Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Макс почувствовал, как холодок пробежал по спине. Аркадий не врал. Он вывел на поле тяжелую артиллерию. Златоустов-старший – это не просто цензор. Это идеологический танк. Его не обманешь «индустриальным реализмом». Он чует «западный дух» за версту.

– И это еще не всё, – продолжила Лена. – В комиссии будет представитель из Райкома. И… говорят, они хотят устроить показательную порку. Зарубить всех «неформалов», чтобы к юбилею института оставить только правильных чтецов и хор.

Толик снял очки, начал протирать их с удвоенной скоростью.

– Вероятность успеха стремится к нулю, – пробормотал он. – Если там Феофан… Он нас раскусит на втором такте. Даже в «Режиме А». Он увидит, что мы… притворяемся.

Гриша сплюнул на пол.

– Может, ну его? Севка, это уже не шутки. Этот дед нам жизнь сломает. Мне-то ладно, а вам учиться еще.

– Нет, – Макс сжал гриф гитары так, что пальцы побелели. – Мы не отступим. Если мы сейчас сольемся, Аркадий победит. Он будет ходить гоголем и рассказывать, как мы испугались.

– Но как мы пройдем Феофана? – спросил Виталик.

Макс посмотрел на своих друзей. Они были напуганы. Им нужен был план. План безумный, но действенный.

– Феофан – сталинист? – спросил он.

– Махровый, – кивнула Лена.

– Любит порядок? Дисциплину? Пафос?

– Обожает.

– Значит, мы дадим ему пафос. Столько пафоса, что он захлебнется.

Макс начал ходить по комнате, мозг лихорадочно перестраивал стратегию.

– Мы не просто сыграем «Магистраль». Мы превратим наше выступление на Литкоме в спектакль. Гриша, у тебя есть костюм? Нормальный, черный, концертный?

– Есть фрак. С филармонии остался. Молью битый, но целый.

– Отлично. Толик, надень белую рубашку и галстук. Виталик, замаскируй усилитель под радиоприемник. Мы будем выглядеть не как ВИА. Мы будем выглядеть как… камерный ансамбль политпросвещения.

– А я? – спросила Лена.

– А ты… – Макс посмотрел на неё. – Ты – наше главное оружие. Ты пойдешь с нами.

– Зачем? Я же не пою в этой песне.

– Ты будешь переворачивать ноты. И смотреть на Феофана так, как будто он – живое воплощение Ленина. Мы должны их усыпить. Мы должны стать настолько правильными, настолько «советскими», чтобы у них скулы свело. Мы сыграем не просто скучно. Мы сыграем… монументально.

– А как же фанк? – тихо спросил Толик.

– Фанк останется внутри, – Макс положил руку на сердце. – Как детонатор. Мы пронесем бомбу прямо в кабинет председателя. И часовой механизм уже тикает.

Он посмотрел на часы.

– У нас ночь. Чтобы отполировать «Режим А» до блеска. Чтобы Гриша играл так, словно у него не бас-гитара, а отбойный молоток, отлитый из бронзы. За работу, товарищи. Завтра мы идем в логово дракона. И мы должны быть в доспехах.

Гриша вздохнул, взял бас и с обреченным видом дернул струну.

*Бум.*

– Скучнее, Гриша! – крикнул Макс. – Еще скучнее! Чтобы мухи падали!

*Бум…*

– Вот! Уже лучше.

Подвал снова наполнился звуками. Но теперь это была не музыка. Это была маскировка.

Они готовились врать. Врать ради правды, которая прозвучит позже.

Актовый зал Литинститута напоминал зал суда, где судят не за кражу курицы, а за измену Родине. Высокие окна были занавешены тяжелыми пыльными шторами, не пропускающими солнечный свет. Воздух был спертым, пахло паркетной мастикой и нафталином.

В центре, за длинным столом, накрытым кумачовой скатертью, восседал Литком.

Лица членов комиссии сливались в единое серое пятно, из которого выделялся только Он.

Феофан Златоустов.

Отец Аркадия был монументален. Широкие плечи, обтянутые лауреатским пиджаком с орденскими планками, массивная голова с седой шевелюрой, похожей на гриву льва, и тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых бровей. Перед ним стоял графин с водой и лежала папка с делом «Синкопы», как приговор.

Сбоку, на приставном стульчике, ерзал Аркадий. Он выглядел как шакал рядом с Шерханом – суетливый, злорадный, готовый в любой момент тявкнуть «Акела промахнулся».

