Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

– А песня-то… вещь, – сказал он. – «Бетонное небо». Злое. Цепляет. Если это кто услышит – офигеет.

– Услышат, – Макс подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. – Мы запишем этот альбом. Назовем «Гаражные дни». И это будет пощечина всем этим прилизанным ВИА в костюмчиках.

Он посмотрел на свои руки.

Руки кочегара. Черные от угольной пыли (которую не отмыть) и гитарного грифа.

Они не были музыкантами в привычном смысле. Они были рабочими звука. Пролетариатом ритма.

И их цех – этот гараж – начинал давать продукцию.

Лена подошла к Максу.

– Поехали ко мне, – тихо сказала она. – Поспишь пару часов. У тебя глаза красные, как у вампира.

– Не могу. У меня смена в кочегарке с восьми. Петрович убьет, если опоздаю. Уголь ждать не любит.

Он поцеловал её в лоб.

– Иди, Синичка. Мы тут… приберемся и тоже двинем.

Лена ушла.

Они остались втроем.

Утро пробивалось сквозь щели ворот серыми полосами света.

Гараж выглядел уныло при дневном свете. Грязные матрасы на стенах, окурки на полу, пустые бутылки из-под кефира.

Но в центре, как алтарь, стояла красная *Amati*. И пульт, собранный из мусора.

Макс взял кассету с черновой записью.

«Мастер-лента».

Вставил в карманный плеер (трофейный *Philips*).

Надел наушники.

Нажал *Play*.

Шум. Треск.

А потом – *БУМ-КЛЭП*.

И голос, пробивающийся сквозь бетон.

*«В робе серой… С лопатой в руке…»*

Это было ужасно.

И это было прекрасно.

Потому что это было правдой.

Макс снял наушники.

– Шерман, ты гений. Фузз – огонь.

Толик, уже засыпающий на ящике, поднял большой палец.

– Служим Советскому Союзу.

– Ладно, отбой, – скомандовал Макс. – Завтра найдем Дрона. И тогда гараж взлетит.

Он выключил рубильник.

Лампы усилителя медленно погасли, остывая с тихим потрескиванием.

Темнота вернулась, но теперь она была наполнена смыслом.

Здесь, в недрах Марьиной Рощи, родился Звук.

Злой, голодный, настоящий.

И он требовал выхода.

Солнце в зените раскалило металлическую крышу бокса №42 до состояния сковородки. Внутри – духота, густая, как кисель. Вентиляция, заткнутая ветошью ради звукоизоляции, не работала. Воздух пропитался запахом дешевых сигарет, канифоли и мужского пота.

В центре гаража, среди яичных лотков и старых ковров, кипела работа.

Толик (Шерман) колдовал над пультом, крутя эбонитовые ручки.

Гриша (Контрабас) сидел на ящике, перебирая струны «Орфея». Басовая линия – тягучая, монотонная – вибрировала в животе.

Макс у микрофона. Мокрая тельняшка, вздувшиеся вены на шее.

Очередной дубль.

*'Серые крысы… в серых стенах…*

*Грызут проводку… в наших венах…'*

Внезапно – грохот.

Не музыка.

Удар в железные ворота. Тяжелый, властный. Кулаком, а то и сапогом.

Звук оборвался. Шерман дернул рубильник питания. Лампочки на пульте погасли.

Тишина. Мертвая, ватная тишина, в которой слышно только бешеное биение сердец.

Из-за ворот – сиплый, панический голос дяди Васи:

– Товарищ капитан! Не положено! Объект частный! Собственность!

И в ответ – ледяной, спокойный баритон:

– Открывай, Василий. А то за соучастие пойдешь. Притон держишь?

Взгляды скрестились.

Жора побледнел, сливаясь с меловой побелкой стены. Его взгляд метнулся к углу, где за брезентом громоздились коробки. «Монтана». Жвачка. Статья 154 УК РСФСР. Спекуляция. От трех до семи с конфискацией.

Макс жестом показал: «Спокойно».

Натянул парадный китель на потное тело. Застегнул крючок.

Гриша спрятал бас за спину, взял в руки гаечный ключ. На всякий случай.

Шерман поправил очки, стараясь придать лицу выражение идиота-инженера.

Скрежет засова.

Ворота распахнулись.

Яркий дневной свет ударил в глаза, ослепляя привыкших к полумраку подпольщиков.

В проеме – силуэт.

Фуражка с красным околышем. Погоны с тремя звездочками. Портупея, кобура («Макаров»), планшетка.

