Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

– Не по профилю. Повернись. Нагнись. Раздвинь ягодицы. Годен. Следующий.

В момент, когда штамп с грохотом опустился на личное дело, пальцы врача вдруг коснулись руки Макса. Холодные, пахнущие спиртом. В ладонь скользнул маленький бумажный шарик.

Макс вздрогнул. Встретился глазами с женщиной.

В её взгляде на секунду мелькнуло что-то живое. Понимание? Сочувствие?

– Одевайся, – буркнула она, отворачиваясь.

Шарик жег ладонь. Развернуть сейчас нельзя – заметят. Пришлось сжать кулак до побеления костяшек.

Дальше – парикмахерская.

Громкое название для закутка, где стояли три табурета и гудели электрические машинки для стрижки овец. На полу лежал ковер из волос. Черные, русые, рыжие пряди. Кудри, хипповские «хаеры», аккуратные проборы отличников. Всё смешалось в одну грязную, мертвую кучу.

– Садись! Голову ниже!

Первым пошел Гриша.

Машинка взревела, врезаясь в густую гриву басиста. Длинные рыжие локоны падали на плечи, на колени, на пол.

Минута – и на стуле сидел другой человек. Огромный лысый череп с шишковатым затылком и оттопыренными ушами. Уголовник. Рецидивист. От доброго увальня-музыканта не осталось и следа.

Гриша провел ладонью по макушке. Глаза стали пустыми.

– Как коленка, – прохрипел он.

Следом – Толик.

Машинка прошлась по нему безжалостно, обнажая бледную, в бугорках, кожу. Без прически голова казалась непропорционально большой на тонкой шее. Очки, которые он держал в руках, теперь некуда было надеть – казалось, они соскользнут с этого гладкого шара.

Очередь Макса.

Жесткий табурет. Холодный металл машинки коснулся шеи.

Жужжание отдалось вибрацией в зубах.

Пряди падали на лицо, щекотали нос.

Это было похоже на казнь. Срезали не волосы. Срезали свободу. Срезали рок-н-ролл. Срезали прошлое.

Продюсер из двадцать первого века, знавший цену имиджу, видел, как этот имидж уничтожается ржавыми ножами казенного инструмента.

– Свободен.

Макс встал. Посмотрел в мутное, засиженное мухами зеркало на стене.

Оттуда смотрел волк.

Скулы заострились. Глаза запали. Щетина на щеках и голый череп делали лицо хищным, опасным.

– Красавец, – сплюнул парикмахер, стряхивая волосы с накидки. – Хоть сейчас на плакат «Не болтай».

Дальше – каптерка. Выдача обмундирования.

Лебедев не обманул. Форма третьей категории. Б/у.

Вместо новых гимнастерок – застиранные, выцветшие до белизны хэбэшки. На некоторых виднелись заплатки. Галифе с пузырями на коленях. Кирзовые сапоги, стоптанные чьими-то ногами, жесткие, как колодки.

Запах. Тяжелый дух казармы, старого пота и гуталина.

Макс натянул гимнастерку. Ткань неприятно холодила кожу. Воротник натирал шею.

Наматывание портянок – отдельная наука, но память тела (или армейская смекалка) сработала. Нога вошла в сапог туго. Удар каблуком об пол.

Готов.

Рядовой стройбата. Черные петлицы. Эмблема: якорь, перекрещенный лопатой и киркой (в народе – «греби и копай»).

В углу, пока остальные возились с пуговицами, Макс наконец развернул бумажный шарик.

Клочок тетрадного листа в клеточку.

Почерк знакомый. Летящий, острый.

Два слова:

*«Я жду».*

И подпись – маленькая нота. Синкопа.

Дыхание перехватило.

Не уехала. Не бросила. Не забыла.

Даже после всего. После лжи, после подвала, после скандала.

Она нашла способ передать весточку сюда, в чистилище.

Макс сунул записку за голенище сапога – самое надежное место.

В груди, под грязной гимнастеркой, разлилось тепло. Тот самый «ламповый» огонек, о котором говорил Веничка.

С этим можно жить. С этим можно выжить.

– Строиться! – команда разрезала гул голосов.

В огромный зал вышли «покупатели». Офицеры и прапорщики. Хмурые, деловитые работорговцы.

Началась сортировка.

– Команда 20А! Северодвинск! – выкрикивал капитан в бушлате. – Контрабасов!

Гриша шагнул вперед. Сапоги гулко ударили по бетону.

Он обернулся. Взгляд растерянный.