Макс и его команда стояли на сцене.

Вид у них был образцово-показательный.

Гриша Контрабас влез во фрак, который пах сундуком и лавандой. Он стоял прямо, выпятив грудь, держа бас-гитару строго вертикально, как винтовку в карауле. Лицо его выражало скорбную торжественность, достойную похорон генсека.

Толик был в белоснежной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и галстуке-удавке. Он сидел за своей «установкой» (книги были замаскированы куском красной ткани) с прямой спиной, напоминая отличника на экзамене.

Лена стояла у края сцены с нотной папкой, исполняя роль «девушки для красоты и переворачивания страниц», хотя переворачивать было нечего.

– Группа «Синкопа», – прогудел Феофан. Голос у него был такой, словно он говорил в пустую бочку. – Руководитель – студент Морозов. Репертуар… – он поднес листок к глазам, – «Магистраль». Музыка и слова народные?

– Музыка и слова коллектива, товарищ председатель, – четко, по-армейски отрапортовал Макс. – Посвящается строителям светлого будущего.

Феофан хмыкнул. Аркадий наклонился к отцу и что-то зашептал. Феофан отмахнулся от сына, как от назойливой мухи.

– Ну, показывайте ваше будущее. Только недолго. У нас регламент.

Макс повернулся к своим. Подмигнул Грише: «Терпи, казак».

Дал отсчет.

– И раз! И два!

Толик ударил.

*Бум. Хлоп. Бум. Хлоп.*

Ритм был прямым, как линия партии. Никаких сбивок. Никаких синкоп. Толик играл с механической точностью метронома, убивая в музыке любую жизнь. Это был марш оловянных солдатиков.

Гриша вступил на басу.

*Ду-ум. Пу-ум.*

Тоника. Квинта. Тоника. Квинта.

На лице басиста застыла мука. Ему физически больно было играть так примитивно. Его пальцы, привыкшие бегать по грифу, дрожали, желая сорваться в пассаж, но воля (и обещание Макса убить его) держала их в узде.

Макс заиграл на гитаре «чес» – ровный, сухой, без фузза, на чистом, плоском звуке.

И запел. Голос его звенел пионерским задором, от которого сводило скулы.

> *Встает рассвет над краем вековым,*

> *Зовет гудок на трудовую вахту!*

> *Мы молодым порывом, боевым,*

> *Идем в тайгу, в забой, в цеха и в шахту!*

В зале повисла тишина. Члены комиссии, ожидавшие (с подачи Аркадия) дикого рока и воплей, растерянно переглядывались. Где разврат? Где джаз? Где «тлетворное влияние»?

Перед ними выступал идеальный, стерильный советский ансамбль. Скучный до зубовного скрежета.

Аркадий на стуле начал менять цвет лица. Он понимал, что происходит. Он видел эту издевательскую правильность.

– Папа! – прошипел он громко. – Это фарс! Они притворяются!

Феофан не повернул головы. Он слушал. Его палец с огромным перстнем-печаткой (подарок от Союза Писателей) отбивал такт по столу.

*Тук. Тук.*

Ему нравилось.

Этот старый сталинский сокол не любил сложности. Он любил ясность. Маршевый ритм был ему понятен. Слова про шахту и вахту грели его душу, застрявшую в эпохе индустриализации.

> *Рельсы! Уходят! В таежную! Даль!* – выводил Макс, тараща глаза в потолок, изображая экстаз строителя.

Песня закончилась. Макс заглушил струны. Гриша с облегчением выдохнул, опустив бас. Толик поправил очки.

Тишина в зале длилась секунды три.

– Хм, – произнес Феофан. – Идеологически… выдержанно.

Аркадий вскочил.

– Отец! Ты не слышишь? Это же издевательство! Посмотри на их лица! Басист еле сдерживается, чтобы не рассмеяться! Это же лабух из кабака! А барабанщик? Он же стучит как робот! В этом нет души!

Феофан медленно повернул голову к сыну. Его взгляд стал тяжелым.

– Сядь, Аркадий.

– Но они…

– Я сказал – сядь.

Аркадий плюхнулся обратно, красный от ярости.

Феофан перевел взгляд на Макса.

– Морозов.

– Я!

– Сын говорит, что вы кривляетесь. Что за маской патриотизма вы прячете фигу. Это правда?

Макс выдержал взгляд. Сейчас нельзя было моргнуть.