Капитан Прохоров.

Участковый инспектор. Местный шериф, царь и бог Марьиной Рощи. Гроза алкашей и тунеядцев.

Капитан шагнул внутрь. Поморщился от запаха.

Взгляд – цепкий, профессиональный – просканировал помещение.

Стены в яичных лотках. (Странно).

Аппаратура. (Подозрительно).

Трое в военной форме. (Интересно).

И бледный интеллигент в углу (Жора).

– Та-а-ак, – протянул Прохоров. Голос сочился сарказмом. – Клуб самодеятельности «Очумелые ручки»? Или подпольный цех?

Дядя Вася топтался сзади, виновато комкая в руках шлемофон.

– Товарищ капитан, это ж ребята… Служивые. Технику чинят. Транзисторы.

– Вижу я, какие транзисторы, – Прохоров пнул ногой моток кабеля. – Документы.

Команда резкая. Отработанная.

Макс шагнул вперед. Четко, по-уставному.

– Здравия желаю, товарищ капитан милиции.

Военный билет лег в руку мента. Следом – Гришин и Толика.

Прохоров листал страницы медленно, смакуя каждую секунду.

– Дембеля… Стройбат… ЖДВ… Герои труда, значит. А почему не на производстве? Почему в рабочее время баклуши бьем? Тунеядствуем? Указ Президиума Верховного Совета от 4 мая 1961 года никто не отменял.

Макс достал из кармана справку. Мятую бумажку с печатью ЖЭКа.

– Никак нет. Трудоустроены. Кочегар котельной №5. Сменный график. Сутки через трое. Сегодня – законный выходной.

Гриша протянул такую же.

Толик вытащил удостоверение ночного сторожа детского сада «Ромашка».

Прохоров хмыкнул. Крыть нечем. Документы в порядке. Формально – пролетариат.

– Кочегары, значит… Сторожа… – Капитан вернул документы. – Поколение дворников, блин. А здесь что? Притон?

Взгляд мента упал на угол, прикрытый брезентом.

Жора перестал дышать.

Прохоров подошел. Откинул край ткани носком сапога.

Коробки.

Надпись: *Montana. Made in Hamburg*.

Капитан присел. Рванул картон.

Синяя джинсовая ткань. Жесткая, новая, пахнущая краской индиго.

Дефицит. Валюта. Срок.

Тишина в гараже стала звенящей.

Прохоров медленно выпрямился, держа в руках джинсы. На талии – кожаный лейбл с орлом.

– Опа… – сказал он тихо. – А вот это уже интересно. Особо крупные размеры? Спекуляция? Или контрабанда?

Жора сполз по стене. Ноги отказали.

Это конец. Тюрьма.

– Это реквизит, – голос Макса прозвучал спокойно, даже равнодушно.

Прохоров обернулся. Бровь взлетела вверх.

– Реквизит? Ты меня за дурака держишь, кочегар?

– Никак нет. Мы – агитбригада. Готовим постановку для дома культуры «Красный Октябрь». Спектакль «Гримасы капитализма». Обличаем, так сказать, гнилую сущность Запада.

Макс подошел ближе, глядя капитану в глаза.

– По сценарию, отрицательные персонажи – хиппи и наркоманы – одеты вот в это. Чтобы показать моральное разложение. Реквизит выдан под роспись завхозом ДК. Можете проверить. (Блеф чистой воды. Смертельный номер).

Прохоров усмехнулся. Он не верил ни единому слову. Он знал этот район, знал этих людей.

Но сажать… Сажать – это писать протоколы, вызывать ОБХСС, передавать дело следователям. Геморрой.

А джинсы в руках были настоящими.

И размер… На глаз – 52-й. Как раз.

Участковый пощупал ткань. Плотная. Сносу не будет. В магазине такие не купишь, у фарцовщиков – 150 рублей пара (полторы зарплаты лейтенанта).

– «Гримасы капитализма», говоришь? – Прохоров приложил штаны к себе. Длина подходила.

– Так точно. Сатира. Бичуем пороки.

– А размерчик-то у пороков… ходовой.

Взгляд капитана стал масляным.

Жора, почуяв шанс на спасение, ожил.

– Товарищ капитан! – пискнул он. – Для экспертизы… Можем выделить один экземпляр. Для следственного эксперимента. Чтобы убедиться в тлетворном влиянии.

– Для эксперимента… – Прохоров задумчиво свернул джинсы. Сунул их под мышку. Планшетка прижала добычу.

– Ладно, – тон изменился. Стал деловым. – Реквизит беречь. Пороками не увлекаться.

