Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

– Я… я не смогу как ты, – прошептал Воробей, прижимая «лопату» к груди.

– Сможешь. Главное – не бойся грязи. Звук должен быть честным.

Макс хлопнул его по плечу.

– Всё. Бывай.

Выход на плац.

Пустота. Только дневальный на тумбочке вытянулся в струнку, отдавая честь.

Сапоги гулко ударяли по асфальту.

*Цок-цок-цок.*

Последние шаги по территории части 55204.

Два года назад его ввезли сюда в кузове грузовика, как скот.

Сегодня он уходил через главные ворота, как король.

У КПП курил Лом.

Ефрейтор (теперь уже старший сержант) специально встал в наряд, чтобы открыть ворота.

Он увидел Макса, выбросил сигарету, растер сапогом.

– Ну вот и всё, студент.

– Вот и всё, уголовник.

Они смотрели друг другу в глаза. Враги, ставшие подельниками, ставшие братьями по оружию.

Лом протянул широкую ладонь.

– Знаешь, Севка… Я ведь думал, мы тебя сломаем. В первую неделю думал – сдохнешь. А ты… Ты нас переплавил. Я вчера, когда мы играли… я впервые почувствовал, что я не зек, не быдло с лопатой. Что я, сука, артист.

– Ты артист, Лом. – Макс пожал его руку. Крепко, до хруста. – На гражданке не пропадешь. Если что – ищи меня в Москве. Нам барабанщики нужны. С твоим ударом можно сваи забивать без машины.

Лом хмыкнул, скрывая смущение.

– Иди давай. А то передумаю и отправлю очки драить.

Он нажал кнопку.

Тяжелые створки ворот, украшенные красными звездами, медленно поползли в стороны.

Скрип металла. Последний индустриальный звук зоны.

Макс шагнул за черту.

Свобода пахла мокрой дорогой и бензином проезжающего мимо автобуса.

Он не обернулся. Плохая примета.

Только поправил лямку вещмешка и зашагал к железнодорожной станции.

Два километра пешком.

Лес вокруг шумел, как и два года назад. Но теперь этот шум не пугал. Он был просто фоном.

Станция «Луговая».

Перрон, заплеванный семечками.

Толпа. Дачники с рассадой, местные жители и, конечно, дембеля.

Парни из других частей, пьяные, шумные, в расстегнутых кителях, с гитарами (обычными, акустическими). Они орали песни про «зеленый поезд» и «маму, ждущую сына».

Макс стоял в стороне. Ему не хотелось орать. Внутри него звучал другой ритм. Сложный, синкопированный, тяжелый.

Подошла электричка. Зеленая гусеница с желтой полосой.

Двери с шипением открылись.

Макс вошел в тамбур. Здесь пахло табаком и туалетом – запах Родины.

Прошел в вагон, сел у окна.

Поезд дернулся.

*Ту-дум… Ту-дум…*

Пейзаж за окном поплыл.

Забор с колючей проволокой. Вышка. Труба котельной.

Всё это уходило назад, в прошлое. В архив памяти.

Макс достал из кармана пачку «Беломора».

Последнюю, армейскую.

Достал огрызок карандаша.

На картонной крышке написал: *«ДМБ-74. Май. Конец первой серии»*.

Напротив сидел мужик с гармошкой. Увидел значки Макса, улыбнулся:

– Отстрелялся, служивый?

– Отстрелялся, батя.

– Домой?

– В новую жизнь.

– Ну, давай, за сбычу мечт! – мужик достал из-за пазухи чекушку водки, плеснул в пластиковый стаканчик. – Будешь?

Макс взял стаканчик.

Водка была теплой, противной. Но она обожгла горло, ставя точку.

– Будем.

Электричка набирала ход.

Колеса стучали все быстрее.

*Та-та-та… Та-та-та…*

Этот ритм накладывался на воспоминания.

Лицо Райкина, танцующего в клубе. Хрип Высоцкого из динамика. Визг «Франкенштейна». Запах Лены (фантомный, но такой реальный).

Он ехал в 1974 год.

Эпоха застоя в самом разгаре. Брежнев еще бодр, но уже начинает шамкать. Нефть дорогая, колбаса дешевая (в Москве).

Но под коркой этого спокойствия уже бурлит магма.

И Макс везет с собой спичку.

Он знал: его ждут.

Жора с его магнитофонным цехом.

Вадим с его диссидентскими связями.

Лена… Синичка. Продюсер поневоле.

И тысячи людей, которые уже слышали его кассеты.