– Бывай, Севка. Бывай, Толян. Не поминайте лихом.

– Команда 75! Чита! Шерман!

Толик вздрогнул. Поправил очки, которые теперь сидели криво (дужка была сломана).

– Прощайте… – прошептал он.

Их разводили по разным углам зала. Как скот в разные загоны.

Макс рванулся. Нарушая строй, нарушая устав.

– Стоять!

Он подбежал к друзьям.

Прапорщик замахнулся, но Макс перехватил его взгляд – такой бешеный, что тот опустил руку.

Секунда.

Трое лысых, в нелепой форме, они стояли треугольником.

Макс схватил Гришу за плечо, притянул Толика.

– Слушать меня! – прошипел он. – Никаких «прощайте». Мы не умираем. Мы идем в отпуск. Длительный, хреновый отпуск.

– На два года, – всхлипнул Толик.

– Плевать на время. Время – это просто ритм. Мы его собьем.

Макс сжал их плечи так, что пальцы впились в ткань.

– Ровно через два года. День в день. В двенадцать ноль-ноль.

– Где? – спросил Гриша.

– В Москве. На Гоголевском бульваре. У памятника Гоголю. У того, который грустный.

– Замётано, – басист кивнул.

– Я… я постараюсь дожить, – выдавил Толик.

– РАЗОЙДИСЬ!!! – заорал майор с трибуны. – Куда сбились? По местам!

Их растащили.

Гришу увлекли в толпу, уходящую в левые ворота. Его широкая спина в линялой гимнастерке мелькнула в последний раз и скрылась.

Толика увели вправо. Он шел, спотыкаясь, маленький, нелепый, похожий на воробья в военной форме.

Макс остался один в центре зала.

– Команда 55! Морозов! Ко мне!

Он развернулся.

Четко, по-военному.

Каблуки ударили в бетон.

Походка изменилась. Исчезла вальяжность музыканта. Появилась тяжелая, упругая поступь солдата.

Он шел к своему офицеру, чувствуя, как бумажка в сапоге жжет ногу.

«Я жду».

Он вернется. Он выживет в этом бетоне, перегрызет глотки, построит дачи всем генералам, но вернется.

И Гоголь улыбнется.

– Рядовой Морозов по вашему приказанию прибыл!

Офицер – лейтенант с цепким взглядом – оглядел его с ног до головы.

– Борзый? – спросил он беззлобно.

– Музыкальный, – ответил Макс.

– Это мы вылечим. В машину.

Кузов грузовика «ЗиЛ-130» был накрыт тентом. Макс запрыгнул внутрь.

Темнота. Скамейки вдоль бортов. Лица попутчиков – угрюмые, злые. В углу кто-то уже выяснял отношения, кто-то курил в кулак.

Макс сел у заднего борта.

Машина дернулась и поехала.

Сквозь щель в брезенте он видел кусок серого московского неба и грязный снег на обочине.

Гражданская жизнь кончилась. Начался Стройбат-рок.

Макс закрыл глаза и начал отбивать ритм пальцами по прикладу автомата… стоп, автомата не дали. По черенку саперной лопатки, которая валялась под ногами.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Ритм поезда. Ритм судьбы.

Кузов грузовика мотало из стороны в сторону, словно шлюпку в шторм. Брезентовый тент хлопал на ветру, пропуская внутрь ледяные иглы февральского ветра пополам с выхлопными газами.

Внутри сидело человек тридцать. Теснота была спасительной – тела грели друг друга. Но это было единственное, что объединяло эту разношерстную массу.

Здесь не было того братства, что возникло в камере на Петровке. Здесь царил закон джунглей, спрессованный в пять квадратных метров кузова.

Макс сидел у самой кабины, прижавшись спиной к металлической переборке. Вибрация двигателя передавалась позвоночнику, выбивая из головы остатки мыслей.

Напротив него, сплевывая сквозь зубы шелуху от семечек прямо на сапоги соседям, развалился парень лет двадцати. На его бритом затылке синела свежая ссадина, а на костяшках пальцев виднелись кустарные наколки – «перстаки».

– Эй, лысый! – гаркнул он, толкая сапогом деревенского паренька, который дремал, уронив голову на грудь. – Чё разлегся? Подвинься. Барину ноги вытянуть надо.

Паренек испуганно вжался в соседа. Уголовник – а это был явно он, из тех, кого военкомат выгреб после «химии» или условного, – усмехнулся, оглядывая кузов хозяйским взглядом.