Он обвел взглядом аппаратуру, стены в лотках.

– И чтобы тихо. Жалоба будет – прикрою вашу «агитбригаду» в пять секунд. Вместе с реквизитом. У меня план по раскрываемости горит. Понятно?

– Так точно, – хором ответили три дембеля.

Прохоров развернулся.

Шагнул к выходу.

У ворот остановился.

– А песню эту… про крыс… Смените репертуар. Про БАМ пойте. Или про любовь. Целее будете.

И вышел, унося под мышкой 150 рублей и свободу Жоры.

Ворота захлопнулись.

Засов лязгнул, вставая на место.

В гараже повис выдох. Коллективный, громкий.

Жора рухнул на ящик, вытирая пот со лба рукавом вельветового пиджака.

– Пронесло… Господи, пронесло… Я думал – всё. Сухари сушить.

– Минус одна пара, – констатировал Толик. – Налог на деятельность.

– Плевать! – Жора дрожащими руками достал сигареты. – Хоть десять. Лишь бы не на нары.

Макс расстегнул китель. Тельняшка прилипла к спине.

Адреналин, бурливший в крови во время «допроса», начал отступать, сменяясь злостью.

– Мы на крючке, – сказал он. – Он теперь будет ходить сюда как в магазин. За джинсами, за жвачкой, за пластинками. Доить будет.

– Пусть доит, – пробасил Гриша, откладывая гаечный ключ. – Главное – работать дает. Крыша, какая-никакая. Ментовская крыша – самая надежная.

Макс подошел к пульту. Щелкнул тумблером.

Лампочки снова загорелись красными глазами.

– Он сказал про репертуар… «Смените». Значит, слушал. Значит, стоял под дверью и слушал.

– И что? – спросил Шерман.

– А то. Что даже мент понимает, о чем мы поем. Про крыс он запомнил.

Макс взял гитару.

– Мы не будем петь про БАМ. Мы будем петь про мента, который крадет джинсы. Про страх. Про то, как нас покупают и продают.

– Опасно, Сев, – тихо сказал Жора.

– А жить вообще опасно. Особенно в гараже.

Удар по струнам.

*КХХХ-ААА!*

Звук вернулся. Грязный, яростный.

Теперь в нем появилась новая нота. Нота ненависти к человеку в фуражке, который может зайти и забрать всё, просто потому что у него есть власть.

– Сначала! – рявкнул Макс в микрофон. – Дубль три. «Серые крысы». И добавьте злости. Представьте его рожу.

Гриша ударил по басу.

Толик нажал на клавиши.

Гараж снова наполнился шумом.

Снаружи, за воротами, дядя Вася допивал остатки фиолетовой жидкости, крестясь на железную дверь, за которой выла сирена рок-н-ролла.

А где-то в переулках Марьиной Рощи шагал довольный капитан Прохоров, предвкушая, как примерит дома обновку от «гнилого Запада».

Легализация прошла успешно.

Цена вопроса – одни штаны и немного нервных клеток.

Двигаемся дальше.

Квартира в высотке на улице Горького (Тверской) напоминала музей западного образа жизни, чудом телепортированный в сердце СССР. Высокие потолки с лепниной, дубовый паркет, запах дорогих духов *Climat* и сигарет *Winston*. В углу, на полированной тумбе, вращался диск проигрывателя *Technics*, наполняя комнату кристально чистым звуком *Pink Floyd*.

Здесь собралась «золотая молодежь». Дети дипломатов, профессоров, цеховиков. Джинсы *Levi’s*, вельветовые пиджаки, разговоры о Набокове и свежих выставках авангардистов в квартирах-студиях.

Макс стоял у стены, сжимая в руке бокал с настоящим шотландским виски (лед позвякивал о стекло). Он чувствовал себя диверсантом.

После суток в котельной, после сырого гаража и запаха канифоли эта роскошь казалась декорацией. Слишком чисто. Слишком сыто.

Рядом Гриша, втиснутый в джинсовую куртку, которая трещала на его плечах, мрачно жевал бутерброд с сервелатом.

– Икра, виски… – проворчал он. – А жизни нет. Пластик.

– Жди, – коротко бросил Макс. – Сейчас будет жизнь.

В центре комнаты суетился Жора. Фарцовщик был в своей стихии. Он порхал между гостями, разливал напитки, сыпал шутками.