Он возвращался не как рядовой Морозов.

Он возвращался как легенда подполья. Как «Тот Самый Из Стройбата».

В купе над дверью захрипел динамик радио.

*«…В эфире передача „В рабочий полдень“. Для передовиков производства звучит песня…»*

Заиграла какая-то бодрая советская эстрада. ВИА «Самоцветы» или что-то в этом роде.

*«Мой адрес – не дом и не улица…»*

Макс усмехнулся.

Сладко. Гладко. Причесано.

«Ничего, – подумал он, глядя на мелькающие березы. – Скоро мы вам испортим этот праздник послушания. Мы добавим в ваш сироп битого стекла».

Он откинулся на жесткую деревянную спинку лавки.

Закрыл глаза.

В голове щелкнул невидимый тумблер.

Режим «Солдат» выключен.

Режим «Продюсер» активирован.

Загрузка данных…

Цели:

1. Найти Райкина.

2. Записать нормальный альбом на аппаратуре Жоры.

3. Встретиться с Высоцким (он обещал).

4. Жениться на Лене (это вне очереди).

5. Перевернуть советскую эстраду вверх дном.

Поезд летел к Москве.

Город-Герой приближался. Город, который еще не знал, что его ждет рок-революция.

Макс начал тихо отбивать ритм пальцами по дембельскому альбому.

Не марш.

Это был фанк. Злой, московский фанк.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Поехали.

Глава 15

Май 1974 года обрушился на Москву внезапно, словно кто-то наверху переключил рубильник с режима «слякоть» на режим «курорт». Город плавился в нежной, еще не душной жаре. Тополиный пух только готовился к своей ежегодной атаке, но в воздухе уже висела сладкая пыльца, смешанная с запахом бензина А-76 и разогретого асфальта.

Макс стоял в тени старых лип, в уютном дворике на Никитском (тогда – Суворовском) бульваре.

Перед ним, ссутулившись в бронзовой депрессии, сидел Николай Васильевич Гоголь. Тот самый, скульптора Андреева – «грустный». В 1959-м его сослали сюда с парадного места, заменив на бодрого, «партийного» Гоголя, который стоял теперь в начале бульвара.

Но встреча была назначена именно здесь. У ссыльного писателя. Символично.

Макс посмотрел на свои часы «Командирские» – трофей, выменянный у каптера за схему усилителя.

Без пяти двенадцать.

Две стрелки неумолимо ползли к зениту.

Два года ползли. Семьсот тридцать дней. Семьсот тридцать зарубок на прикладе памяти.

Он оглядел себя. Отражение в витрине гастронома по пути сюда показало странного человека.

Парадная форма стройбата сидела безупречно, но выглядела вызывающе.

Фуражка с пулей (черный околыш) сдвинута на затылок. Воротничок расстегнут, открывая полоску тельняшки. На груди – иконостас из значков: «Гвардия» (откуда в стройбате гвардия?), «Отличник ВВС» (подарок дембелей с аэродрома), «Воин-спортсмен».

Сапоги – зеркало. В них можно бриться. Голенища собраны в гармошку так искусно, что любой старшина удавился бы от зависти или ярости.

Дембельский альбом под мышкой жжет руку бархатной обложкой.

Прохожие косились.

Гражданские люди.

Они казались Максу инопланетянами. Слишком расслабленные. Слишком мягкие.

Вот прошла парочка студентов. Парень в клешах такой ширины, что ими можно подметать улицу. Волосы до плеч (в 72-м за такие забирали в милицию, а сейчас – мода). Девушка в мини-юбке, с ярким пластиковым пакетом *Marlboro* в руках (фетиш эпохи).

Они смеялись, ели мороженое за 19 копеек и не знали, что такое подъем в шесть утра и вкус бетона на зубах.

Макс чувствовал себя волком, которого выпустили из вольера в контактный зоопарк.

Инстинкты, отточенные зоной, работали на автомате.

Взгляд сканировал периметр: вон там милиционер (ленивый, разомлевший), там – компания алкашей (безобидные), там – стайка школьников.

Угрозы нет.

Но расслабиться не получалось. Мышцы помнили тяжесть «Франкенштейна», а уши ловили ритм даже в шуме троллейбусов.

Он достал пачку *Marlboro* – ту самую, из посылки, которую берег для этого дня. Осталась одна сигарета.

Щелкнула зажигалка.

Дым – вкусный, «фирменный» – заполнил легкие.

А придут ли они?

Макс прищурился, глядя на бронзовый профиль Гоголя.