Его глаза остановились на Максе.

Макс не отвел взгляд. Он смотрел сквозь полумрак спокойно, с той усталой отрешенностью, которая бывает у человека, пережившего крушение поезда.

– А ты чё зыришь, интеллигент? – осклабился уголовник. – Очки где потерял? Или пропил?

Макс медленно достал из кармана мятую пачку «Примы», которую успел стрельнуть у кого-то на сборном пункте.

– В карты проиграл, – ответил он ровно. – Вместе с совестью.

Ответ был нестандартным. Уркаган ожидал страха или оправданий.

– Борзый… – протянул он с уважением, смешанным с угрозой. – Откуда такой нарисовался?

– Из филармонии.

В кузове кто-то хихикнул. Уголовник нахмурился, решая, обидеться или поржать.

– Музыкант, значит? На скрипочке пиликаешь?

– На нервах, – Макс чиркнул спичкой. Огонек осветил его лицо – жесткое, с глубокими тенями под глазами. – Хочешь, на твоих сыграю?

В кузове повисла тишина. Слышно было только рычание мотора и вой ветра.

Уголовник подался вперед. Его кулаки сжались. В тесном пространстве драка была бы короткой и кровавой.

Но Макс не шелохнулся. Он курил, глядя в глаза противнику. В его взгляде не было вызова. В нем была пустота. Та самая страшная пустота человека, которому нечего терять. Лебедев и его кабинет выжгли в нем страх перед мелкой шпаной. После дьявола черти не страшны.

– Ну ты, бля… – Урка сплюнул, но откинулся назад. Инстинкт зверя подсказал ему: этого лучше не трогать. Этот может и горло перегрызть. – Артист. Посмотрим, как ты в роте запоешь. Там смычки быстро ломают.

Макс отвернулся. Разговор был окончен. Маленькая победа. Первая в череде тысяч таких стычек, которые предстояли в ближайшие два года.

Он закрыл глаза, прислушиваясь к шуму дороги.

Колеса отбивали ритм.

*Тра-та-та… Тра-та-та…*

Это был не блюз. И не рок. Это был индастриал. Музыка механизмов, перемалывающих человеческое мясо.

Он пошевелил ногой в сапоге. Бумажный комок у щиколотки кольнул кожу.

«Я жду».

Всего два слова. Но они весили больше, чем весь этот грузовик с его грязью и безнадегой.

Пока она ждет – он не сломается.

Он построит эти чертовы дачи. Он перетаскает тонны бетона. Он научится бить первым.

Но он не забудет, как звучит *Regent* на пределе мощности.

Грузовик резко затормозил. Людей качнуло вперед.

– Приехали! – раздался голос снаружи. – Выгружайся!

Откинули задний борт.

В кузов ворвался свет прожектора – яркий, слепящий, холодный.

– Живее! Строиться по трое! Бегом!

Макс спрыгнул на землю. Ноги скользнули по наледи.

Он поднял голову.

Перед ним возвышались ворота. Тяжелые, сварные, украшенные красными звездами. По верху бетонного забора вилась колючая проволока. На вышках по периметру стояли часовые.

Это была не воинская часть. Это была зона.

В/ч 55204. Спецстрой.

На плацу, под светом фонарей, уже стояли другие «коробки». Черные бушлаты, шапки-ушанки, опущенные головы.

Запахло дымом котельной и щами.

– Рота! Смирно! – заорал встречающий офицер.

Макс встал в строй. Рядом плечом к плечу встал тот самый уголовник. Теперь они были равны. Оба – «духи». Оба – рабсила.

Над плацем, из хриплого репродуктора, висящего на столбе, вдруг полилась музыка.

Марш. Бравурный, фальшивый, неуместно бодрый.

«Не плачь, девчонка, пройдут дожди…»

Макс усмехнулся. Ирония судьбы.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы, привыкшие к грифу гитары, покраснели от холода. Скоро они покроются мозолями от черенка лопаты. Кожа огрубеет. Ногти сломаются.

Но это только руки.

А внутри…

Макс начал тихо, едва слышно отбивать ритм ногой по мерзлому асфальту.

*Бум. Бум. Цак.*

Синкопа. Сбой ритма.

Вся его жизнь теперь была синкопой. Паузой перед сильной долей.

Этот стройбат, этот забор, эти два года – это просто затянувшаяся пауза.

А потом он вступит.

И это будет фортиссимо.

– Шагом… марш!

Колонна двинулась к казармам.