– Дамы и господа! – Жора хлопнул в ладоши, приглушая музыку. – Прошу внимания. Сейчас состоится премьера. Мировой эксклюзив. Забудьте про своих англичан. Они играют для денег. А то, что вы услышите сейчас, сыграно на нервах.

Он подошел к магнитофону. Достал из кармана кассету.

Ту самую. Записанную ночью в гараже.

Пластинка *Pink Floyd* остановилась. Игла соскользнула.

Кассета щелкнула, вставая в паз деки.

Жора нажал *Play*. Выкрутил ручку громкости вправо. До упора.

Шипение.

Громкое, наглое шипение советской пленки Тип-6, прописанной с перегрузом.

Гости поморщились. Кто-то хихикнул: «Жора, что за брак ты подсунул?»

Но тут вступил ритм.

*БУМ-КЛЭП… БУМ-БУМ-КЛЭП…*

Глухой, картонный звук барабанов. Без высоких частот, без «воздуха». Удар под дых.

А следом – Бас.

Тягучий, грязный, вибрирующий.

И, наконец, Гитара.

*ДЖЖЖЖЖ-УУУУУМ!*

Фузз, собранный Шерманом из танковых запчастей, резанул по ушам, как ржавая пила.

Смешки стихли.

Лица вытянулись.

Это было некрасиво. Это было грубо. Это было антимузыкально по меркам консерватории.

Но в этом была энергия атомного распада.

Голос Макса – искаженный, хриплый, пропущенный через дешевый микрофон – ворвался в уютную гостиную:

*'Бетонное небо… давит на грудь…*

*В этой норе… нельзя продохнуть…*

*Мы дети подвалов… мы крысы в стене…*

*Мы видим сны… о великой войне…'*

Девушка с бокалом мартини замерла, забыв сделать глоток.

Парень в очках, до этого рассуждавший о джазе, снял очки и протер их, словно пытаясь лучше слышать.

Звук из гаража уничтожал полированный уют. Он принес с собой запах угольной пыли, дешевого портвейна и безысходности спальных районов.

Это была правда. Та самая, от которой эти дети элиты прятались за шторами и пластинками *Beatles*.

Трек оборвался резким свистом фидбэка.

Тишина.

Секунда. Две.

– Жесть… – выдохнул кто-то в углу. – Полная жесть.

– Это панк? – спросил парень в очках. – Как *Stooges*?

– Это круче, – ответил Жора, сияя как начищенный самовар. – Это «Синкопа». Москва, 1974. Гараж дяди Васи.

К Максу подошел человек.

Высокий, худой, с длинными волосами, стянутыми в хвост. В черной водолазке. Лицо умное, циничное.

Марк. Известная личность в узких кругах. Организатор подпольных сейшенов, знаток всего запрещенного.

Он посмотрел на Макса цепким, оценивающим взглядом.

– Твоя работа?

– Наша, – Макс кивнул на Гришу и Толика, стоявших у стола с закусками.

– Звук – говно, – честно сказал Марк. – Качество записи – ниже плинтуса. Но…

Он сделал паузу, отпил из бокала.

– Но качает. Драйв бешеный. Такого здесь еще не делали. Все пытаются копировать Запад, играть чисто, мелодично. А вы играете грязно. Это… свежо.

Марк подошел ближе.

– Жора сказал, вам ударник нужен?

– Нужен. Пишем наложением, ритм плавает.

– Есть один кадр. Дрон. Андрей Дронов. Вылетел из Гнесинки за то, что на экзамене сыграл соло на крышках от кастрюль. Псих. Пьет. Дерется. Но чувство ритма – абсолютное.

– Где найти?

– Завтра на «Психе», у универа. Спросишь Дрона-Бонама. Сведем.

Марк достал из кармана визитку (редкость по тем временам – самодельная, отпечатанная на фотобумаге).

– И еще. Гараж – это хорошо для старта. Но такой звук в банке не удержишь. Вам концерт нужен. Живой.

– Организуешь?

– Если Дрона возьмете и программу сделаете на сорок минут – организую. Есть место. Подвал в ДК «Энергетик». Аппарат там дрянь, но стены толстые. Менты редко заглядывают.

– Договорились.

Макс отошел к балконной двери.

Душно. Слишком много духов, слишком много разговоров.

Он толкнул створку.

Вышел на балкон.

Вечерняя Москва лежала внизу.

Улица Горького сияла огнями. Машины текли рекой. Красные звезды Кремля горели вдалеке, как глаза дракона.

Ветер ударил в лицо, выдувая хмель.

Макс закурил.

Дым потянулся вверх, к темному небу.

