Текст книги "Львиное Сердце. Дорога на Утремер"

Автор книги: Шэрон Кей Пенман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Как и предсказывала Алиенора, беседа протекала в обстановке ледяной вежливости. Алиенора выразила соболезнования в связи со смертью отца Генриха и услышала в ответ подобающие случаю слова благодарности. Затем они обменялись мнениями о погоде и впечатлениями от перехода через Альпы. Обе стороны выразили согласие, что маршрут германской четы был легче, поскольку перевал Бреннер имеет значительно меньшую высоту, нежели Монженевр. Чопорный диалог затруднялся и благодаря языковому барьеру – пока немецкий Генриха перекладывали на французский для Алиеноры, и наоборот, повисала напряжённая пауза. Напряжённый как струна епископ Лоди начал уже переводить дух, полагая чреватую неприятностями встречу почти законченной, когда Генрих предпочёл вдруг свернуть с вымощенной банальностями колеи.

Его переводчик вскинулся удивлённо, а затем, излагая смысл сообщения Алиеноре, смущённо потупил взгляд.

– Милорд король выражает радость от твоего приезда, госпожа, потому как уверен, что ты не могла дожить до столь почтенного возраста и не приобрести мудрости и житейского опыта, которых так явно не хватает твоему сыну. Он выражает надежду, что ты воздействуешь на английского государя, пока не стало слишком поздно. Его необдуманное решение прижать к груди этого ублюдка Танкреда и даже скрепить сей богопротивный союз, женив своего наследника Артура Бретонского на дочери узурпатора, дорого обойдётся Англии. Если только ты не убедишь Ричарда, что он совершает жесточайшую ошибку.

Беренгария порадовалась, что никто не обращает на неё внимания, потому как не смогла сдержать возгласа удивления. Посмотрев на Алиенору, она ощутила восхищение, потому как будущая свекровь, услышав весть, что её сын Джон оказался лишён наследства в пользу бретонского мальчишки, которому не исполнилось и четырёх лет, даже бровью не повела.

– Скажи лорду Генриху, – начала она с улыбкой, о которую можно было порезаться, – что я безоговорочно доверяю здравомыслию моего сына, короля английского. Однако я готова закрыть глаза на вопиющую бестактность твоего господина, поскольку по причине «почтенного возраста» способна глубоко заглядывать в людские сердца. Для него наверняка было чрезвычайно унизительно и постыдно, когда сеньоры и горожане Сицилии предпочти ему человека, рождённого вне законного брака.

Переводчик выглядел так, словно проглотил язык.

– Мадам, я... я не могу сказать ему это!

– Разумеется, не можешь, – своевременно вмешался епископ Миланский. – Позволь я это сделаю.

И епископ Милон с охотой принялся излагать сказанное на беглой латыни. Когда он закончил, на бледных щеках Генриха проступили алые пятна. Король изрыгнул что-то по-немецки, потом резко развернулся и вышел. Графы Эппанский и Шомбергский, а также епископ Трентский, позабыв про приличия, поспешили за господином.

Но не Констанция. Приняв из рук слуги кубок, она любезно улыбнулась Алиеноре.

– Если позволишь заметить, миледи, я предпочла бы не переводить последнюю ремарку, – заметила Констанция.

Алиенора столь же любезно улыбнулась в ответ, и, к удивлению Беренгарии, обе дамы принялись беззаботно болтать, словно ничего не случилось. Слушая, как они щебечут на темы, не представляющие интереса ни для одной из них, наваррка задавалась вопросом, сумеет ли сама когда-нибудь достичь такого уровня ледяного самообладания. Где научились эти женщины искусству быть королевой? Да и можно ли этому вообще научиться? Да и хочется ли ей этого вообще?

Разговор вскоре зашёл о музыке, потому как Бонифаций Монферратский слыл покровителем трубадуров, и один из самых знаменитых, Гаусельм Файдит, приехал в составе его свиты в Лоди. Гаусельм, сын Лимузена, принадлежал к родному для Алиеноры миру, поэтому она заверила Констанцию, что вечером их ждёт увлекательное представление.

– Гаусельм Файдит часто гостил при дворе моего сына Жоффруа в Бретани, как и у Ричарда в Пуату, пока тот не стал королём. Мне говорили, что Гаусельм и Жоффруа сочинили вместе тенсону[6]6
  Тенсона (тенцона) – поэтический диалог между двумя или несколькими поэтами.