Клятва в «обезьяннике» на Петровке была дана в другом мире. Тогда они были на адреналине, на пике бунта.

Но система умеет перемалывать.

Гриша уехал в Северодвинск. Холод, полярная ночь, уголовники. Может, он спился? Может, стал таким же «Ломом», только без музыки в голове? Забыл про бас-гитару и мечтает только о теплой койке?

Толик… Математик в железнодорожных войсках под Читой. Шпалы, рельсы, мошкара. Самое гиблое место. Выжил ли он вообще? Интеллигенты там ломаются первыми.

Макс стряхнул пепел на асфальт.

Если они не придут – истории конец.

Группа «Синкопа» останется мифом. Легендой о трех идиотах, которые один раз ударили по струнам и исчезли.

А он, Макс, пойдет работать… куда? Звукорежиссером в ДК? Настраивать микрофоны для партийных съездов?

Нет.

Только не это.

Москва 1974 года была другой.

Застой входил в свою золотую фазу. Нефть дорожала, прилавки наполнялись (в столице), люди обрастали жирком, стенками, хрусталем.

Идеология становилась ритуалом, в который никто не верил, но все исполняли.

Идеальное время для рок-н-ролла.

В этой теплой, плюшевой тишине любой живой звук будет подобен выстрелу.

Стрелка часов дернулась.

12:00.

Бой курантов Кремля донесся глухим эхом.

Макс выбросил окурок.

Площадка перед памятником была пуста. Только голуби клевали крошки у ног писателя.

– Опаздывают, – прошептал Макс. – Не по уставу.

Внутри шевельнулся холодный червяк разочарования.

Неужели всё зря? Неужели «Франкенштейн», ночные эфиры, письмо Высоцкого – всё это было лишь агонией перед смертью мечты?

Он сделал шаг, собираясь уходить.

И тут…

Слева, со стороны Арбата, послышался тяжелый, ритмичный шаг.

*Тук-тук-тук.*

Не гражданская походка. Так ходят люди, привыкшие носить на ногах кирзу весом в два килограмма.

Из-за кустов сирени вынырнула фигура.

Огромная. Широкая, как шкаф.

Форма черная (ВМФ? Нет, стройбат при флоте). Бескозырка с ленточками, но без названия корабля. Бушлат расстегнут, под ним – тельняшка в синюю полоску.

Лицо красное, обветренное до состояния дубленой кожи.

Гриша.

Контрабас.

А справа, со стороны Никитских ворот, двигался другой объект.

Тонкий, жилистый, быстрый.

Зеленая форма железнодорожных войск (ЖДВ). Фуражка надвинута на глаза. Очки перемотаны синей изолентой на переносице.

Он шел не по прямой, а как-то зигзагами, словно уклоняясь от невидимых ударов.

В руке – потертый чемоданчик.

Толик.

Шерман.

Они шли к памятнику с разных сторон, не видя друг друга, глядя только на Макса.

Три вектора сходились в одной точке.

Макс остался на месте. Он не побежал навстречу. «Дедам» бегать не положено.

Он просто стоял и улыбался. Кривой, злой улыбкой человека, который выиграл джекпот в русскую рулетку.

Они подошли почти одновременно.

Встали.

Образовали треугольник.

Тишина.

Гриша сплюнул сквозь зубы. Блеснула стальная фикса.

Толик поправил очки средним пальцем (жест, которого у интеллигентного математика раньше не было).

– Ровно полдень, – прохрипел Гриша. Голос у него стал ниже на октаву, как рокот ледокола. – Я уж думал, вы, москвичи, проспали.

– Атомные часы не опаздывают, – ответил Толик. Его голос больше не дрожал. В нем звенел металл. – Привет, зэки.

Макс смотрел на них.

Это были не те мальчики, которых стригли на Угрешке.

Гриша – глыба. Полярный медведь. От него веяло холодом Баренцева моря и соляркой.

Толик – струна. Натянутая, опасная. В его взгляде читалась такая жесть, какую видят только те, кто укладывал шпалы в минус сорок. Убийца с логарифмической линейкой в кармане.

– Ну что, – Макс достал новую пачку (уже «Столичных», купленных в ларьке). – Доклад по форме?

– Рядовой Контрабасов прибыл, – усмехнулся Гриша. – Норма выработки – два аэродрома. Потери – один зуб. Приобретения – ненависть к рыбе и любовь к низким частотам.

– Рядовой Шерман прибыл, – Толик взял сигарету. Пальцы у него были сбиты, ногти черные. – Построено сто километров пути. Доказана теорема о том, что ломом можно убить быстрее, чем интегралом.