Внизу, на тротуарах, шли люди. Маленькие точки. Они спешили домой, к телевизорам, к ужину, к спокойной жизни.

Они еще не знали, что в гараже в Марьиной Роще уже записана кассета, которая скоро будет звучать из каждого окна.

«Бетонное небо».

Гимн поколения, которое не хочет маршировать.

Дверь балкона скрипнула.

Лена.

Она накинула на плечи его китель (принесла с собой, холодно).

Встала рядом. Облокотилась на перила.

– Они в восторге, Сев. Жора уже принимает заказы на копии. По двадцать пять рублей.

– Пусть продает. Нам нужны деньги на микрофоны.

– Ты не рад?

Макс посмотрел на город.

– Я рад. Просто… это только начало. Кассета – это консервы. А музыка должна быть живой. Мы должны выйти на сцену, Лен. Увидеть их глаза. Заставить их двигаться.

– Марк что-то предлагал?

– Предлагал. Подвал. ДК. Всё как мы любим.

Он обнял её за плечи.

Тепло. Живое тепло среди холодного камня сталинской высотки.

– Знаешь, о чем я думаю?

– О чем?

– О том, что два года назад я стоял на таком же балконе. И думал, что жизнь кончилась. Что меня сотрут. А сейчас…

Он затянулся, глядя на красный огонек сигареты.

– Сейчас я чувствую силу. Мы не просто выжили, Синичка. Мы стали оружием. И мы выстрелим.

В комнате снова заиграла музыка.

Снова включили *Deep Purple*. *Smoke on the Water*.

Чистый, вылизанный звук.

Макс усмехнулся.

Хорошая песня. Классика.

Но их «Серые крысы» были злее.

Потому что *Deep Purple* пели про пожар в казино в Швейцарии.

А «Синкопа» пела про пожар в душе советского человека.

Макс выбросил окурок вниз. Красная искра полетела к асфальту, танцуя на ветру.

– Пошли, – сказал он. – Хватит пить виски. Завтра смена в котельной. И репетиция. Надо найти этого Дрона.

– Дрона-Бонама? – улыбнулась Лена.

– Его самого. Если он такой псих, как говорят, – мы сработаемся.

Они вернулись в комнату.

Жора уже торговался с кем-то за пачку *Marlboro*.

Гриша доедал икру ложкой.

Толик чертил схему на салфетке, объясняя девушке-филологу принципы работы фузза.

Это была их команда.

Армия закончилась.

Гараж стал тесен.

Впереди была большая сцена. И большая игра.

Глава 17

Вечер в кафе «Молодежное» на улице Горького задыхался от собственной элитарности. Под низкими потолками гулял сизый дым дорогих сигарет, перемешанный с ароматом свежемолотого кофе и коньяка. Зеркальные колонны отражали публику: студентов МГИМО в импортных пиджаках, вальяжных фарцовщиков и тихих интеллектуалов в черных водолазках. На сцене, в желтом круге света, джазовый квинтет выводил тягучую, безупречную балладу.

Севастьян и Гриша стояли у барной стойки, выглядя как пара диверсантов в тылу врага. Джинсовые куртки, надетые поверх тельняшек, едва скрывали армейскую выправку и колючие взгляды. После гаражной пыли и угольного жара котельной столичный лоск казался картонным.

– Джаз… – буркнул Гриша, косясь на музыкантов. – Слишком много нот. Жизни нет. Кисель.

– Жди, – отозвался Макс, не отрывая взгляда от сцены. – Марк сказал: «Смотрите на ударника».

За барабанами сидел парень. Длинные, спутанные волосы закрывали лицо, но даже в полумраке была видна лихорадочная бледность кожи. Фигура казалась хрупкой, почти болезненной. Парень лениво шевелил щетками по тарелкам, едва касаясь меди. В движениях сквозила скука, граничащая с тихим бешенством.

Музыка текла гладко. Саксофонист, закрыв глаза, выдувал нежные, лакированные звуки. Зал одобрительно кивал в такт.

Внезапно барабанщик замер. Руки с зажатыми палочками зависли в воздухе на лишнюю секунду, ломая структуру такта.

Саксофонист обернулся, бросив тревожный взгляд.

Удар.

Резкий, хлесткий, как выстрел в упор, звук рабочего барабана разорвал лирику.

Парень на сцене словно взорвался изнутри. Щетки были отброшены, в руках появились тяжелые палки. Вместо мягкого свинга кафе наполнил локомотивный, первобытный ритм. Бочка заколотила в грудь слушателей, выбивая воздух.