[Закрыть], и мне очень хотелось её услышать.

– Уверена, это можно устроить. Я знала, что твой сын Ричард сочиняет стихи. Выходит, и Жоффруа тоже был поэтом?

– Он обращался к поэзии время от времени, но не так часто, как Ричард, который просто обожает музыку. Если закроешь глаза на гордость матери, то я совершенно честно смогу утверждать, что иные из его сирвент[7]7
  Сирвента – жанр средневековых романских литератур, строфическая композиция на заимствованную мелодию.


[Закрыть] по иронии и остроумию не уступят сочинениям Бертрана де Борна.

– Он пишет на французском или на ленгва романа? – спросила Констанция с неподдельным интересом и задумчиво кивнула, когда Алиенора ответила, что Ричард сочиняет на обоих языках, но предпочитает аквитанский ленгва романа. – Мой господин супруг тоже поэт... Ты этого не знала, госпожа? Генрих с лёгкостью слагает стихи на латыни, и даже на французском. Но, подобно твоему сыну, предпочитает родной язык. Некоторые из его творений о куртуазной любви весьма недурны. Если позволишь закрыть глаза на гордость жены.

– Вот как? Очень интересно. Лорд Генрих – обладатель скрытых талантов, – промолвила Алиенора, одновременно пытаясь расшифровать сообщение, спрятанное среди вроде как ничего не значащих слов.

Констанция только что предупредила её – с ловкостью, которой Алиенора не могла не оценить, – что гостье следует быть осмотрительной в разговорах в присутствии Генриха, поскольку раз тот владеет французским достаточно, чтобы слагать на нём стихи, то и переводчик ему не требуется. Остаётся понять, зачем собеседница решила послать это предупреждение.

Разгадка не заставила себя долго ждать. Обведя взглядом зал и убедившись, что банальная беседа усыпила внимание присутствующих, Констанция понизила голос.

– Ты сказала, госпожа, что едешь в Рим, – прошептала она почти на ухо Алиеноре. – Раз уж ты забралась так далеко, то осмелюсь предположить, что затем ты поедешь навестить сына в Мессине. Если я попрошу, согласишься ли ты передать от меня письмо твоей дочери?

Инстинктивно почувствовав, что собеседница старается для себя, а не для Генриха, Алиенора не колебалась.

– Разумеется, передам. Джоанна часто упоминала тебя в своих письмах и говорила, что благодаря тебе чувствовала себя не такой одинокой по прибытии в Палермо.

Впервые Алиенора заметила, как лицо Констанции озарилось искренней улыбкой. Оно буквально преобразилось, заставив годы и заботы отступить и на миг явив призрак былой беззаботной девочки.

– Я всегда смотрела на Джоанну как на свою плоть и кровь. Может, не как на дочь, поскольку разница между нами всего одиннадцать лет, но как на младшую сестру точно. За время нашего пребывания в Лоди я охотно поделюсь с тобой историями о юных годах Джоанны при дворе Вильгельма.

– Это доставит мне величайшее удовольствие, леди Констанция.

Затем она, в доказательство того, что собеседница завоевала безоговорочное её доверие, подняла самую волнующую тему.

– Тебе известно, что случилось с моей дочерью? – спросила королева. – За смертью Вильгельма последовало странное и зловещее молчание. Джоанна не пишет мне, и я очень опасаюсь, что у неё попросту нет возможности это сделать. Я надеялась узнать больше в Риме, но мне сдаётся, что твоему супругу докладывают, стоит даже дереву упасть в сицилийском лесу.

– Всё так. У тебя имелись причины для беспокойства, госпожа, потому как Танкред дурно обошёлся с Джоанной. Он отобрал у неё вдовью долю и держал пленницей в Палермо, так как опасался её популярности в народе и симпатии ко мне. Но теперь с ней всё хорошо, с сентября она на свободе. Тебе приходилось слышать о сирокко? Так мы называем ветер, который приходит из африканской пустыни и налетает с моря на Сицилию, сея разрушения на своём пути. Так вот, твой Ричард обрушился на Мессину подобно сирокко, и Танкред вскоре не только выпустил Джоанну, но и уладил спор о вдовьей доле. Полагаю, подобная перемена мнения как-то связана с захватом Ричардом Мессины. Это называют, как кажется, переговорами с позиции силы.

Алиенора оказала Констанции величайшую честь, позволив наблюдать облегчение, воцарившееся в её душе.

