Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц)
– Я один из членов комитета.
– А еще – всего-навсего Ма-ма-тай, да? Тот самый Маматай, который имел дело когда-то со мной, а? Надеюсь, не забыл?..
Колдош презрительно всклочил волосы на голове Маматая своей жесткой ладонью. И этот наглый жест и слова «имел дело когда-то со мной» напомнили Маматаю то, что произошло у входа в общежитие пять лет назад. И вот теперь этот наглый тип, уверенный в своей безнаказанности, в открытую, на комсомольском собрании издевается над ним… И Маматай окончательно потерял терпение.
– Да ему на нас на всех плевать! – вскочив с места, Маматай резко, как на тренировке, взмахом руки повалил Колдоша навзничь.
Все от неожиданности разом замолчали, а Маматай стоял оторопелый, словно его окатили холодной, водой. Он и сам не ожидал от себя такого. Потом, заметив, что Колдош очухался, приглушенным голосом сказал:
– Ну ладно… я пошел…
Ослепленный гневом и раздосадованный на себя и на этого дебошира Колдоша, он шагал, никого не видя, ничего не слыша. Ему нужно было вот сейчас же, немедленно высказаться, получить совет, чтобы как следует осознать случившееся. И Маматай нашел в цехе старого мастера Жапара.
– Аксакал, – почтительно сказал Маматай, садясь на стул, – я вас разыскивал. Хорошо, что вы здесь.
Маматай хоть и сбивчиво, но с неумолимой откровенностью рассказал о том, что произошло на заседании комитета.
– Что на заседании – это более чем плохо.
– Я этого не хотел, так вышло, вы верьте мне, аксакал, – твердил растерянно Маматай, не в силах найти нужные слова, и от этой бессильной неловкости размахивал руками, – ведь Колдош ведет себя так, словно он сын бога. Все его боятся. А как относится он к девушкам!..
– Потому ты и решил распустить руки? Ты обязан был держать себя в узде, – сухо заметил Жапар-ака.
– Я Ивану Васильевичу говорил, что не справлюсь с его поручением – мне бы со своим непосредственным делом как следует разобраться, я ведь инженер прежде всего…
– Ах вот оно что!.. Нет, молодой человек! Наука наукой, техника техникой. А работа с людьми – важней всего. Ведь каждый человек – это целый мир. А коллектив? У него, как у единого живого организма, свой характер, свои традиции.
Маматай понуро молчал.
– Вон сколько мне лет, – с грустью произнес Жапар-ака, – а я не отказался от работы парторга. Мне бы в мои годы прийти домой и прохлаждаться. Нет, человек, если чувствует главное – ответственность за общество, – находится в гуще жизни.
Жапар подошел к широкому окну и долго смотрел на ночной город, где прошла его долгая жизнь, город, с которым вместе он, Жапар, рос и мужал. Все возрасты его, Жапаровой, жизни были отданы городу, этим местам. «Наверно, он меня долго еще будет помнить», – тихо подумал Жапар и по-стариковски глухо вздохнул.
– У нас, Маматай, в общем-то дела идут неплохо, – сказал он, тяжело опускаясь на диван. – Вроде бы грех жаловаться. Но есть, и у нас больное место. Это кадры. Утечка – почти половина поступающих не удерживается. Или вот тебе факт. Иные и отпускают своих жен и дочерей в вечернюю смену, а иные и нет. А в чем причина? Предрассудки, цепкие пережитки мусульманства.
– Да, так, – согласился Маматай. Он и сам давно и остро думал об этом.
– Вот видишь, – словно, поймал его на слове Жапар-ака, – а сам-то как? Увиливаешь от партийного поручения.
Маматай пристыженно смолчал. А Жапар, уловив, видимо, настроение Маматая, продолжал:
– Я по обмену опытом бывал и в Москве, и в Иванове. Должен сказать – там чувствуется организованность, активность. – Жапар передохнул. Судя по всему, этот разговор давался ему нелегко. – Конечно, и там есть свои пьяницы и лоботрясы. Но нет никаких предрассудков. А они всего страшней. Ведь какой рывок сделали – через несколько веков перепрыгнули. А сознание быстро не перестроишь. Вон какие гиганты встали, а сознание у многих еще патриархальное. Работать надо нам с тобой и работать – осенью прилив молодежи, а весной – отлив. Когда-то мы к кишлакам машины посылали: многие девушки не хотели жить в общежитии, а другим родители не разрешали. Дорого нам все это обходилось, а что поделаешь! Кто должен вести эту борьбу за сознательного человека?