Они закурили.

Дым трех папирос поднялся к бронзовому носу Гоголя.

Никаких объятий. Никаких соплей.

Мужское, суровое молчание людей, прошедших чистилище и встретившихся в раю.

Макс почувствовал, как внутри него отпускает пружина, сжатая два года назад.

Они здесь.

Они живы.

И они стали только крепче.

– Значит, живы… – сказал Макс.

– Не дождутся, – ответил Гриша.

– Статистическая погрешность, – добавил Толик. – Нас должны были раздавить, но мы выпали из графика.

Где-то вдалеке зазвучала музыка. Кто-то включил транзистор.

«Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…»

Три солдата переглянулись.

В их глазах читалось одно и то же: «Какая попса».

Им больше не подходила эта музыка.

Им нужен был ритм отбойного молотка и рев турбины.

– Ну? – Гриша посмотрел на Макса. – Командуй, продюсер. Куда теперь? Обратно в подвал?

– Выше, – Макс посмотрел на небо. – Гораздо выше. Но сначала…

Он не успел договорить.

По аллее, цокая каблучками, бежала девушка.

Джинсы (фирменные!), белый плащ нараспашку, волосы развеваются.

Лена.

Синичка.

Она бежала к ним, и в её руках что-то блестело на солнце.

Не цветы.

Кассета.

Полированный пластик в прозрачной коробке.

Макс шагнул ей навстречу.

Стройбат кончился.

Началась настоящая война. Война за музыку.

И первый бой предстоял с пельменями.

Девушка бежала по аллее, не обращая внимания на лужи, оставшиеся после поливальной машины. Каблуки стучали дробно, сбиваясь с ритма, но в этом хаосе была музыка встречи.

Лена запыхалась. Плащ распахнут, шарф сбился.

За ней, придерживая портфель и очки, семенил Вадим. Он выглядел как классический московский интеллигент, случайно попавший на встречу ветеранов Куликовской битвы.

Лена затормозила в метре от троицы.

Она помнила их мальчишками. Студентами, которые пили портвейн в подвале и спорили о «Битлз».

Перед ней стояли мужчины.

Чужие. Опасные.

Они стояли треугольником, спина к спине, словно ожидая нападения.

Гриша – гора мышц в черном бушлате. Шея толще головы, кулаки как пивные кружки.

Толик – жилистый, дерганый, с перебинтованными очками. Он смотрел на Лену не как на подругу, а как на объект, который нужно идентифицировать.

И Макс.

Севастьян.

Он почти не изменился внешне, только взгляд стал другим. Стеклянным, как у снайпера, который слишком долго смотрел в прицел.

– Мальчики… – выдохнула она. Слово повисло в воздухе, неуместное и наивное.

Какие они к черту мальчики.

Первым «оттаял» Гриша.

Его лицо, похожее на кирзовый сапог, вдруг треснуло пополам в широчайшей улыбке. Блеснула стальная фикса.

– Синичка! – рявкнул он так, что голуби у памятника Гоголю взлетели стаей. – Е-мое! Живая!

Он шагнул вперед, сгреб Лену в охапку.

Её ноги оторвались от земли.

Запахло морем, мазутом и дешевым табаком. Гриша стиснул её так, что хрустнули ребра.

– Пусти, медведь, задушишь! – пискнула она, смеясь и плача одновременно.

– Не пущу! Я два года баб не видел, только моржей!

Гриша поставил её на асфальт.

Толик подошел осторожнее. Он не обнимался. Он просто тронул её за рукав плаща, словно проверяя, настоящая ли она.

– Привет, Лен, – сказал он тихо. – Ты красивая. Как картинка из журнала. А мы тут… из лесу вышли.

– Вы прекрасны, – сказала она, вытирая слезы. – Вы герои.

Она повернулась к Максу.

Он стоял, сунув руки в карманы галифе, и криво улыбался.

– Привет, продюсер, – сказал он. – Как бизнес?

Лена шагнула к нему. Уткнулась носом в жесткое сукно кителя.

От него пахло тем самым письмом. Махоркой и уверенностью.

– Бизнес процветает, – прошептала она. – Благодаря тебе.

Подошел Вадим. Поправил очки.

Он смотрел на парней с восхищением и страхом.

– Ну вы даете, мужики. Вы выглядите так, будто только что взяли Берлин. Или банк.

– Мы взяли дембель, – буркнул Гриша. – Это покруче банка будет.

Лена отстранилась от Макса. Полезла в сумочку.

