шррр… Бха!*

Огонь внутри взревел, принимая жертву.

Макс вошел в ритм.

*Раз-два-взяли.*

Тело помнило. Мышцы работали сами.

Гриша смотрел, одобрительно кивая.

Петрович наблюдал минуту. Потом кивнул.

– Годится. Почерк есть. Сразу видно – мастер спорта по земляным работам.

Кочегар вернулся к столу. Достал из ящика бланки заявлений и чернильницу.

– Пишите. «Прошу принять на должность оператора котельной…» Звучит гордо. Почти как оператор ЭВМ, только вместо кнопок – уголь.

Ручки скрипели по дешевой бумаге.

В трудовых книжках появились фиолетовые печати.

Штамп.

«Принят».

Теперь они не тунеядцы. Не паразиты.

Они – рабочий класс. Гегемон.

Опора строя.

И одновременно – его главная угроза. Потому что нет никого свободнее человека, которому нечего терять, кроме своей лопаты.

– С первой зарплаты – простава, – буркнул Петрович, убирая документы в сейф (железный ящик из-под патронов). – И это… гитары сюда не таскать. Тут сыро. Инструмент сдохнет.

– У нас база есть. В гараже, – сказал Макс, вытирая руки ветошью. – Здесь мы будем только жечь.

– Жечь – это правильно. Главное – не сгореть.

Выход на улицу.

После полумрака котельной солнце резануло по глазам.

Воздух казался пресным.

Но в кармане лежала книжка с печатью. Охранная грамота.

Теперь любой мент, остановивший их на улице, пойдет лесом.

«Где работаешь?» – «В котельной. Тепло даю людям».

Вопросов не будет.

Гриша расправил плечи.

– Ну что, кочегары. Смена сдана. Теперь – в гараж. Там другая топка.

Толик поправил чемоданчик с инструментами.

– Мне в сад. К заведующей. Надеюсь, там розетки на 220, а не на 127. Мне паяльник мощный нужен.

Они разошлись.

Поколение дворников и сторожей пополнилось тремя новыми бойцами.

Москва продолжала жить своей жизнью – спешить, торговать, стоять в очередях.

А под землей, в топках и подвалах, уже разгорался другой огонь.

* * *

Гараж номер 42 больше не напоминал склад фарцовщика. Он напоминал рубку подводной лодки после боя.

Стены, обшитые картонными лотками из-под яиц и старыми коврами, глушили любой звук. Если хлопнуть в ладоши – хлопок умирал мгновенно, без эха. Сухой, мертвый акустический вакуум.

Идеально для записи.

В центре, среди нагромождения проводов, сидел Толик.

Шерман.

Теперь он оправдывал свою кличку. Вокруг него громоздились железные корпуса приборов, разобранные радиолы и мотки кабеля.

В воздухе висел сизый дым канифоли и плавящейся изоляции.

Паяльник в руке Толика дымился, как сигарета.

Он колдовал.

На верстаке лежал монстр.

Микшерный пульт.

Не заводской «Электроника», который стоил как самолет и звучал как ведро.

Самопал.

Корпус – от старого чемодана. Фейдеры (ползунки громкости) – выпилены из эбонита вручную. Внутри – схемы, выпаянные из телефонных станций, списанных приемников и, кажется, даже из танка (Гриша приволок какие-то блоки со свалки).

– Ну как? – Жора с опаской заглянул через плечо инженера. – Не рванет?

– Не должно. – Толик не отрывался от пайки. – Тут предусилители на германиевых транзисторах. Звук будет мягкий, «песочный». Как у *Doors*. Только грязнее.

Рядом, на полу, Макс возился с «Франкенштейном».

Гитара требовала апгрейда.

Телефонные капсюли свое отслужили. Нужен был нормальный звукосниматель.

Гриша притащил магнит от динамика и моток медной проволоки, смотанной с трансформатора.

– Мотай, Сев. Виток к витку. Пять тысяч витков. Руки отвалятся, зато индукция будет – закачаешься.

Макс мотал. Пальцы ныли, глаза слезились.