– Спасибо, – только и сказала она.

Королевы обменялись взглядами, в которых читалось взаимное признание факта, что женщины, какими знатными и волевыми они бы не были, всегда вынуждены чувствовать себя птицами с подрезанными крыльями, неспособными подняться ввысь в мире, которым правят мужчины.

Вопреки присутствию короля и двух королев, центром всеобщего внимания вскоре сделался младший сын итальянского маркиза. Бонифаций Монферратский притягивал к себе все взоры. Он был поразительно красив: волнистые русые волосы, ярко-голубые глаза, располагающая улыбка человека, осведомлённого о силе собственной привлекательности. Бонифаций снискал себе репутацию отважного воина и галантного кавалера, подвиги его наперебой воспевали любившие гостить при его дворе трубадуры, и в отличие от немецкого кузена Генриха, он был дружелюбен и открыт. Свободно владеющий четырьмя языками, в том числе ленгва романа Аквитании, Бонифаций вскоре уже беседовал с Алиенорой словно закадычный приятель. Продолжал молодой рыцарь блистать и за роскошным столом: льстил Генриху, флиртовал с Констанцией, перекидывался шутками с Алиенорой и епископом Милоном. Когда же речь зашла о борьбе с сарацинами, он принялся рассказывать про своего брата Конрада, и в зале воцарилась напряжённая тишина.

Для лиц, не знакомых с историей его рода, Бонифаций пояснил, что старший его брат Вильгельм был женат на леди Сибилле, сестре Балдуина, Прокажённого Короля, но умер вскоре после государя. Тогда Сибилла организовала свой злополучный брак с Ги де Лузиньяном, в результате чего Святая земля оказалась в руках неверных.

– Мой господин отец попал в плен в битве при Хаттине, – продолжал он. – Когда брат Конрад возглавил оборону Тира, Саладин велел притащить отца под стены и потребовал от Конрада сдать город, иначе родитель будет предан смерти прямо на глазах у сына. Только султан не знал моего брата. Конрад прокричал с парапета, что Тир никогда не сдастся. Отец прожил достаточно долгую жизнь, и Саладин может делать, что хочет, и убить его!

Для пущего эффекта Бонифаций выдержал паузу, после чего, глядя на ошеломлённые лица слушателей, разразился хохотом.

– Конрад вовсе не лишён сыновней привязанности, уверяю вас, – сказал молодой человек. – Но он никогда не сдаст единственный оставшийся у христиан город, и если за сохранение Тира пришлось бы уплатить жизнью отца, то ничего не поделаешь.

Большинство из присутствующих было поражено религиозным пылом Конрада. Только Алиенора удосужилась спросить, что-таки сталось со стариком. Ответ Бонифация прозвучал несколько обыденно.

– Ну, позже Саладин его освободил, и он смог присоединиться к Конраду в Тире.

Затем молодой рыцарь ловко перенёс внимание на своего венценосного кузена, поинтересовавшись у Генриха ходом сицилийской кампании. Алиенора уже не слушала, потому как рассказ Бонифация всколыхнул в ней воспоминания о далёких годах междоусобной войны в Англии. Пятилетним мальчиком Вильгельм Маршал был выдан отцом, Джоном Маршалом, в заложники. Но Джон нарушил клятву, и взбешённый король Стефан предупредил, что, если замок Ньюбери не будет сдан, как обещано, парнишку повесят. Леденящий кровь ответ Джона вошёл в легенду. Можешь вздёрнуть Уилла, заявил он, потому как у меня найдутся молот и наковальня, чтобы выковать других сыновей, ещё получше. Маршал поставил жизнь сына в расчёте на знание своего противника, будучи уверен, что Стефан не сможет повесить ребёнка. И действительно, Уилл остался жив. Алиеноре подумалось теперь, что Конрад, возможно, тоже сыграл на понятии врага о чести.

Для услаждения гостей во время обеда хозяин пригласил арфистов. Затем на сцену выступил прославленный трубадур Бонифация. Репертуар Гаусельма был обширен, любовные канцоны и рассветные песни, известные как альбы, перемежались острой политической сатирой сирвент. Когда обласканный громовыми аплодисментами трубадур удалился, его место заняли жонглёры. Те начали с дани уважения феодальному сеньору Бонифация, исполнив одно из сочинений Генриха на тему куртуазной любви, хотя немецкий понимали только члены королевской свиты. Затем артисты пошли навстречу пожеланиям гостей, и зал наполнился звуками популярных песен знаменитых трубадуров прошлого вроде Бертрана де Борна, Жофре Рюделя и дамы-трубадурицы, творившей под именем графини де Диа.