Серые стены, о которых он пел, теперь окружали его со всех сторон. Но Макс знал секрет: стены нужны для того, чтобы на них писать. Или чтобы их ломать.

Он шагнул в темноту ворот, унося с собой в сапоге записку, а в сердце – музыку, которую не заглушить ни маршами, ни приказами.

Стройбат-рок начался.

Глава 12

Февральское небо над Подмосковьем напоминало грязную половую тряпку, которой только что вымыли казарму. Оно висело так низко, что казалось, вот-вот зацепится за колючую проволоку периметра.

Ветер здесь был особенным. Он не дул, он резал. Проникал под ветхую гимнастерку, находил каждую щель в намотанных наспех портянках, выстуживал душу.

– Шевелись, духи! Солнце еще высоко!

Макс вогнал лом в мерзлую глину.

*Дзынь!*

Звук был чистым, звонким, почти музыкальным. Ля-бемоль второй октавы. Если ударить чуть левее, где грунт мягче, будет соль.

Руки уже не болели. Они просто превратились в два деревянных манипулятора, пристегнутых к плечам. Мозоли, набитые в первые дни, лопнули, зажили, огрубели и превратились в подобие костяной брони.

Котлован под фундамент генеральской дачи (объект «Звезда-5») нужно было вырыть к концу месяца. Техники не дали – солярка ушла налево. Дали пятьдесят лопат, двадцать ломов и взвод «духов» – новобранцев, прибывших неделю назад.

Макс вытер пот со лба грязным рукавом бушлата. Пар изо рта вырывался густыми клубами, оседая инеем на трехдневной щетине.

Рядом пыхтел Сашка «Воробей» – щуплый паренек из-под Рязани. Он копал обреченно, шмыгая красным носом.

– Сев… – прошептал он, не разгибаясь. – Сил нет. Перекур бы.

– Копай, Саня, – тихо ответил Макс, замахиваясь ломом. – Остынешь – заболеешь. В санчасть не положат, а здесь загнешься. Представь, что это не земля, а… шоколад. Мороженый.

– Какой шоколад… – всхлипнул Воробей. – Тут гранит какой-то.

На краю котлована, покуривая «Приму», стояли «деды» и «черпаки». Элита стройбата. У них бушлаты были ушиты по фигуре, шапки сдвинуты на затылок, а ремни с бляхами висели на яйцах – признак особого шика.

Среди них выделялся ефрейтор Ломов. Кличка «Лом». Бывший зек, севший по малолетке за драку, отслуживший половину срока и переведенный «на химии» в стройбат дослуживать. Квадратное лицо, перебитый нос, глаза маленькие, злые, как у крысы, загнанной в угол.

Лом сплюнул окурок в яму, прямо под ноги Воробью.

– Эй, интеллигенция! – гаркнул он. – Хреново копаем. Норму не сделаете – ночевать здесь будете.

Он спрыгнул в котлован. Сапоги гулко ударили о землю.

Лом прошел вдоль шеренги работающих, поигрывая бляхой снятого ремня. Намотанный на руку ремень – главное воспитательное средство в этой педагогической системе.

Он остановился напротив Макса.

Макс выпрямился, опираясь на лом как на посох. Смотрел прямо.

Это бесило ефрейтора. «Дух» должен смотреть в пол, трястись и жрать глазами начальство. А этот лысый смотрит так, будто он здесь прораб, а Лом – подсобник.

– Слышь, Морозов, – Лом подошел вплотную. От него пахло чесноком и дешевым табаком. – Сапоги у тебя борзые.

Макс опустил взгляд на свои ноги. Кирза как кирза. Только размер 43-й, и подошва еще не стоптана. У Лома сапоги были «гармошкой», видавшие виды.

– Уставные, товарищ ефрейтор.

– Уставные… – передразнил Лом. – А у меня вот жмут. Махнемся? Я тебе свои, обкатанные, мягкие. А ты мне свои. По-братски.

Это был классический «наезд». Отказ – нарушение субординации и неуважение к «деду». Согласие – признание себя «чмом», которое будут доить до конца службы.

Вокруг затихла работа. Воробей вжал голову в плечи. Остальные «духи» замерли, ожидая расправы.

Макс медленно выдохнул облако пара.

Драться? Лом тяжелее килограммов на пятнадцать. Плюс за ним стоит еще пятеро шакалов наверху. Забьют лопатами, спишут на производственную травму.

Нужна была асимметричная тактика. Та самая, которой он учил группу.

– Не советую, – спокойно сказал Макс.