Это был настоящий крафт. Не купить в магазине. Сделать самому. Вложить в каждый виток свою злость и надежду.

В углу Лена резала поролон.

Ей поручили делать ветрозащиту для микрофонов.

Микрофоны тоже были сборные: корпуса от МД-200, начинка – от импортных слуховых аппаратов (снова связи Жоры).

– Готово! – Толик отложил паяльник. Дунул на остывающее олово.

Он поднял «пульт». Тяжелый, уродливый ящик с торчащими ручками.

– Включаем.

Кабель питания воткнут в розетку.

Щелчок тумблера.

Красный диод загорелся.

Стрелки индикаторов (снятые с вольтметров) дернулись и замерли на нуле.

Тишина. Дыма нет.

– Работает, – выдохнул Шерман. – Теперь тест звука.

Макс подключил гитару.

Не напрямую в пульт.

Между гитарой и пультом легла маленькая металлическая коробка. Педаль.

*Fuzz.*

Толик собрал ее вчера. Схема простая, но капризная. Два транзистора, конденсатор и батарейка «Крона».

Корпус – мыльница, обклеенная фольгой (для экранировки). Кнопка – от дверного звонка.

Макс нажал ногой на мыльницу.

Удар по струнам.

*ДЖЖЖЖЖЖ!!!*

Звук разорвал тишину гаража.

Это был не просто перегруз. Это была бензопила, грызущая лист железа.

Сустейн (длительность звучания) был бесконечным. Нота висела в воздухе, обрастая обертонами, переходя в свист, в вой, в скрежет.

Гриша, сидевший на ящике, чуть не упал.

– Мать честная… Это что за зверь?

– Это «Фузз-Машина Шермана», – гордо сказал Толик. – Ограничение сигнала по амплитуде. Квадратная волна. Чистый яд.

– Яд… – Макс тронул струны. Звук отзывался на малейшее движение. Гитара стала живой, нервной. – Это то, что надо. Звук котельной. Звук подвала.

– А барабаны? – спросил Жора. – Как писать барабаны? Микрофонов всего два.

– Один в бочку, – скомандовал Толик. – Второй – сверху, над установкой. «Оверхед». Получится объем. Гаражный объем. Яичные лотки уберут лишний звон, останется только «мясо».

Дверь приоткрылась. Вошел Вадим.

Он принес еду – батон, кефир и колбасу «Чайную».

– Ну вы тут и надымили… Как в газовой камере.

Увидел пульт. Увидел горящие глаза друзей.

– Получилось?

– Вадик, мы построили звездолет, – сказал Макс. – Из говна и палок, но он полетит.

Толик начал крутить ручки на пульте.

Шуршание, треск, потом – чистый канал.

– Микрофон раз. Раз-два. Проверка.

Голос из колонок звучал сухо, близко. Как будто говорили прямо в мозг.

– Писать будем на «Комету». Я перепаял вход. Скорость 19. Пленка – тип 6, свежая. Жора не пожалел.

Макс встал к микрофону.

– Ладно. Техника готова. Теперь главное. Музыка.

Он посмотрел на Гришу.

– Ты бас настроил?

– Обижаешь. Струны выварил. Звенят как рояль.

– Я за барабаны, – сказал Макс. – Пока никого нет, буду стучать сам. Запишем ритм, потом наложим гитару и голос. Перезаписью. Качество упадет, шумы вырастут, но…

– Но это будет стена звука, – закончил Толик. – Фил Спектор отдыхает.

Макс сел за установку *Amati*.

Красный пластик, сияющий хром.

Нога легла на педаль бочки.

*БУМ!*

Сухой, плотный удар. Лотки на стенах сработали – эха ноль. Только удар в грудь.

Рабочий барабан.

*КЛЭП!*

Резкий, хлесткий.

– Пишем, – скомандовал Макс. – Трек первый. «Бетонное небо».

Толик нажал кнопку «Запись» на магнитофоне. Бобины дрогнули и пошли вращаться.

Красный глаз индикатора замигал.

В гараже повисла тишина, нарушаемая только шуршанием ленты.