– Смотрите.

Она достала пластиковую коробочку.

Солнце сыграло на глянцевой поверхности.

Это была не кустарная катушка, замотанная изолентой.

Это была настоящая компакт-кассета *BASF* (где только достали?).

Внутри – аккуратный вкладыш, отпечатанный типографским (или очень качественным фото-) способом.

На обложке – черно-белое фото. Графика.

Стилизованная лопата, переходящая в гриф гитары.

И надпись жирным, рубленым шрифтом:

**ГРУППА «СИНКОПА»**

**Хроники Пикирующего Стройбата**

**Live in Underground. 1972−1974**

Парни замерли.

Гриша вытянул шею. Толик снял очки, протер их и снова надел.

Макс взял кассету. Взвесил на ладони.

– Откуда? – спросил он.

– Жора расстарался, – улыбнулась Лена. – И Вадим помог с полиграфией. Это третий тираж, Сев. Третий! Первые два разлетелись за неделю.

– Разлетелись? – переспросил Толик. – Куда?

– По всей Москве. По Питеру. Говорят, даже в Киеве видели.

Вадим вступил в разговор, гордо выпятив грудь:

– Вас слушают везде. В общагах МГУ, на кухнях, в котельных. Даже в машинах у мажоров. Вы – легенда. Люди не знают ваших лиц, но знают ваши клички. «Контрабас», «Шерман», «Морозов». Про вас ходят слухи, что вы сидите в тюрьме, что вы сбежали за границу, что вы вообще погибли.

– Погибли? – хмыкнул Гриша. – Ну, в каком-то смысле да. Тот жирный студент Гриша, который боялся маму, умер на плацу в Северодвинске.

Макс вертел кассету в руках.

Странное чувство.

Два года он месил грязь, думая, что его слышат только крысы и Лом.

А оказалось, что пока он строил баню, его голос жил своей жизнью. Он путешествовал по квартирам, спорил, звучал на свиданиях и пьянках.

Он стал фантомом, который оказался популярнее оригинала.

– А деньги? – деловито спросил Толик. Жизнь в ЖДВ научила его считать ресурсы. – Если тираж большой, где бабло?

Лена снова полезла в сумку.

Достала пухлый конверт.

– Здесь ваша доля. За вычетом расходов на производство и… на взятки ментам. Жора честно делится.

Она протянула конверт Толику (как самому хозяйственному).

Толик заглянул внутрь.

Присвистнул.

– Ни хрена себе… Тут на «Жигули» хватит. Подержанные, но на ходу.

– Каждому? – уточнил Гриша.

– Нет, на всех. Но все равно. Я столько за два года шпал не заработал.

Макс забрал кассету у себя из рук, сунул в карман гимнастерки.

– Деньги – это хорошо. Деньги нам понадобятся. Но главное не это.

Он обвел взглядом своих бойцов.

– Главное, что нас ждут. Мы не в пустоту вернулись. Площадка готова. Публика разогрета. Осталось только выйти на сцену.

– На какую сцену, Сев? – спросил Вадим. – Официально вас никуда не пустят. У вас «волчьи билеты». Вы исключены из комсомола.

– А мы и не пойдем официально, – Макс усмехнулся. – Мы же «Синкопа». Мы бьем на слабую долю. Там, где не ждут.

В животе у Гриши громко заурчало. Звук был похож на рокот далекого грома.

Здоровяк смутился, прикрыв живот ладонью размером с лопату.

– Война войной, а обед по расписанию. Я с утра только чай пил в поезде. А организм требует белков.

– И углеводов, – добавил Толик. – И C2H5OH для дезинфекции души.

Лена рассмеялась.

– Я знала. Поэтому столик заказан. Ну, не заказан, а занят. Жора держит оборону.

– Где? – спросил Макс. – «Прага»? «Арагви»?

– Круче, – подмигнула Лена. – Место силы. Пельменная на Цветном.

– Пельменная? – Гриша облизнулся. – С уксусом?

– И с горчицей. И водка там льется рекой, если уметь наливать под столом.

Макс кивнул.

– Идеально. Никаких ресторанов. Мы люди простые, от сохи. Нам нужен народ.

Он поправил фуражку.

– Отряд, слушай мою команду. Цель – пельменная. Форма одежды – парадная. Настроение – боевое. Движение – строевым шагом… отставить. Вольным стилем. Но чтобы все видели: идет «Синкопа».

Они двинулись по бульвару.

Впереди – три фигуры в военной форме.

Широкий, как баржа, моряк.