– Товарищ председатель. Мой барабанщик – математик. Для него ритм – это формула. Мой басист – профессионал старой школы, он привык к дисциплине оркестра. А я… я считаю, что в наше время, когда Запад пытается разложить нашу молодежь сложными, непонятными ритмами, мы должны отвечать простотой и силой. Наш стиль – это не кривляние. Это музыкальная дисциплина. Как в строю.

Феофан прищурился. Он сканировал Макса. Он искал подвох.

– «Как в строю»… – повторил он. – Это хорошо сказано. Дисциплина – это то, чего нам не хватает. А то распустились, понимаешь… Патлы отрастили, на гитарах воют… А здесь – четкость. Ясность.

Он обвел взглядом комиссию.

– Товарищи, есть возражения?

Женщина из Райкома, полная дама с халой на голове, неуверенно пожала плечами.

– Ну… Скучновато, конечно. Мелодии нет. Одно бум-бум. Но слова правильные. Про комсомол.

– Скучно? – возмутился Феофан. – Веселиться в цирке будете. А здесь – серьезная песня. Гимн труду.

Он взял ручку.

– Допущены.

Аркадий издал звук, похожий на сдувающийся шарик.

– Но, – Феофан поднял палец, указывая на Макса. – Прическу привести в порядок. Чтоб к конкурсу уши были открыты. И басисту вашему… скажите, чтоб лицо попроще сделал. А то стоит, как на панихиде. Радостнее надо быть, товарищ! Мы коммунизм строим, а не хороним.

– Будет исполнено! – гаркнул Гриша басом, радуясь, что пытка закончилась. – Улыбнемся так, что шире некуда!

– Свободны. Следующий!

Макс кивнул своим. Они начали быстро, слаженно сворачивать аппаратуру.

Покидая сцену, Макс встретился взглядом с Аркадием.

Златоустов-младший сидел, ссутулившись. Он проиграл. Его отец, этот динозавр, своими руками подписал пропуск диверсантам.

Макс едва заметно улыбнулся Аркадию уголком рта.

«Троянский конь внутри крепости, Аркаша. Жди ночи».

* * *

В коридоре они молчали, пока не отошли на безопасное расстояние от дверей актового зала.

Только завернув за угол, Гриша сорвал с себя бабочку и швырнул её на пол.

– Никогда! – зарычал он шепотом. – Никогда больше я не буду играть эту дрянь! Я себя чувствовал музыкальной проституткой! «Тоника-квинта»… Тьфу!

– Зато мы прошли, – Макс поднял бабочку, отряхнул и сунул Грише в карман. – Ты был великолепен, Гриша. Твоя скорбь на лице убедила их в серьезности намерений.

– А теперь что? – спросил Толик, который все еще был бледным. – На конкурсе мы сыграем то же самое?

– Нет, – глаза Макса загорелись темным огнем. – На конкурсе мы сыграем «Режим Б».

– Но Феофан… Он же нас расстреляет. Прямо в зале.

– Не успеет. Зал будет наш. Когда мы врубим фузз и дилей, когда ты дашь сбивку, а Гриша врежет слэпом… Эффект толпы сработает. Они не смогут остановить концерт, когда пятьсот человек будут орать от восторга.

Лена обняла Макса за шею.

– Ты сумасшедший авантюрист, Морозов. Но как ты его сделал… «Музыкальная дисциплина»! Я думала, я прысну со смеху.

– Это был риск, – признал Макс. – Но теперь у нас есть бумага с печатью. Мы в программе. Мы закрываем первое отделение. Самое лучшее время.

Он посмотрел в окно. Солнце заливало московские крыши.

– У нас есть три дня до концерта. Нам нужно отполировать «Магистраль» в версии «Б» так, чтобы она звучала как выстрел в упор. И еще… Виталик, как там петля?

– Работает, – отозвался технарь, который тащил за ними провода. – Только пленки мало.

– Жора достанет. Всё, банда. По домам. Отдыхать. Завтра начинаем готовить революцию.

Они вышли из института на залитый солнцем Тверской бульвар.

Макс шел и чувствовал: история пишется здесь и сейчас. Не в учебниках, а в их дрожащих руках, в их лжи ради правды, в их ритме, который скоро взорвет этот город.

Аркадий думал, что загнал их в угол.

Наивный.

Пружина сжалась до предела. И когда она распрямится, она снесет и Литком, и Златоустовых, и всю эту серую скуку.