Макс ударил палочками.

*Раз… Два… Три… Четыре…*

Ритм пошел.

Простой. Примитивный.

*Бочка-малый. Бочка-бочка-малый.*

Но с такой оттяжкой, с такой злостью, что, казалось, гараж сейчас начнет пульсировать, как живое сердце.

Гриша вступил на басу.

*Тум-тум-тум…*

Рифф был монотонным, гипнотическим.

Толик следил за стрелками. Уровень на пределе. Красная зона.

Перегруз.

– Пусть клиппует! – крикнул Макс, не переставая стучать. – Пусть зашкаливает! Нам нужна грязь!

Лента мотала метры истории.

В душном, прокуренном боксе, обитом мусором, рождался новый жанр.

Не копирование Запада. Не ВИА.

Это был звук советского подполья. Звук людей, которые привыкли выживать в бетоне и делать чудеса из ничего.

Кулибин из ЖДВ, кочегар из стройбата и моряк с ледокола создавали свой ответ *Pink Floyd* и *Sex Pistols* одновременно.

Когда запись ритм-секции кончилась, Макс, мокрый от пота, вылез из-за барабанов.

– Фух…

– Нормально, – Толик остановил пленку. – Шум есть, но он в тему. Как дождь.

– Теперь гитара.

Макс взял «Франкенштейна». Включил «фузз».

– Включай запись. Поверх.

Вторая дорожка.

Наложение.

Технология, доступная только студиям «Мелодии», была реализована в гараже с помощью двух магнитофонов и паяльника.

Гитара легла на ритм, как асфальтовый каток.

Ревело. Скрежетало.

Лена сидела в углу, обхватив колени.

Она видела, как меняются их лица.

Они не были просто музыкантами. Они были шаманами.

Они вызывали духов.

И духи приходили.

Три часа ночи. Время, когда город умирает, а в гаражах просыпается нечисть. Или искусство.

Воздух в боксе номер 42 можно было резать ножом и продавать как брикеты для розжига. Смесь табачного дыма «Примы», паров канифоли, человеческого пота и запаха раскаленных ламп усилителя создавала атмосферу газовой камеры.

Вентиляция не справлялась.

Узкая щель под потолком была забита ветошью (чтобы звук не летел наружу), и кислород поступал сюда только через замочную скважину.

Но открывать ворота нельзя. Любой звук снаружи – и наряд милиции обеспечен.

Работа шла на износ.

Макс стоял у микрофона.

Стойка – лыжная палка, примотанная скотчем к табурету.

Микрофон – МД-200, обернутый поролоном и женским капроновым чулком (поп-фильтр, изобретение Толика).

Макс был мокрым насквозь. Тельняшка прилипла к телу, пот заливал глаза, щипал свежие ссадины на руках.

Он не пел. Он выплевывал слова, как пули.

*'Небо падает на плечи…*

*Бетонной плитой…*

*Здесь гаснут свечи…*

*Здесь каждый – святой…*

*В робе серой…*

*С лопатой в руке…*

*Мы строим веру…*

*На зыбком песке…'*

Голос срывался на хрип. Связки, закаленные командованием на плацу, сейчас работали на пределе. Это был не вокал в классическом понимании. Это был речитатив, переходящий в крик. Шаманское камлание.

– Стоп! – голос Толика из-за пульта прозвучал как выстрел.

Музыка оборвалась.

Макс тяжело дышал, упершись лбом в микрофонную стойку.

– Что не так, Шерман?

– Уровень скачет. Ты то шепчешь, то орешь. Компрессора нет, лента перегружается. И ритм поплыл во втором куплете. Ты не попадаешь в бочку.

Макс выругался. Сдернул наушники (танкистский шлемофон дяди Васи, переделанный под студийные «уши»).

– Я не попадаю, потому что бочка записана криво!

Проблема была системной.

Технология «наложения». Сначала Макс садился за барабаны и писал ритм-партию. Потом брал бас (или Гриша), писали бас. Потом гитару. Потом голос.

«Бутерброд».