Тонкий, резкий железнодорожник.

И спокойный, уверенный лидер стройбата.

Рядом – красивая девушка в белом плаще и интеллигент в очках.

Прохожие расступались.

В этой компании была такая энергия, что воздух вокруг них, казалось, искрил.

Они шли не просто есть пельмени.

Они шли праздновать победу над системой, которая хотела их стереть, но вместо этого сделала их стальными.

В кармане у Макса лежала кассета.

В кармане у Толика – пачка денег.

В кулаке у Гриши – сила, способная согнуть лом.

А в голове у всех троих звучал один и тот же ритм.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Москва 1974 года, ленивая и сытая, еще не знала, что по её улицам идет новый рок-н-ролл.

Не подражание Западу. А свой. Злой, голодный и веселый.

– А Савелий там будет? – вдруг спросил Вадим, пытаясь поспеть за широким шагом военных.

– Какой Савелий? – не понял Гриша.

– Крамаров. Говорят, он любит ту пельменную.

– Если будет – угостим, – махнул рукой Макс. – У нас теперь бюджет позволяет кормить звезд.

Они вышли на Арбатскую площадь.

Солнце слепило глаза.

Жизнь начиналась заново. И эта вторая серия обещала быть гораздо интереснее первой.

Пельменная на Цветном бульваре была не просто точкой общепита – храмом. Здесь поклонялись богу вареного теста и мяса. Никаких официантов, меню в кожаных папках и крахмальных скатертей. Только демократизм советской столовки: высокие круглые столы, звон алюминиевых вилок и густой, плотный дух уксуса, лаврового листа и мокрых плащей.

При появлении «Синкопы» в полном составе гул голосов на секунду стих, затем возобновился с новой силой.

Три дембеля в парадках – герои плаката «На страже Родины», девушка в белом и двое «штатских» заняли стратегическую высоту – столик у окна. Жора удерживал позицию последние полчаса, отбиваясь от страждущих наглым обаянием.

Фарцовщик в вельветовом пиджаке смотрелся здесь инородным телом.

– Ну наконец-то! – возопил он. – Оборона держится, как под Сталинградом! Местные алкаши уже три раза пытались взять высоту штурмом.

Объятия. Макс, Гриша, Толик чуть не хрустнули в тисках.

– Живые! Черти полосатые! С возвращением в цивилизацию!

– Еда… – прохрипел Гриша, глядя на проплывающие мимо подносы. – Жора, где еда?

– Всё схвачено. Четырнадцать порций. Двойная сметана. Уксус, горчица, перец. И… – подмигивание и стук по пухлому портфелю на полу. Характерное стеклянное звяканье.

Через пять минут стол ломился.

Горы дымящихся пельменей, плавающих в масле. Стаканы с густой сметаной. Ломти черного хлеба.

И главное – ритуал.

Из портфеля ловко, под прикрытием спин, извлечены две бутылки «Столичной». Жидкость разлита по граненым стаканам из-под компота.

– Шепотом. – Жора наклонился над столом. – За «Синкопу». За возвращение. И за то, что теперь богаты, знамениты и… голодны.

Стакан взлетел вверх.

Водка теплая, но в такой компании – нектар.

– За ритм, – сказал Макс.

– За бас, – рыкнул Гриша.

– За кассу, – добавил Толик.

– За любовь, – улыбнулась Лена.

Выпили. Закусили горячим, сочным тестом.

Гастрономический оргазм. После двух лет перловки и бигуса пельмени казались пищей богов. Гриша ел страшно – закидывал в рот, как уголь в топку, почти не жуя. Толик действовал методично, разрезая каждый пельмень пополам (привычка экономить ресурс?).

В пельменной людно. Работяги, студенты, командировочные.

Внезапно Вадим, стоявший лицом к залу, толкнул Макса локтем.

– Сев… – шепот сквозь сметану. – Глянь на шесть часов. Соседний столик.

– Что там? Менты?

– Круче. Косой.

Оборот.

За соседним столиком – одинокая фигура.

Простая кепка-восьмиклинка, надвинутая на глаза, серое пальто. Человек интеллигентно макал пельмени в уксус.

Но это лицо знала вся страна.

Нос картошкой. Улыбка до ушей, даже когда рот занят едой. И знаменитый, неповторимый взгляд – один глаз на вас, другой в Арзамас.

Савелий Крамаров.

Суперзвезда. Появление на экране вызывало гомерический хохот даже без слов. «Джентльмены удачи», «Иван Васильевич меняет профессию».

А сейчас – в дешевой пельменной, среди простого народа.