Глава 6

За кулисами Актового зала пахло пыльными портьерами, дешевым одеколоном «Саша» и нарастающей паникой. До начала конкурса оставалось полтора часа, но воздух уже был наэлектризован так, что, казалось, искры посыплются с потолка.

Студенты в народных костюмах бегали с выпученными глазами, кто-то репетировал скороговорки, кто-то истерично искал потерянный баян. В этом хаосе группа «Синкопа» занимала стратегическую позицию в дальнем углу, огороженном декорациями к спектаклю «Гроза».

Виталик Радиола, бледный и сосредоточенный, колдовал над усилителем ЛОМО. Аппарат стоял на стуле, накрытый куском брезента – конспирация соблюдалась до последней секунды.

– Сев, – тихо позвал Виталик. Голос у него был такой, словно он увидел привидение. – Подойди.

Макс, который в этот момент успокаивал Толика (математик пытался рассчитать вероятность провала и цифры ему не нравились), резко обернулся.

– Что там?

– Звука нет.

– В смысле «нет»? Мы его вчера проверяли. Лампы грели два часа.

– Смотри.

Виталик приподнял брезент. Сквозь решетку кожуха пробивался слабый оранжевый свет выходных ламп. Но индикатор анодного напряжения молчал, а из динамика не доносилось даже привычного фона.

Виталик ткнул отверткой в одну из панелек предусиления.

Она была пуста.

– Драйвер, – прошептал технарь. – Входная лампа 6Н9С. Двойной триод. Её нет.

– Выпала? – с надеждой спросил Макс, хотя уже знал ответ.

– Сев, лампы сами не выпадают. Они в цоколе сидят плотно. Её вытащили. Аккуратно, со знанием дела. Без неё оконечник сигнал не раскачает. Мы немые.

Макс сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Аркадий.

Это был почерк Златоустова. Подлый, тихий удар в спину. Он не стал скандалить, не стал вызывать милицию. Он просто обезвредил их технически. Расчет идеальный: запасной лампы у них нет (дефицит), искать новую негде, магазины закрыты, да и нет таких ламп в обычных магазинах. Группа выйдет на сцену, включится – и обделается. Тишина. Позор. Занавес.

– У тебя есть запасная? – спросил Макс, глядя Виталику в глаза.

– Откуда? Я же говорил, я этот ЛОМО по частям собирал. Это редкая лампа, военная приемка.

– Что можно сделать? Перепаять схему?

– За час? Нереально. Там обвязку менять надо.

Макс огляделся. Зал гудел. Сквозь щель в занавесе было видно, как собирается публика. В первом ряду уже ставили графин для Феофана.

Ситуация патовая. Аркадий выиграл…

Или нет?

Взгляд Макса упал на луч света, прорезавший полумрак зала над головами зрителей. Луч бил из квадратного окошка под потолком, на задней стене.

Кинобудка.

– Виталик, – Макс схватил техника за плечо. – Наш усилитель откуда?

– Из кинотеатра. Списанный.

– А что стоит в кинобудке?

– Проекторы… – Виталик запнулся, и в его глазах вспыхнула надежда. – Кинаповские проекторы. «КПТ». У них звукочитающий блок ламповый. И там…

– … стоит точно такая же 6Н9С на предусилении звуковой дорожки, – закончил Макс. – Бери платок. Толстый. И отвертку. Мы идем на штурм.

* * *

Лестница в кинобудку была узкой, винтовой и пахла кошачьей мочой и ацетоном. Макс шел первым, Виталик дышал в затылок.

– Если там закрыто – выбиваем дверь, – бросил Макс.

– Сев, это уголовка.

– Выход на сцену без звука – это смерть. Выбирай.

Дверь была не заперта. За ней слышался стрекот работающего проектора и густой бас:

– … ну кто так клеит? Руки бы оторвать…

Макс толкнул дверь.

Будка была тесной, заставленной банками с пленкой. В центре, как зенитные орудия, стояли два огромных черных проектора. Один работал, выплевывая луч света в окошко – показывали какую-то хронику для разогрева публики перед конкурсом.

За монтажным столом сидел дед в синем халате. Классический киномеханик: седые всклокоченные волосы, папироса «Беломор» в углу рта и выражение вселенской скорби на лице.

Дед обернулся, увидев незваных гостей.

– Куды? – рявкнул он, не вынимая папиросы. – Посторонним вход воспрещен! Высокое напряжение!

Макс шагнул вперед, нацепив на лицо самую обаятельную и наглую улыбку.