Лом удивился. Брови поползли на лоб.

– Чего? Ты попутал, лысый? Я тебе честь оказываю.

– Да я бы с радостью, – Макс сделал озабоченное лицо, понизив голос до доверительного шепота. – Только у меня, Лом, проблема. С гражданки привез. Из КПЗ.

– Какая проблема?

– Грибок. Лютый. Эпидермофития называется. Врачи сказали – редкая форма. Ногти сначала желтеют, потом чернеют, а потом отваливаются вместе с мясом. Я-то лечусь, мазью мажу, но сапоги внутри… сам понимаешь. Заразные. Наденешь – через неделю без ног останешься.

Лом отшатнулся. Брезгливость на его лице боролась с жадностью. В тюремной и армейской среде страх перед «тухлыми» болезнями был иррациональным и сильным.

– Гонишь, – неуверенно протянул ефрейтор, косясь на сапоги Макса.

– Хочешь проверить? – Макс начал расстегивать пуговицу на галифе, делая вид, что собирается разуваться. – Могу показать. Там сейчас как раз гной течет.

– Фу, бля! – Лом отпрыгнул на шаг. – Стой! Не надо. Оставь себе свои гнилушки.

Первый раунд был выигран. Сапоги остались. Но Лом почувствовал, что его разводят, или, по крайней мере, лишают добычи. Злость требовала выхода.

– Ну смотри, Морозов. Если наврал – я тебя в этот бетон закатаю. А сапоги… хрен с ними. Но ты мне теперь должен. За моральный ущерб.

Лом намотал ремень на кулак туже.

– Родишь мне к вечеру блок «Родопи». Или водки. Не родишь – будем делать из тебя отбивную. Понял?

Блок сигарет в чистом поле. Зимой. У новобранца, у которого нет ни копейки. Задача невыполнимая. Это был просто предлог для экзекуции.

Но Макс улыбнулся.

– Водки не рожу. А вот музыку могу.

– Чего? – Лом вытаращил глаза. – Какую музыку? На губе сыграешь?

– На магнитофоне, – кивнул Макс в сторону бытовки, где, как он знал, обитало начальство. – Я слышал, у замполита «Комета» сдохла. Он третий день злой ходит.

Лом прищурился.

– Ну сдохла. Тебе-то что?

– Я починю. Я разбираюсь. А если починю – замполит доволен будет. Может, и спирта нальет. А тебе… – Макс сделал паузу. – А тебе я запишу кассету. Блатняк. Высоцкий. Аркадий Северный. Одесский цикл. У замполита фонотека богатая, только слушать не на чем.

Глаза Лома загорелись. Блатная романтика была его религией. Аркадий Северный в стройбате ценился выше золота.

– Северный? – переспросил он. – «Гоп-стоп» есть?

– Всё есть. Сделаю сборник. Лучшее. Специально для тебя.

– Смотри, интеллигент… – Лом размотал ремень, повесил его на плечо. – Язык у тебя подвешен. Если к отбою майфун не заработает – я тебе этим ремнем на спине ноты нарисую. Понял?

– Предельно.

– Копай давай. Шоколадник хренов.

Лом сплюнул и полез наверх, к своим.

Макс снова взялся за лом.

*Дзынь!*

Звук стал чище. Победнее.

Воробей посмотрел на него с благоговейным ужасом.

– Севка… Ты правда грибной?

– Нет, Саня. Я просто продюсер.

– Кто?

– Сказочник. Копай.

Макс вонзил металл в землю.

До вечера оставалось часа четыре. За это время нужно было не сдохнуть от холода, выполнить норму выработки и придумать, как починить советский магнитофон с помощью гвоздя и какой-то матери, не имея ни отвертки, ни паяльника.

Но это была уже понятная задача. Техническая.

А пока была симфония для лопаты с оркестром.

Ветер выл в колючей проволоке, задавая тональность. Ломы звенели, как колокола. Сапоги хлюпали в грязи, отбивая ритм.

– *Раз-два! Взяли!* – шептал Макс.

Это был самый тяжелый, самый грязный индастриал в мире. И он был солистом.

Ленинская комната, она же «Ленкомната», встретила Макса запахом, который в армии считается ароматом рая: смесью мастики для пола, старых подшивок газеты «Красная звезда» и тепла от чугунных батарей.

После ледяного ада котлована здесь было так жарко, что лицо начало гореть, а пальцы ног в мокрых портянках мучительно заныли, возвращаясь к жизни.