Но при каждой перезаписи качество падало, шумы росли, а главное – терялся драйв. Живая группа дышит вместе. Здесь же приходилось играть под «мертвый» трек, записанный час назад.

Гриша сидел на ящике в углу, баюкая правую руку.

Пальцы моряка, привыкшие к канатам и гаечным ключам, были стерты в кровь. Бас «Орфей» с его толстыми, как тросы, струнами, не прощал ошибок.

– Севка прав, – пробасил он. – Мы роботы, что ли? Играть под пленку – это как секс по телефону. Вроде процесс идет, а души нет.

Макс подошел к пульту. Посмотрел на индикаторы.

– Шерман, дай послушать, что вышло.

Толик отмотал пленку. Нажал воспроизведение.

Из самодельных колонок (динамики 4А-32 в фанерных ящиках) вырвался хаос.

Гулкий, картонный звук барабанов.

Бас, ухающий как сова в бочке.

Визжащая гитара.

И голос – глухой, утопленный в шуме.

Но…

В этом хаосе была энергия. Темная, давящая, страшная.

Это звучало не как «Песняры». И не как *Deep Purple*.

Это звучало как работающий цементный завод.

– Грязь, – констатировал Макс. – Сплошная грязь.

– Это не грязь, – возразил Толик, поправляя очки. – Это фактура. Саунд. Ты хотел индастриал? Ты его получил. Фон переменного тока 50 герц дает отличную подложку. Как гул трансформатора.

Макс закурил. Дым тут же повис сизым облаком.

– Звук мне нравится. Сырой. Но ритм… Шерман, мы упираемся в потолок. Я не могу одновременно стучать и петь. А писать по кускам – теряем нерв.

Гриша поднял замотанную изолентой руку.

– Нам нужен ударник. Четвертый.

– Где его взять? – Макс нервно затянулся. – Нормальные лабухи в ресторанах играют за парнас. Им наш подвал на хрен не нужен. А пионеры из дворовых ансамблей не потянут. Тут сила нужна. Удар должен быть таким, чтобы штукатурка сыпалась.

В дверь тихо постучали.

Условный стук: три коротких, два длинных.

Лена.

Она уходила спать (домой, в теплую постель), но часто возвращалась под утро с термосом кофе. Ангел-хранитель этого ада.

Гриша открыл засов.

Лена скользнула внутрь, принеся с собой запах утренней свежести и дождя.

– Живые? – спросила она, ставя термос на верстак. – Я думала, вы тут угорели. Дядя Вася спит на посту, ворота нараспашку.

– Мы работаем, – буркнул Толик. – Искусство требует жертв. В том числе кислородных.

Лена разлила кофе по кружкам. Горячий, черный, сладкий.

Это было спасение.

Макс сделал глоток, чувствуя, как кофеин бьет в мозг, прогоняя туман усталости.

– Лен, – сказал он. – Ты в тусовке крутишься. Жора тоже. Нам нужен человек.

– Барабанщик? – она сразу поняла. – Слышала, как ты матерился на бочку.

– Да. Псих. Который умеет держать ритм и не боится играть в гараже за еду и идею.

– Есть один… – Лена задумчиво подула на кофе. – Жора говорил. Парень из джазового училища. Его выгнали за драку. Говорят, стучит как дьявол, но пьет как лошадь.

– Пьет? – Гриша оживился. – Наш человек.

– Но он буйный. Играл в «Кафе Молодежном», разбил установку на концерте. Сказал, что тарелки звучали «недостаточно остро».

– Как зовут?

– Дрон. Андрей. Фамилии не знаю. Тусуется на «Психе» (площадка перед МГУ).

– Тащите его сюда, – Макс поставил кружку. – Если он разбил установку из-за звука – это наш клиент.

Лента на бобине кончилась, хлопнув хвостом.

Толик выключил магнитофон.

– Всё. Смена окончена. Пленки больше нет. И сил тоже.

Они сидели в тишине.

Гул в ушах не проходил.

Гриша разматывал изоленту с пальцев. Кожа была содрана, но он улыбался.