Барабанщик лупил с чудовищной силой, игнорируя партитуру. Волосы метались, закрывая глаза. Лицо исказилось в гримасе ярости.

– Ого… – Гриша выпрямился, подавшись вперед. – Это уже не кисель. Это отбойный молоток.

Саксофонист попытался перекричать грохот, но инструмент сорвался на визг. Лидер бэнда, пианист в бабочке, вскочил, замахал руками, пытаясь остановить безумие. Публика за столиками замерла с открытыми ртами. Официант выронил поднос с кофейными парами.

Барабанщик не останавливался. Палки мелькали в воздухе, превращаясь в сплошное пятно. Звук нарастал, становясь невыносимым. Это был бунт. Восстание ритма против гармонии.

В финале бешеной сбивки парень нанес сокрушительный удар по тарелке. Стойка не выдержала, жалобно звякнула и повалилась на бок.

Тишина, наступившая вслед за этим, была оглушительной.

– Вон! – крик администратора кафе, выскочившего из подсобки, прорезал вакуум. – Дронов, пошел вон! Чтобы ноги твоей здесь не было! Сумасшедший! Псих!

Барабанщик медленно встал. Спокойно, словно ничего не произошло, взял со стула куртку. Взгляд, брошенный в зал, был пустым и злым.

Лидер бэнда что-то орал вслед, размахивая кулаками, но Дронов уже шагал к выходу, расталкивая плечами ошарашенную публику.

– Наш клиент, – Макс поставил недопитый стакан сока на стойку. – Пошли, пока не растворился в переулках.

Выход на улицу Горького обдал ночной прохладой. Огни фонарей дрожали в лужах. Фигура в потрепанной кожанке быстро удалялась в сторону Тверского бульвара.

Макс и Гриша двинулись следом, сохраняя дистанцию.

Дронов свернул в подворотню. Послышался грохот металла.

Когда преследователи вошли во двор, открылась странная картина. Барабанщик стоял у ряда мусорных баков. В руках снова были палочки. Парень методично, с какой-то математической точностью, извлекал звуки из ржавых крышек, водосточной трубы и бетонного бордюра.

Это был сложный, ломаный полиритм. Гулкий, индустриальный шум, превращенный в музыку.

– Андрей? – негромко позвал Макс.

Дронов не обернулся. Ритм ускорился. Удары по трубе звенели, резонируя в тесном пространстве двора.

– Марк прислал? – голос барабанщика был хриплым, прокуренным. – Опоздали. Меня выперли. Окончательно. Саксофонист плачет в туалете.

– Видели, – Макс подошел ближе. – Хорошо зашел. Эффектно.

– Эффектно… – Дронов наконец остановился. Повернулся, разглядывая гостей. Взгляд зацепился за тельняшки под куртками. – А, понятно. Патруль? Комсомольцы-дружинники? Будете лекцию читать о вреде шума для советского человека?

– Стройбат, – коротко бросил Гриша. – Сами шуметь любим.

Дронов усмехнулся, пряча палочки во внутренний карман куртки.

– Стройбат… Это интересно. Что надо? В ансамбль песни и пляски «Красная Лопата» нужен барабанщик? Чтобы играть «Катюшу» в темпе марша? Проходите мимо, солдатики. Я не по этой части.

– «Катюшу» не надо, – Макс закурил, протянул пачку Дронову. – Есть подвал. Есть бас из лопаты и гитара из телефонной будки. Есть звук, от которого в радиусе километра дохнут кошки. И есть ритм, который никто не может выдержать.

Барабанщик затянулся, щурясь от дыма. Ироничная маска на мгновение сползла, обнажив интерес.

– Звучит как диагноз. А аппаратура?

– Самопал. На танковых транзисторах. Пульт в чемодане.

Дронов сплюнул на асфальт, глядя куда-то поверх голов.

– У меня были нормальные установки. «Людвиг», «Премьер». В Гнесинке лизали пыль с тарелок. И где это всё? Тю-тю.

– У нас есть «Амати», – сказал Гриша. – Красная. Перламутровая. В гараже стоит. Скучает.

Барабанщик замер. Имя чешской фирмы подействовало как пароль.

– «Амати»? Живая? Или убитая в хлам?

– Настроим, – пообещал Макс. – Главное – бить по ней можно в полную силу. Никто не выгонит. Стены в яичных лотках.

Дронов замолчал, обдумывая предложение. Во дворе было тихо, только где-то на верхнем этаже хлопнуло окно.