За столом, накрытым кумачовой скатертью, сидел замполит батальона майор Скворцов. Перед ним стоял «пациент» – катушечный магнитофон «Комета МГ-201». Громоздкий серо-голубой ящик, весивший килограммов пятнадцать, сейчас выглядел мертвее Ленина в Мавзолее.

Скворцов крутил ручку громкости туда-сюда с видом человека, которого предали.

У двери, скрестив руки на груди, стоял Лом. Он смотрел на Макса как мясник на корову, которая пообещала, что умеет давать не молоко, а коньяк. Если соврала – сразу на бойню.

– Разрешите обратиться, товарищ майор! – гаркнул Лом. – Вот, привел. Говорит, мастер.

Скворцов поднял тяжелый взгляд. Осмотрел Макса – грязного, в глине по уши, с красным носом и безумными глазами.

– Мастер? – скептически хмыкнул майор. – Этот? Да он лопату-то с трудом держит. Ты кого мне привел, Ломов? Мне тут ювелирная работа нужна, а не коновал.

– Рядовой Морозов, товарищ майор, – Макс сделал шаг вперед, стараясь не шаркать кирзачами по паркету. – До призыва работал в филармонии. Со звукотехникой знаком. Разрешите осмотреть аппарат?

Скворцов махнул рукой, на которой блестели командирские часы.

– Валяй. Только учти, боец: это личная вещь. Если доломаешь – пойдешь под трибунал за порчу имущества старшего офицерского состава. Или просто сгниешь на «губе».

Макс подошел к столу.

«Комета». Ламповый зверь начала шестидесятых. Надежный, как танк Т-34, но капризный, как примадонна.

Он провел пальцем по металлической панели.

– Отвертка есть?

– Нож есть, – буркнул Скворцов, кидая на стол перочинный ножик.

Макс начал раскручивать винты. Руки дрожали после лома, но мозг уже переключился в режим инженера.

В двадцать первом веке техника была черным ящиком: микросхемы, чипы, «не подлежит ремонту». Здесь же всё было честно. Механика. Шестеренки, пассики, лампы.

Крышка снята. Внутри пахло пылью и перегретым лаком.

Диагноз был очевиден для опытного взгляда.

– Пассик, – констатировал Макс. – Растянулся и слетел. И, кажется, высох конденсатор в предусилителе, поэтому звук плавал.

– И чё? – напрягся Лом. – Всё, хана?

– Пассик нужен новый, – сказал Макс. – Резиновый. Родного нет?

– Откуда в тайге запчасти? – рыкнул майор. – Был бы новый, я б тебя не звал.

– Тогда будем импровизировать. Товарищ майор, у вас в аптечке жгут есть? Резиновый, кровоостанавливающий?

– Найдем.

– И нитки. И иголка. И одеколон. Спирт был бы лучше, но одеколон сойдет.

Скворцов посмотрел на него с подозрением, но кивнул Лому. Тот метнулся в каптерку.

Через две минуты на столе лежал розовый резиновый жгут Эсмарха, швейный набор и флакон «Шипра».

Макс приступил к техномагии.

Он отрезал от жгута тонкую полоску. Это была ювелирная работа – ширина должна быть равномерной, иначе будет детонация звука.

Замерил длину по шкивам. Отрезал с натягом.

Теперь самое сложное. Склеить резину в кольцо так, чтобы не было узла.

В будущем использовали суперклей. Здесь его не было.

Макс взял спички.

– Огоньку не найдется? – спросил он, не отрываясь от резины.

Майор щелкнул бензиновой зажигалкой.

Макс нагрел лезвие ножа. Приложил торцы резиновой ленты к раскаленному металлу, дождался, пока резина поплывет, и резко прижал их друг к другу. Шов получился грубым.

– Нитки, – скомандовал он сам себе.

Несколько стежков через край, чтобы усилить стык. Мягкая резина жгута отлично тянулась.

Теперь – конденсатор. Заменить нечем. Значит, надо оживить.

Макс нашел проблемный «бочонок». Он вздулся.

– Паяльник?

– В каптерке, холодный.

– Долго.

Макс снова нагрел нож на зажигалке майора. Жало покраснело. Он аккуратно прогрел ножку конденсатора, восстанавливая «холодную пайку», которая просто отвалилась от вибрации. Это было варварство, но это работало.

Ватку на спичку, макнуть в «Шипр». Протереть магнитную головку, черную от осыпавшегося ферромагнитного слоя старых лент. Грязь осталась на вате коричневым пятном.