– Здравствуйте, отец! Мы из оргкомитета. Звуковики. Там в зале жалуются – звук плывет. Высокие частоты режет. Вы оптику давно протирали?

Дед опешил. Наезд на профессионализм всегда сбивает с толку.

– Чего плывет? – обиделся он. – Нормально идет. Это хроника тридцатых годов, там звука отродясь хорошего не было.

– А мы слышим искажения! – Макс подошел к работающему проектору, загораживая собой второй, который стоял холодным (резервный пост). – Виталик, проверь канал!

Макс кивнул Виталику на второй проектор. Технарь, бледный как полотно, бочком скользнул к неработающей машине.

– Ты чего там лапаешь? – дед попытался встать, но Макс мягко, но настойчиво преградил ему путь.

– Отец, дай папироску? Умираю, курить хочу. Нервы. Там комиссия из ЦК, если звук запорем – всех расстреляют. Ну, уволят.

– Из ЦК? – дед засомневался. – Ну на, кури. Только тут не дыми, пленка горючая.

Пока Макс прикуривал, краем глаза он следил за Виталиком.

Тот уже открыл боковой кожух звукового блока резервного проектора.

Лампа была там. Стеклянная колба, прикрытая металлическим экраном.

Проблема была в том, что проекторы работали попеременно. Второй пост недавно выключили, и лампы внутри были горячими, как сковородка.

Виталик сунул руку внутрь. Его лицо перекосило.

Он обмотал пальцы носовым платком. Ухватился за колбу.

– А чего это твой напарник там ковыряется? – заподозрил неладное дед, пытаясь заглянуть за спину Макса.

– Заземление проверяет! – громко сказал Макс. – Фон идет, говорю же! Может, у вас ноль отгорел? А ну-ка, покажите щиток!

Он буквально развернул деда к стене, где висел рубильник.

– Вот тут, смотрите! Контакт греется?

– Да где греется-то? – ворчал механик, щурясь на пробки. – Нормально всё…

Сзади раздался тихий, сдавленный стон и легкий звон стекла о металл.

Виталик выдернул лампу. Платок задымился. Пальцы, должно быть, горели адским огнем, но он удержал драгоценный трофей.

– Всё! – крикнул Виталик срывающимся голосом. – Норма заземления! Можно работать!

– Вот видите! – Макс похлопал ошалевшего деда по плечу. – Контакт был плохой. Мы поправили. Спасибо за службу, отец! Родина вас не забудет!

Макс схватил Виталика за локоть, и они вылетели из будки прежде, чем дед успел понять, что его обокрали.

– Эй! А ну стоять! – донеслось им вслед, но они уже грохотали ботинками по винтовой лестнице вниз.

* * *

Они влетели за кулисы, запыхавшиеся, потные, с безумными глазами.

– Живой? – спросил Макс.

Виталик разжал кулак. На ладони, в прожженном платке, лежала лампа 6Н9С. Цоколь еще дымился. На подушечках пальцев техника вздувались белые волдыри.

– Жжется, зараза… – прошипел он, дуя на руку. – Но целая. Нить накала на месте.

– Герой, – Макс быстро подошел к усилителю. – Ставь. Быстрее.

Виталик, морщась от боли, трясущимися руками вставил лампу в панельку. Она вошла туго, с характерным скрипом.

– Включай.

Щелчок тумблера.

Секунда тишины.

Потом нити внутри колбы начали медленно краснеть.

А еще через пять секунд из динамиков донесся тихий, ровный, спасительный гул.

*У-у-у-у-у…*

Фон переменного тока. Самый прекрасный звук на свете.

Аппарат ожил.

– Есть контакт, – выдохнул Виталик, прислонившись лбом к холодному металлу корпуса. – Севка, я поседею с тобой.

– Некогда седеть. Покрасим.

К ним подбежала Лена.

– Вы где были⁈ Аркадий уже два раза проходил, спрашивал, готовы ли мы. Он так улыбался… мерзко.

– Мы гуляли, – Макс поправил пиджак. – Скажи Аркадию, что мы готовы. И пусть приготовит валидол. Для папы.

Макс посмотрел на лампу. Она светилась все ярче, набирая рабочую температуру. Это было сердце их монстра, вырванное из груди киномеханики. Теперь в их звуке будет еще и частица «важнейшего из искусств».

– Толик! Гриша! – скомандовал он шепотом. – По местам. Проверить строй. Через десять минут мы выходим. И помните: Аркадий думает, что мы трупы. Давайте не будем его разочаровывать… до первого аккорда.