По мере перехода вечера в ночь песни становились всё непристойнее. достигнув кульминации с требованием Генриха исполнить творение деда Алиеноры герцога Вильгельма Аквитанского. Герцог, которого величали «первым трубадуром», приводил в ярость Церковь как образом жизни, так и песнями. Выбранная Генрихом относилась к самым скабрёзным. То была пикантная повесть про рыцаря, притворявшегося немым, благодаря чему две знатные дамы сочли интрижку с ним безопасной. Прежде они испытали кандидата, позволив злющему коту драть когтями его голую спину, после чего приняли на ложе, где, по словам рыцаря, тот грешил так часто, что остался лежать «с порванной сбруей и сломанным клинком». Придя в себя после любовной пытки, ловкач отправил к женщинам своего сквайра с запиской, в которой потребовал в знак признания своих заслуг: «Убейте кота!»

Песня являлась гимном плотскому греху, но если Генрих рассчитывал смутить английскую королеву, то просчитался. Алиенора гордилась своим дедом, этим неисправимым возмутителем спокойствия, и вместе со всеми в зале хохотала над трюками хитрого любовника. Кто на самом деле пришёл в смущение от грубых выражений и аморального смысла, так это суженая её сына. По мере того как песни становились непристойнее, Беренгария чувствовала себя всё неуютнее. Особенно возмутило её, что женщина способна выражать такое сладострастие, как графиня Диа: «Я дала бы ему причину считать себя угодившим в рай, если дозволила послужить его подушкой». Ведь то был плач о внебрачной любви. Беренгария держала неодобрение при себе и молча потягивала вино, пока зал сотрясался от хохота, но принцесса не овладела ещё важным для венценосцев талантом – умением скрывать свои чувства. Лицо её служило зеркалом души, и на нём явно читалось осуждение.

Когда увеселения подошли к концу, Хавиза улучила момент и отвела наваррку в сторонку.

– У тебя был грустный вид, – с привычной прямотой заявила она. – Что-то гнетёт твою душу?

Беренгария уже привыкла к бесцеремонным манерам графини. Отъезд Санчо посеял в её душе ощущение пустоты и потери, и неспособность разделить веселье вечера с остальными только подчёркивала одиночество. Как никогда нуждаясь в друге, Беренгария оценила заботу Хавизы.

– Я впала в уныние, – застенчиво призналась она. – Я уже лишилась Санчо. Да и здешние развлечения не пришлись мне по вкусу.

Белёсые брови Хавизы взметнулись.

– Тебе не нравится поэзия трубадуров?

– Вообще-то не очень. Она не прижилась в Наварре, не то, что в Арагоне или в Аквитании. И если честно, я нашла её отвратительной. Мне стало понятно, почему церковь осуждает трубадуров, ведь иные из их песен воспевают неверность.

Беренгария не думала, что сказала что-то не то, поэтому удивилась появившемуся на лице собеседницы выражению отчаяния.

– Раз ты говоришь на ленгва романа, королева и Ричард почтут твоё пристрастие к их музыке само собой разумеющимся. Тебе ведь известно, что Ричард сам сочиняет трубадурские стихи? – Подумав немного, Хавиза пожала плечами: – Ничего, раз ты предупреждена, то всё будет в порядке. Мы просто сохраним этот маленький секрет между нами, и всё.

Теперь наступила очередь Беренгарии прийти в отчаяние.

– Ты хочешь сказать, что мне следует солгать Ричарду? Я не стану этого делать, леди Хавиза, потому как убеждена, что между мужем и женой должна быть только правда!

– Боже мой, дитя, да браки держатся на лжи! – со смехом отозвалась графиня. – Они столь же неспособны выносить правду, как летучая мышь солнечный свет! Я просто предлагаю тебе прибегнуть к безобидному обману. Когда муж доволен, то в большинстве случаев довольна и жена, потому как супруг едва ли станет срывать на ней дурное настроение. Уверяю тебя, для иных женщин эти маленькие хитрости образуют канву их повседневной жизни, будь то притворное удовольствие в опочивальне или притворный интерес в большом зале, и они даже не видят нужды исповедоваться в них духовнику!