– Собираем, – выдохнул Макс.

Он натянул самодельный пассик на шкивы. Резина встала туго.

Закрутил винты.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как сопит Лом.

– Включайте, товарищ майор.

Скворцов, не дыша, нажал кнопку «Сеть».

Зеленый глазок индикатора мигнул и загорелся ровным магическим светом. Лампы внутри начали нагреваться.

Майор поставил бобину. Заправил ленту в тракт.

Щелчок переключателя скорости. 19-я.

Нажатие клавише «Пуск».

Бобины дрогнули и начали вращаться. Ровно, без рывков. Самодельный пассик держал обороты.

Из динамика сначала послышалось характерное шипение («песок»), а потом грянул аккорд расстроенной семиструнки. И хриплый, родной до боли голос разорвал тишину Ленкомнаты:

> *Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!*

> *Умоляю вас вскачь не лететь!*

> *Но что-то кони мне попались привередливые…*

Звук был чистым. Высокие частоты, которые раньше срезались грязной головкой, вернулись. Бас стал плотным.

Скворцов откинулся на спинку стула, закрыл глаза и расплылся в улыбке. Лицо сурового замполита разгладилось.

– Поет… – прошептал он. – Володя… Как живой.

Лом стоял с открытым ртом. Для него это было колдовство. Он видел, как этот лысый «дух» с помощью ножа и резинки от трусов (почти) оживил мертвеца.

Песня закончилась. Макс нажал «Стоп».

– Готово, товарищ майор. Пассик из жгута прослужит месяц, потом растянется. Но я сделаю запасной.

Скворцов открыл глаза. Посмотрел на Макса уже иначе. Не как на пушечное мясо, а как на человека.

– Молодец, Морозов. Руки откуда надо.

Он открыл ящик стола. Достал пачку «Казбека» и кусок сала, завернутый в газету.

– Держи. Заслужил.

– Служу Советскому Союзу!

– И вот еще что… – майор барабанил пальцами по столу. – В каптерке бардак. Имущество списать надо, старье разобрать. Ломов – дуб дубом, только воровать умеет. Займешься. Будешь каптенармусом при клубе. Днем – на стройке, вечером – здесь. Технику обслуживать.

Это была победа. Каптерка – это тепло. Это розетки. Это склад хлама, из которого можно собрать хоть атомную бомбу.

Макс кивнул.

– Есть, товарищ майор. Только одна просьба.

– Какая?

– Там, в углу, я видел коробку со списанными телефонами. И радиола старая стоит, разбитая. Разрешите использовать? На запчасти. Для поддержания боеготовности техники.

– Хлам? – майор махнул рукой. – Бери. Хоть всё выкини. Главное, чтоб «Комета» работала. И это… Высоцкого мне перепиши на вторую дорожку, чтобы не стерлось.

Макс повернулся к Лому. Тот смотрел на него уже не как на жертву, а как на делового партнера.

– Ну что, товарищ ефрейтор? – тихо спросил Макс, когда они вышли в коридор. – Сапоги целы. Магнитофон поет. Кассету с Северным сделаю сегодня ночью.

Лом почесал бритый затылок, хмыкнул:

– Ну ты жук, Морозов. Ладно. Живи пока. Я скажу пацанам, чтоб тебя не трогали. Но норму на яме никто не отменял.

– Договорились.

Лом ушел в казарму.

Макс остался стоять в коридоре перед дверью каптерки.

Он достал ключ, который ему только что дал майор.

Железный ключ от маленькой комнаты 2×3 метра.

Он повернул его в замке.

Щелчок.

Дверь открылась. В нос ударил запах пыли, старых шинелей и канифоли.

Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. Включил тусклую лампочку.

Вокруг были стеллажи с барахлом. Списанные гимнастерки, ящики с противогазами, мотки проводов.

Для кого-то – мусор. Для него – Эльдорадо.

Здесь тепло. Здесь он один.

Макс опустился на табуретку, прислонился головой к стене.

Тело ныло, но душа пела.

Первый уровень пройден. У него есть база.

Теперь нужно оружие.

Взгляд упал на разбитый корпус акустической гитары, торчащий из кучи хлама. Гриф треснул, дека пробита.

Макс улыбнулся.

В его голове уже рождалась схема. Телефонный капсюль как звукосниматель. Радиола как усилитель.

Симфония для лопаты отменяется.

Будет симфония для Франкенштейна.

Он достал из кармана подаренную пачку «Казбека», закурил.