– Бухло? Еда? – деловито спросил он. – Я на голодный желудок не соображаю. У меня метаболизм как у реактора.

– В котельной всегда есть уголь и чайник, – Макс кивнул в сторону выхода из двора. – А в гараже – тушенка и Жора. Жора найдет всё.

Дронов вытолкнул окурок щелчком пальцев.

– Ладно, стройбат. Показывайте свой бункер. Если там окажется попса – разобью вашу «Амати» о ваши же бритые головы.

Макс и Гриша переглянулись.

Первый шаг был сделан. Мотор для группы найден. Осталось проверить, выдержит ли этот мотор запредельные нагрузки гаражного рока.

Будет громко. Будет грязно. Поехали.

Подворотни Марьиной Рощи встречали сыростью и запахом прелой листвы. Дронов шагал размашисто, сунув руки в карманы потертой кожанки, то и дело сбиваясь на странный, рваный шаг, словно отбивая подошвами невидимый такт. Гриша и Макс вели гостя сквозь лабиринты бетонных коробок, мимо спящих грузовиков и ржавых детских площадок.

Гаражный кооператив «Мотор» спал под присмотром единственного фонаря у будки сторожа. Дядя Вася, в неизменном шлемофоне, дремал, привалившись к стене, прижимая к груди пустую бутылку как боевое знамя.

– Секретный объект? – Дронов скептически оглядел ряды железных ворот. – В таких местах обычно прячут краденые запчасти или варят самогон. Вы уверены, что здесь рождается искусство, а не административное правонарушение?

– Грань тонка, – отозвался Макс, выуживая связку ключей. – Но звук в кирпиче варится лучше, чем в консерваторских залах. Стены не спорят.

Лязгнул засов. Створка бокса №42 отошла в сторону с протяжным, металлическим стоном. Из темноты пахнуло канифолью, сыростью и пылью яичных лотков. Макс щелкнул рубильником. Желтый свет тусклой лампочки выхватил из мрака нагромождение аппаратуры.

Дронов вошел внутрь, мгновенно преобразившись. Скепсис сменился хищным любопытством. Взгляд заскользил по стенам, обитым картонными пирамидками, по самодельному пульту в чемодане, по моткам проводов, змеившимся под ногами.

– Лаборатория доктора Франкенштейна… – пробормотал барабанщик, подходя к установке *Amati*.

Красный перламутр в тусклом свете казался кровавым. Дронов коснулся пальцами обода малого барабана. Провел ладонью по пластику томов.

– Не убитая, – констатировал гость. Голос стал серьезным. – Но настроена под кабак. Слишком много звона. Слишком мало мяса.

Он сбросил кожанку на пол, оставшись в черной майке с обрезанными рукавами. На бледных руках проступили татуировки – не тюремные, а странные графические знаки, похожие на ноты или алхимические символы.

– Настраивай под себя, – Макс подошел к усилителю. – Инструменты есть. Мы пока разогреем «Венец».

Толик, возникший из-за стеллажей как привидение (ночная смена в детском саду еще не началась), молча кивнул и принялся щелкать тумблерами. Лампы мигнули, наполняя гараж уютным малиновым свечением и низкочастотным гулом.

Следующие полчаса прошли в тишине, прерываемой лишь щелчками настроечного ключа и глухими ударами палочек. Дронов работал методично. Опустил стойки ниже. Переставил педаль бочки. Заглушил томы кусками поролона, закрепленными изолентой.

– Глухой звук – честный звук, – пояснил ударник, не оборачиваясь. – Когда тарелки не поют, а кусаются, тогда начинается рок. А джаз оставим толстосумам с Горького.

Гриша взял бас. Ремень «Орфея» привычно лег на плечо. Макс проверил строй «Франкенштейна». Самопальная гитара выглядела рядом с нарядной *Amati* как нищий рядом с принцем, но в руках Макса инструмент казался опасным.

– Что играем? – Дронов уселся на табурет. Осанка изменилась. Сгорбленный парень исчез, в кабине истребителя занял место пилот.

– «Серые крысы», – Макс ударил по струнам. «Фузз» взорвался скрежетом. – Ритм – как работающий пресс. Никаких украшений. Только пульс.

Дронов кивнул. Ударил палочкой о палочку.

– Раз. Два. Три. Четыре.

Удар в бочку был такой силы, что яичные лотки на стенах вздрогнули.

*БУМ!*

Ритм пошел. Это не было похоже на игру прежних сессий. Дрон не просто стучал – он вколачивал звук в бетонный пол. Каждое движение выверено, каждый удар рабочего барабана – как пощечина.