Гриша, сидевший на ящике с мрачным видом, увидел горящие лампы усилителя. Его брови поползли вверх.

– Оживил? – хмыкнул он. – Ну, студент… Ты либо колдун, либо вор.

– Я продюсер, Гриша. Это одно и то же.

Макс взял гитару. Руки все еще дрожали от адреналина после налета на будку. Но это была хорошая дрожь. Дрожь перед боем.

Он выглянул в зал через щель занавеса.

Первый ряд заполнялся. Феофан Златоустов, огромный и важный, усаживался в центре. Рядом Аркадий что-то шептал ему на ухо, кивая в сторону сцены.

Макс усмехнулся.

«Шепчи, шепчи. Скоро ты себя не услышишь».

Комната, отведенная под артистическую уборную, напоминала предбанник ада, в котором черти готовились к смотру художественной самодеятельности. Здесь было душно, тесно и громко.

В одном углу бас из хора распевался, издавая звуки, похожие на рык простуженного медведя: «Ма-мэ-ми-мо-му!». В другом – девица с начесом, выше Вавилонской башни, истерично искала тушь, обвиняя в краже «завистниц с филфака». Посреди комнаты, спотыкаясь о чужие ноги, бродил поэт-первокурсник, бубня под нос рифмы про Ленина и весну.

Группа «Синкопа» оккупировала подоконник, отгородившись от общего безумия спинами.

Настроение в отряде было похоронным.

Толик сидел, обхватив колени руками, и мелко дрожал. Его очки запотели.

– Вероятность отказа оборудования составляет тридцать процентов, – бормотал он, глядя в одну точку. – Вероятность провала из-за человеческого фактора – восемьдесят. Мы в зоне статистической погрешности, Сева. Мы – ошибка.

Гриша Контрабас был трезв, и это было страшно. Без привычной анестезии реальность давила на него всей своей советской бетонной тяжестью. Он сидел во фраке, который жал в плечах, и мрачно смотрел на свои огромные руки.

– Я старый идиот, – констатировал он. – Я лауреат шестьдесят пятого года. Я играл перед Фурцевой. А теперь я сижу на подоконнике с детьми и жду, когда меня освистают. Студент, я ухожу.

Виталик Радиола молчал, дуя на обожженные пальцы. Лампа была добыта и вставлена, но страх перед тем, что она снова перегорит или взорвется, парализовал его волю.

Лена стояла рядом с Максом, бледная, но собранная. Она была единственной, кто не паниковал, но в её глазах читался тот же вопрос: «Зачем мы в это ввязались?».

Дверь гримерки распахнулась. Шум в комнате на секунду стих.

Вошел Аркадий Златоустов.

Он был великолепен. Темно-синий костюм, белоснежная сорочка, комсомольский значок, сияющий на лацкане как орден. Он двигался сквозь толпу выступающих, как ледокол сквозь льды, раздавая снисходительные улыбки.

Увидев «Синкопу» на подоконнике, он направился прямо к ним.

– Ну что, новаторы? – голос Аркадия был пропитан ядом, замаскированным под дружеское участие. – Сидите? Боитесь?

Он подошел вплотную к Максу.

– Я слышал, у вас технические накладки, – сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. – Усилитель молчит? Какая жалость. Техника – дело тонкое. Особенно старая, списанная. Лампы перегорают в самый неподходящий момент, правда?

Макс смотрел на него спокойно. Внутри поднималась холодная, расчетливая ярость.

– Лампы имеют свойство заменяться, Аркадий. А вот совесть – деталь несъемная. Если сгнила – то вся.

Улыбка Златоустова на секунду дрогнула, но он тут же взял себя в руки. Он был уверен, что запасной лампы у них нет. Он лично проверил все магазины в округе.

– Я же добра тебе желаю, Морозов. – Аркадий наклонился еще ближе. – Посмотри на своих. Математика трясет. Басист твой сейчас в обморок упадет от абстиненции. Отец в зале. Он настроен решительно. Если вы выйдете и опозоритесь… это конец. Тебя отчислят. Их – уволят.

– И что ты предлагаешь?

– Снимитесь. Скажитесь больными. Или что аппарат сгорел. Я договорюсь, вас вычеркнут из списка без шума. Уйдете через черный ход, и никто не пострадает. Спаси своих людей, командир.