Дым поплыл к потолку, сплетаясь в причудливые узоры, похожие на скрипичный ключ.

Ночь в каптерке текла не по уставу, а по законам физики и одиночества. За окном выла метель, заметая плац и вышки часовых, здесь же, в квадрате три на четыре метра, гудела раскаленная спираль самодельного «козла», и пахло паленой резиной.

За верстаком, заваленным хламом, кипела работа.

Руки, сбитые днем о черенок лопаты, ныли. Спина гудела. Нормальному человеку впору упасть на матрас и провалиться в сон без сновидений. Но здесь царила ломка.

Музыкальное голодание – страшная вещь. Когда в голове звучат симфонии, а вокруг только мат прапорщика и скрежет лопат, рассудок начинает трещать по швам. Инструмент требовался немедленно. Прямо сейчас.

На столе лежал труп.

Гриф от разбитой акустической гитары, найденный в углу за шкафом. Дека проломлена сапогом – видимо, кто-то из «дедов» прививал «духам» любовь к искусству. Но гриф уцелел. Кривой, с облупившимся лаком, с ржавыми колками, но живой.

Шершавое дерево приятно холодило ладонь.

– Ну что, Лазарь… Встань и иди?

Акустику восстанавливать нечем. Фанеры нет, клея нет. Да и звук акустики здесь, в грохоте стройбата, – писк комара. Требовался звук, способный пробить бетон. Электричество.

Ящик со списанным имуществом связистов полетел на стол.

Черные эбонитовые трубки старых телефонных аппаратов ТА-57. Тяжелые, как кастеты.

Крышка микрофона открутилась с сухим скрипом. Содержимое высыпалось на верстак.

Угольный порошок – черная пыль – в мусор.

А вот капсюль ДЭМ-4 м из наушника… Сокровище.

Магнит потянулся к отвертке. Липнет. Внутри катушка, мембрана. По сути – готовый электромагнитный звукосниматель, если отсечь лишнее. Грубый, низкоомный, но рабочий.

Операция «Франкенштейн» началась.

Вместо корпуса – доска от ящика из-под противогазов. Толстая, сухая сосна. Не красное дерево и не ольха, но резонировать будет. Сустейн выйдет коротким, как жизнь мотылька, но для панк-рока сойдет.

Инструментов нет. Тупой перочинный нож, плоскогубцы, молоток. Вместо дрели – толстый гвоздь, раскаленный на спирали обогревателя.

Дым от горящего дерева ел глаза. В доске прожигались отверстия под болты для крепления грифа.

Вонь стояла жуткая, но казалась ароматом творчества.

Гриф прикручен к доске четырьмя ржавыми шурупами. Намертво. Конструкция выглядела уродливо: обрубок доски и гриф. Никакой эргономики. Весло. Лопата.

Но это лишь основа.

Теперь – сердце.

Три телефонных капсюля расковыряны. Магниты и катушки извлечены. Приклеены к доске гудроном, отколупанным от крыши и расплавленным на том же «козле», в месте, где планировались струны.

Провода спаяны последовательно. Паяльника не нашлось – пайка шла всё тем же раскаленным гвоздем, с использованием канифоли из ящика. Олово шипело, капли припоя застывали кривыми буграми, но контакт появился.

Струны.

Главная проблема. Гитарных струн в тайге не сыскать. Леска не подойдет – магнитный звукосниматель её не «увидит». Нужна сталь.

Взгляд упал на трос, валявшийся у входа. Стальной витой трос для перетаскивания плит.

Кусачки перекусили металл.

Жилы начали расплетаться.

Стальная проволока, жесткая, в масле, пружинила, норовила хлестнуть по лицу, колола пальцы до крови.

Тряпка, смоченная в «Шипре», сняла смазку.

Первая струна – одна жила. Вторая – две, скрученные вместе. Третья – три.

Варварство. Такие струны сожрут лады на грифе за месяц. Разрежут пальцы в мясо. Но будут звенеть.

Проволока натянута. Колки скрипели, сопротивляясь дикому натяжению. Гриф угрожающе выгнулся, но выдержал.

Палец дернул струну.

*Бдынь!*

Звук глухой, как удар ложкой по кастрюле. Без подключения – просто палка с проволокой.

Вся надежда на усиление.

В углу стояла радиола «Ригонда».

Громоздкий полированный гроб на ножках. Мечта советской семьи шестидесятых.

Сзади – вход. Пятиштырьковый разъем. Круг и линия. Вход для звукоснимателя.