Хавиза улыбнулась подруге, радуясь способности наставить её в тонкостях супружеской жизни, напрочь позабыв про факт, что сама ни в одном из своих браков не следовала этим заветам.

Беренгария была слишком хорошо воспитана, чтобы указывать на цинизм и унизительность советов графини. Однако она напряглась, только что обнаружив стоящую в паре шагов от них женщину. Заметив залившую щёки принцессы краску, Хавиза умилилась её невинностью, сочтя это реакцией на разговор о супружеской любви. Но вскоре обнаружила ошибку. Смущение Беренгарии объяснялось тем, что жена Генриха только что слышала, как они обсуждают её свадьбу с врагом немцев, английским королём.

Допущенная неосторожность повергла принцессу в ужас. Как могла она быть такой беспечной? Королева предупредила их, что личность Беренгарии следует хранить в тайне от Генриха, иначе тот предупредит Филиппа о намерении Ричарда расторгнуть помолвку с Алисой. А теперь секрет оказался в руках Констанции. Девушка растерялась, не зная, как исправить ошибку. Признаться Алиеноре она не могла: её гордость приходила в возмущение при одной мысли, ведь что подумает будущая свекровь о снохе, не способной справиться с таким простым заданием? Не хотелось вовлекать и Хавизу, ведь как признаться, утаив участие графини в неосторожном разговоре? Но всё-таки Алиенору следует известить об опасности, поэтому как можно промолчать?

В итоге отчаяние подтолкнуло её подойти к Констанции. Та встретила просьбу переговорить с глазу на глаз бесстрастным молчанием. И только когда королева тихо сказала что-то по-немецки и её фрейлины отошли в сторону, Беренгария поняла, что её просьбу уважили. Встретившись взглядом с Констанцией, наваррка ощутила себя карлицей по сравнению с собеседницей, такой высокой, такой взрослой и такой опытной в государственных делах. Не зная, как быть, девушка решила пойти напрямик.

– Полагаю, ты слышала наш с графиней Омальской разговор, госпожа.

Ей пришло в голову, что Констанции проще всего будет всё отрицать. И что тогда? Однако, к её облегчению, германская королева почти неуловимо кивнула.

– Я не намеревалась подслушивать, – произнесла она с легчайшим намёком на улыбку. – Но да, я уловила часть вашей беседы. Верно ли моё предположение, что ты дочь короля Наваррского?

При виде отразившегося на лице Беренгарии недоумения, она усмехнулась.

– У меня нет дара ясновидения, уверяю тебя, – продолжила Констанция. – Епископ Милон упомянул, что до Милана королеву Алиенору сопровождал сын короля Санчо. Поскольку наваррец известен своей дружбой с английским государем, я решила, что этот эскорт – дань уважения Ричарду. Но подслушав похвалы графини о тонкостях брачной жизни, я взглянула на присутствие лорда Санчо в другом свете.

Это свидетельство проницательности Констанции только усилило тревогу девушку. Такую соперницу не перехитришь.

– Я Беренгария де Хименес, дочь короля Санчо, шестого правителя Наварры под этим именем, – сказала она. – И я очень надеюсь, госпожа, что ты никому не откроешь истинного моего имени. Моя помолвка с королём Ричардом хранится пока в тайне и...

Принцесса не договорила, понимая тщетность своей мольбы. С какой стати вздумает Констанция помогать Ричарду, человеку, заключившему союз с Танкредом, узурпировавшим её трон? Однако Констанция ожидающе смотрела на неё.

– Это была дурацкая идея, – промолвила девушка. – Разве захочешь ты оказывать услугу английскому королю?

– Ты права, – кивнула собеседница. – У меня нет никаких причин угождать английскому королю, и я не собираюсь этого делать. Зато я охотно соглашусь молчать ради дочери короля Наваррского.

Карие глаза Беренгарии округлились от удивления.

– Ты... ты на самом деле так поступишь? – пролепетала она. – Ты ничего не скажешь своему господину супругу?

– Ни единого словечка. Считай это помощью одной чужеземной невесты другой.

Переполняемая благодарностью, Беренгария смотрела вслед королеве, идущей на другой конец зала к мужу. Смешно жалеть женщину, так обласканную фортуной, девушка это знала. Но знала и то, что никогда прежде не встречала никого, кто был бы несчастен так же, как Констанция д’Отвиль, едущая в Рим, чтобы стать императрицей Священной Римской империи.