Гриша поднял голову. В его глазах мелькнула надежда. Уйти. Сбежать из этого дурдома, купить бутылку и забыть всё как страшный сон.

– Севка… – начал он хрипло. – Может, и правда… Ну его к черту? Аппарат же на соплях.

Аркадий победно выпрямился.

– Вот видишь. Даже твой «мэтр» понимает. Не будь дураком, Морозов. У тебя пять минут. Потом – выход на эшафот.

Он похлопал Макса по плечу – жест победителя – и развернулся, чтобы уйти.

– Жду решения, – бросил он через плечо и растворился в толпе.

В углу «Синкопы» повисла тишина.

Гриша медленно начал расстегивать пуговицы фрака.

– Всё, – сказал он. – Балаган закрыт. Я в эти игры не играю. Я домой.

Толик облегченно выдохнул, потянувшись за рюкзаком.

– Логичное решение. Минимизация ущерба.

– СТОЯТЬ!

Голос Макса не был громким, но в нем было столько металла, что Гриша замер с расстегнутой пуговицей.

Макс шагнул вперед, загораживая им путь. Теперь это был не студент-очкарик. Это был продюсер, который видел, как ломаются звезды, и знал, как их чинить.

– Куда собрался, Гриша? – спросил он жестко. – Домой? В «Прагу»? Снова играть «Ландыши» для жующих рыл? Снова прятать глаза, когда тебе суют трешку в карман? Ты этого хочешь?

Гриша насупился, желваки заходили ходуном.

– Я хочу покоя. Я не хочу, чтобы надо мной смеялся этот сопляк в костюме.

– Он будет смеяться, если ты уйдешь. Он будет ржать, Гриша. Он будет рассказывать всем, как великий Контрабас поджал хвост и убежал, испугавшись сломанной лампы. Ты лауреат? Так докажи это. Не мне. Ему.

Макс резко повернулся к Толику.

– А ты? Куда ты побежишь? Обратно в подсобку? Стучать карандашами по книжкам в темноте, пока тебя снова не выгонят? Ты говорил, что музыка – это единственное место, где хаос подчиняется порядку. Ты хочешь отдать свой порядок Аркадию? Чтобы он решал, какая формула правильная?

Толик заморгал, сжавшись в комок.

– Но я боюсь, Сева. Там пятьсот человек. Я собьюсь.

– Ты не собьешься, – Макс подошел к нему вплотную, взял за плечи. – Потому что ты – не человек. Ты – машина ритма. Ты – «Синкопа». И когда ты начнешь играть, они перестанут быть людьми. Они станут твоей аудиторией. Ты будешь управлять их пульсом. Понимаешь? Ты главный в этом зале, а не Феофан.

Он обвел взглядом свою команду. Они все еще колебались. Им нужен был допинг. Искра.

Макс полез во внутренний карман пиджака. Достал плоскую фляжку, ту самую, которую отобрал у Гриши на первой репетиции, но теперь наполненную дорогим армянским коньяком (подарок Жоры Фиксы «на удачу»).

– Гриша, – Макс протянул флягу басисту. – Здесь пятьдесят грамм. Не для того, чтобы забыться. А для того, чтобы вспомнить, кто ты такой.

Гриша посмотрел на флягу как на святыню. Его ноздри дрогнули.

– Ты же не давал…

– Сейчас даю. Это не выпивка. Это топливо. Зажигательная смесь. Пей. Глоток. И чтобы глаза горели.

Гриша схватил флягу. Отвинтил крышку. Сделал один, но мощный глоток. Крякнул. Вытер губы рукавом фрака.

В его глазах, мутных и уставших, вдруг вспыхнул тот самый огонек, который Макс видел в подвале ресторана. Злой, веселый огонек джазмена-хулигана.

– Хороший… – прохрипел он. – Три звездочки?

– Пять.

– А мне? – тихо спросил Виталик.

– Тебе нельзя, ты за рулем усилителя, – отрезал Макс. – Твой допинг – это 220 вольт.

Он посмотрел на Лену. Она не нуждалась в допинге. Она смотрела на него с такой верой, что Макс почувствовал: он не имеет права облажаться.

– Мы выйдем туда, – сказал он тихо. – И мы сыграем так, как будто это последний концерт в нашей жизни. Мы сыграем скучно. А потом… потом мы покажем им, что такое электричество.

– Режим Б? – спросил Толик, поправляя очки. Руки у него больше не дрожали.

– Режим Б, – подтвердил Макс.

Дверь гримерки открылась. Заглянул потный конферансье.