– Охренеть… – Гриша перестал жевать. – Это ж Федя! «Кто ж его посадит, он же памятник!»

– Тише, – шикнула Лена. – Не пяльтесь. Человек поесть пришел, а не автографы давать.

Но скрыть присутствие трех колоритных дембелей в тесном зале невозможно.

Актер почувствовал взгляды.

Голова поднялась.

Косой взор скользнул по парадным мундирам, значкам, бритым затылкам. Остановка на Грише, застывшем с вилкой у рта.

Лицо расплылось в той самой, фирменной улыбке идиота, так гениально продаваемой режиссерам.

– Что, служивые? – голос знакомый до боли, с хрипотцой. – Дембель неизбежен, как крах империализма?

Зал притих. Люди начали оборачиваться.

Макс вытер губы салфеткой, разворот всем корпусом.

– Так точно, товарищ артист. Неизбежен и беспощаден.

Хмыканье, нанизывание очередного пельменя.

– Вижу, вижу. Форма парадная, морды наглые, глаза голодные. Стройбат?

– Он самый. Королевские войска.

– Уважаю. – Подмигивание (или попытка). – В этой стране, ребята, у честного человека два пути: или в клоуны, как я, или в стройбат. И там, и там лопатой махать надо. Только лопата невидимая – смех называется.

Гриша, осмелев, шагнул ближе.

– Савелий Викторович! А можно… руку пожать? Фильмы в части до дыр засмотрены. На «Джентльменах» даже прапорщик ржал, хотя лицо как кирпич.

Рука вытерта о штанину и протянута. Ладонь мягкая, теплая.

– Жми, матрос. Только не сломай, еще рожи корчить.

Взгляд на компанию. На Лену, на Жору с портфелем и торчащим горлышком.

– Гуляете?

– Отмечаем, – отозвался Толик. – Возвращение с того света.

– Дело хорошее. – Серьезность. Улыбка исчезла, открыв другого человека. Усталого, умного, с глубокой грустью в глазах. Грустью еврейского мудреца, вынужденного играть деревенского дурачка.

– Гуляйте, пацаны, пока молодые. Пока система зубы не показала. Смех и музыка – единственное, за что пока не сажают. Хотя… – косой взгляд на портфель. – За распитие в общественном месте могут и замести. Так что тару лучше спрятать.

Момент требовал фиксации.

Из кармана извлечена та самая кассета. «Синкопа».

– Савелий Викторович. Подарок.

– Что это? – Коробка взята двумя пальцами, боясь испачкать маслом.

– Наша музыка. Стройбат-рок. Там… про лопату. И про смех сквозь слезы. Должно понравиться.

Взгляд на обложку.

– «Синкопа»… Хроники пикирующего стройбата… Красиво завернули. – Кассета исчезла в кармане пальто. – Послушаю. В «Волге» магнитофон есть. Если дрянь – выкину. Если вещь – расскажу Гайдаю. Ему для комедий нужны сумасшедшие ритмы.

Последний пельмень съеден. Остатки компота выпиты.

Подход к буфетчице – полной тетке в накрахмаленном колпаке, застывшей с открытым ртом.

– Хозяюшка, – громко, на весь зал. – Посчитай-ка вон тот столик. Где гвардия гуляет.

– Да вы что, Савелий Викторович! – махание руками Макса и Жоры. – Сами! У нас есть!

– Молчать! – Страшное лицо Косого. – Приказ. Дембельский подарок от артиста. Сегодня богатый, гонорар дали.

На прилавок полетел четвертак.

– Сдачи не надо. На остаток налейте им еще сметаны. Массу набирать надо, а то худые, как велосипеды.

Поворот к ошарашенным парням, два пальца к кепке.

– Бывайте, бродяги. И помните: главное в нашем деле – вовремя смыться. Пока цемент не застыл.

Разворот. Уход знаменитой дерганой походкой, оставляя шлейф народной любви и запаха «Шипра».

В пельменной повисла тишина.

Гриша уставился на свою руку.

– Неделю мыть не буду.

– И так не мыл, – язва Толика.

Разлив по второй.

– Ну вы даете… – покачивание головой Жоры. – Первый час в Москве, а уже со звездами пьете. Легенды. Магнитом тянет.

Лена смотрела на закрывшуюся дверь.

– Грустный. Очень грустный человек.

– Все клоуны грустные, – ответ Макса. – Видят изнанку. Мы с вами, ребята, теперь тоже в каком-то смысле клоуны. Только вместо грима – шрамы, а вместо шуток – басы.