Гриша вступил на басу. Низкие частоты «Орфея» слились с бочкой в единый монолит. Ритм-секция превратилась в тяжелый, неповоротливый, но неумолимый механизм.

Макс врезал рифф. Грязный, ядовитый звук заполнил пространство бокса.

Они играли минут десять без остановки. Дронов вел группу, как заправский дирижер, только вместо палочки в руках были молоты. В середине трека барабанщик вдруг сорвался в бешеную сбивку, прошелся по томам градом ударов и мгновенно вернулся в основной ритм, не сбившись ни на миллисекунду.

Звук в гараже стал осязаемым. Вибрировал воздух, дрожали стекла в воротах. Толик за пультом лихорадочно крутил ручки, пытаясь удержать стрелки индикаторов от зашкаливания.

Финал наступил внезапно. Макс глушанул струны ладонью. Дронов поймал тарелку рукой, обрывая звон.

Тишина вернулась в гараж, но она была другой. Заряженной.

– Ну? – Макс вытер пот со лба. – Попса?

Дронов тяжело дышал. Волосы прилипли ко лбу, глаза горели лихорадочным огнем. Он посмотрел на свои руки, потом на Макса.

– Это… – ударник запнулся, подбирая слова. – Это грязно. Это очень плохо записано. Но это первое место в Москве, где мне не захотелось плюнуть в лицо гитаристу.

Он встал, пнул табурет.

– Бас-гитара – бревно. Гитара – мусор. Но качает так, что у меня пломбы в зубах чешутся.

Гриша довольно хмыкнул, убирая «Орфей» в чехол.

– Значит, сработаемся, Бонам.

– Не называй меня так, – отрезал Дронов. – Джон Бонэм играет в Британии. А я играю в Марьиной Роще. Здесь другие правила.

Дронов подошел к столу, на котором стояла открытая банка тушенки и надкусанный батон. Зацепил пальцем кусок мяса, отправил в рот.

– Ладно, кочегары. Убедили. Завтра принесу свои тарелки. Те, что на стойках – из консервных банок. А нам нужен звон, от которого менты будут креститься.

Макс протянул руку. Дронов пожал её. Ладонь у барабанщика была сухой, горячей и мозолистой – настоящая рука рабочего.

– Программу сделаем за неделю, – Макс посмотрел на Толика. – Писать будем чистовик. С живыми барабанами.

– Сделаем, – кивнул Шерман. – Пульт выдержит.

– Кстати, – Дронов обернулся у выхода. – Марк сказал, вы в котельной работаете?

– Есть такое.

– Приду завтра. Посмотрю, как вы там углём машете. Если ритм на лопате такой же, как на гитаре – значит, группа будет великой.

Барабанщик вышел в ночь. Макс подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. В свете лампочки гитара казалась теперь не мусором, а частью чего-то огромного и неотвратимого.

– Ну что, бойцы, – сказал Макс. – Группа «Синкопа» укомплектована. Пора готовить Москву к землетрясению.

Толик выключил рубильник. Тьма поглотила гараж, но звук барабанов Дрона всё еще вибрировал в кирпичных стенах, обещая, что тишины здесь больше не будет.

Смена в котельной ждала. Жизнь за пределами музыки требовала угля, но внутри каждого уже горел совсем другой пожар.

Ночь в гараже №42 превратилась в марафон на выживание. Стены, обитые яичными лотками, больше не казались защитой – теперь картонные пирамидки напоминали зубы гигантской пасти, поглощающей остатки кислорода. В центре этого пространства, в круге света от единственной лампы, Дронов истязал красную «Амати».

Барабанщик изменил пространство бокса. Расстановка инструментов стала агрессивной: бочка выдвинута вперед, тарелки задраны под углом, удобным для рубящих ударов. Андрей сидел за установкой, как за пулеметом в окопе. Тело работало на износ, пот градом катился по бледной спине, оставляя мокрые следы на черной майке.

– Снова! – рявкнул Макс, не давая никому передохнуть.

В руках Севастьяна «Франкенштейн» выл, захлебываясь в самодельном «фуззе». Звук перестал быть просто шумом – теперь это была плотная, осязаемая субстанция, заполнившая гараж до самого потолка. Гриша вцепился в гриф «Орфея» мертвой хваткой. Пальцы моряка превратились в поршни, вколачивающие низкие частоты в бетонный пол.

– Раз! Два! Три! Четыре! – палочки Дронова столкнулись над головой.