– Кто тут «Синкопа»? Ваш выход! Через минуту!

Гриша застегнул фрак. Расправил плечи. Теперь он снова казался скалой.

– Ну что, дети подземелья, – пророкотал он басом. – Пойдем пугать буржуев?

– Пойдем, – кивнул Макс.

Они двинулись к выходу из гримерки. Мимо хора, мимо поэтов, мимо девиц с начесами. Они шли единым фронтом. Чудной, нелепый отряд: старый лабух, нервный математик, паяльщик с обожженными пальцами, влюбленная звукорежиссерша и попаданец из будущего.

Аркадий, стоявший у кулис, увидел их. Его улыбка сползла, сменившись выражением брезгливого недоумения. Он ждал, что они сбегут. А они шли на сцену.

Макс проходя мимо него, задержался на секунду.

– Лампа 6Н9С, Аркадий, – шепнул он. – Двойной триод. Отличный выбор. Но у нас их две.

И, не дожидаясь реакции, шагнул в слепящий свет софитов.

Игра началась.

Сцена Актового зала напоминала операционную под прожекторами. Свет бил в глаза, отсекая зал, превращая его в темную, шевелящуюся бездну. В этой бездне кашляли, скрипели стульями и шелестели программками пятьсот человек.

Конферансье, щуплый студент в очках, вышел к микрофону, одергивая пиджак.

– А сейчас… – его голос, усиленный плохой акустикой, эхом ударился о заднюю стену. – Вокально-инструментальный ансамбль «Синкопа»! Художественный руководитель – Севастьян Морозов. Песня «Магистраль».

Жидкие хлопки. Как будто в ладоши били мухи. Зал уже устал. Перед ними два часа читали стихи про березки и пели хором про Ленина. От очередного ВИА никто не ждал откровений. Ждали скуки.

Макс стоял у микрофонной стойки. Гитара висела на плече, шнур змеился по полу к усилителю ЛОМО, который прятался в тени кулис, притворяясь тумбочкой.

Справа, каменным изваянием, застыл Гриша Контрабас. Его фрак сидел безупречно, но лицо выражало страдание человека, которого заставили пить теплый кефир вместо коньяка.

Сзади, за своей баррикадой из книг и коробок, сидел Толик. Он был бледен, очки сползли на кончик носа, но палочки в руках не дрожали.

Макс нашел глазами первый ряд.

Вот он. Феофан Златоустов.

Председатель Литкома сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. Он был похож на памятник самому себе. Рядом вертелся Аркадий. Увидев, что группа вышла с инструментами, он напрягся, вытянул шею, пытаясь разглядеть усилитель. Он ждал тишины. Ждал провала.

Макс улыбнулся. Широко, лучезарно, фальшиво. Той самой улыбкой, с которой комсомольские вожаки рапортуют о перевыполнении плана по чугуну.

– И раз! И два! – громко скомандовал он.

Толик ударил.

*Тук. Шлеп. Тук. Шлеп.*

Звук был сухим, стерильным. Усилитель работал на чистом канале, громкость была выкручена на минимум, чтобы не перегружать лампы раньше времени. Это звучало как трансляция из радиоточки на кухне.

Гриша вступил.

*Пум-пум… Пум-пум…*

Тоника-квинта. Примитивный, «квадратный» бас. Гриша играл одними подушечками, нежно, боясь, не дай бог, дернуть струну сильнее и дать «мяса». Он смотрел в потолок, всем своим видом показывая: «Я здесь случайно, меня заставили».

Макс ударил по струнам. Аккорд *Ля-минор*. Чистый, звонкий, пионерский.

И запел. Голос его, обычно с хрипотцой, сейчас звенел елейным тенором:

> *Встает рассвет над краем вековым,*

> *Зовет гудок на трудовую вахту!*

В зале кто-то громко зевнул. На галерке послышался смешок.

«Скучно? – подумал Макс, продолжая улыбаться. – Отлично. Зевайте. Расслабляйтесь».

Он смотрел на Феофана.

Старый писатель сначала нахмурился, ожидая подвоха. Но ритм был ровным. Слова – правильными. Никакого джаза. Никаких синкоп. Всё по ГОСТу.

Постепенно лицо Феофана разгладилось. Он начал кивать в такт. Его палец с перстнем постукивал по графину с водой.

*Тук-тук.*

Он купился. Он поверил, что перед ним – образцово-показательный коллектив, вставший на путь исправления.