Стакан поднят.

– За Савелия. И за то, чтобы вовремя смыться. Пока цемент не застыл.

Выпили.

Пельмени показались еще вкуснее.

Водка ударила в голову, разгоняя кровь.

Москва шумела за окном.

День только начинался.

Город принял их. Сам Косой благословил возвращение. Значит, всё будет хорошо. Или плохо. Но точно не скучно.

– Ну что, – Гриша вытер рот рукавом бушлата. – Червячка заморили. Куда теперь?

Взгляд на улицу, залитую майским солнцем.

– А теперь, бойцы, нужна база. Не репетировать же в пельменной. Бункер. Жора, речь шла про гараж?

Фарцовщик поперхнулся.

– Шла. Но там… крысы. И дядя Вася, сторож, пьющий тормозную жидкость.

– Идеально, – вердикт Толика. – Почти как дома.

– Веди, Сусанин, – команда Макса. – «Синкопа» переходит на нелегальное положение.

Выход из пельменной – сытые, пьяные, счастливые.

Впереди неизвестность, рок-н-ролл и гараж дяди Васи.

Но после стройбата и встречи с Крамаровым страха больше не было.

Гаражный кооператив «Мотор» прятался в лабиринтах Марьиной Рощи, как партизанский отряд в брянских лесах. Здесь кончалась парадная, мраморная Москва и начиналась Москва кирпичная, мазутная, настоящая.

Асфальт сменился утрамбованной щебенкой с черными пятнами отработанного масла. Запах сирени уступил место аромату бензина и сырой ржавчины.

Жора вел отряд, поминутно оглядываясь. Его модные туфли на платформе страдали от контакта с реальностью, но Фарцовщик шел вперед с упорством Моисея.

– Почти пришли, – пыхтел он, перекладывая тяжелый портфель в другую руку. – Место тихое. Глухое. Милиция сюда заглядывает только трупы искать, тьфу-тьфу.

Перед ними выросли ворота. Сваренные из арматуры, украшенные жестяной звездой и табличкой «Берегись автомобиля».

Рядом с воротами, в будке, сложенной из силикатного кирпича, сидел Цербер.

Дядя Вася.

Легенда местного алко-андеграунда.

Он сидел на старой покрышке от грузовика, одетый в засаленный синий комбинезон и танкистский шлемофон (хотя танков тут отродясь не водилось). Перед ним на ящике стояла кружка с жидкостью подозрительно фиолетового цвета.

Увидев процессию, Вася поднял мутный взор.

– Стой, – скомандовал он. Голос звучал как скрежет несмазанных петель. – Пропуска нет. Объект режимный.

Жора выскочил вперед.

– Дядя Вася, это я! Жора! Из сорок второго бокса!

– Жора… – Вася почесал небритый подбородок. – Жора – это который штанами спекулирует? Помню. А это кто? – он ткнул прокуренным пальцем в дембелей. – Захватчики? НАТО?

Макс шагнул вперед.

Парадная форма сияла. Сапоги блестели. Взгляд – прямой, командирский.

– Свои, отец. Отдельный гвардейский строительный батальон. Прибыли для усиления обороны гаража.

Вася прищурился. Слово «батальон» подействовало магически. В его пьяном мозгу щелкнули какие-то военные реле.

– Стройбат? – переспросил он. – Лопаты есть?

– Так точно. И лом есть. – Макс кивнул на Гришу. – Живой.

– Живой лом – это хорошо, – одобрил сторож. – А горючее?

Жора молниеносно извлек из портфеля вторую бутылку «Столичной». Нераспечатанную. Сверкающую на солнце, как снаряд.

Глаза дяди Васи прояснились. Он стянул шлемофон, обнажив лысый череп с родимым пятном.

– Пропуск действителен. Проходите. Но чтоб без безобразий. Костры не жечь, баб не… – он осекся, увидев Лену. – Пардон, мадемуазель. Вижу, дама приличная. Интеллигенция.

Ворота со скрипом приоткрылись.

Они вошли на территорию.

Длинные ряды железных коробок, выкрашенных в сурик и зеленую краску. Где-то вдалеке рычал двигатель, кто-то стучал молотком по железу.

Это был город в городе. Мужской клуб, куда сбегали от жен, тещ и советской власти, чтобы перебрать карбюратор и поговорить о жизни.

– Вот, – Жора остановился у бокса номер 42.

Ворота были ржавыми, с облупившейся краской. На одной створке мелом было написано неприличное слово, на другой – «Спартак – чемпион».