– Мы, разумеется… – Маматай смотрел Жапару прямо в глаза.
– Вот-вот, дружок, в том-то и дело, что мы, конкретно – я, ты и весь коллектив комбината, – подытожил разговор старый мастер, добро и твердо встретив взгляд молодого инженера.
* * *
После первой неприятности вскоре случилась и другая: забраковали много метров ткани в его цехе и в его смену. Как найти виновников? Собрание ничего не дало, не прояснило. Все выступающие дружно сваливали вину на другие подготовительные цеха, мол, что дали, из того и делали! Все, мол, зависит от сырья.
После начала смены Маматай проверил все рабочие места и пустовавшие места обеспечил подсменками. А на сердце тяжелым бременем лежала неизвестность: отчего произошел брак? Как его не допустить в будущем?
Неожиданно кто-то хлопнул его по спине. Обернувшись, Маматай увидел веселое знакомое лицо Алтынбека. Сейчас Алтынбек был как нельзя кстати, и Маматай готов был обнять его, но постеснялся окружавших его незнакомых людей, только сказал:
– Вот так встреча!..
– Через час буду у себя. Заходи, обязательно заходи, понял?..
Через час Алтынбек поднялся с кресла навстречу Маматаю. Он слегка обнял его, еще раз нежно похлопал по спине тонкой холеной ладонью, как это делают старые люди с детьми близких сородичей. Маматай, не ожидавший такого сердечного приема, растерялся и обрадовался одновременно.
– А ну говори, родной. Чем ты доволен и чем недоволен?
– Спасибо, Алтынбек-ака, – наконец хриплым от волнения голосом сказал Маматай. – Вот закончил и приехал… работаю…
– Да, как быстро идут годы, – задумчиво произнес Алтынбек, и Маматай вдруг заметил в его взгляде затаенную грусть много передумавшего человека. Такие глаза были у стариков в кишлаке, сидящих на кошмах возле юрт и погруженных в неизменное, какое-то неподвижное древнее молчание. Вдруг он, пуская медленные плавные колечки дыма, обратился к Маматаю с вопросом, и вопрос этот, как показалось Маматаю, был не без какого-то дальнего загада:
– Говорят, что ты учился и одновременно работал в ташкентском текстильном? Так это?
Вопрос как вопрос. И все же не такой человек Алтынбек, чтобы вести зряшные разговоры. У него всегда во всем свой прицел, свои подходы, с ним держи ухо востро. И Маматай вежливо и суховато ответил:
– Да, так и было. Работал помощником мастера. А последние годы – сменным мастером.
– Ну хорошо… ладненько… – Алтынбек продолжал раздумывать, казалось, он со всех сторон взвешивает какую-то мысль, взвешивает и любуется, наклоняя голову то вправо, то влево. – А как, например, смотришь, что здесь ты – только сменный мастер? Не низковато ли для полета, а?.. – Алтынбек опять загадочно задумался. – Жаль, что меня здесь не было. Получил бы хорошую должность… Ну ничего, еще не поздно и теперь. Посмотрим, посмотрим…
– Все в порядке у меня, Алтынбек, – постарался уклониться от благодеяний главного инженера Маматай, – сначала с маленькой должности лучше осмотреться, освоиться…
– Заметил я утром, что-то ты, мастер, был как будто не в себе, – с другой стороны начал обхаживать его Алтынбек.
– Неприятности, понимаешь, брак…
Маматай подробно рассказал главному, инженеру об обстоятельствах вчерашнего происшествия. Алтынбек внимательно слушал и что-то торопливо черкал на листке отрывного календаря.
– Я все силы приложил, – недовольно поморщившись, сказал Маматай, – все делал, чтобы найти виновников брака. А Парман-ака обвиняет меня во всем случившемся, говорит, что, мол, ты из кожи лезешь: брак был, есть и будет… ты, мол, не суетись, не ищи, а работай спокойно. Моя настырность, видите ли, не нравится ему! И что за человек этот Парман-ака? А?
Алтынбек рассмеялся: уголки губ у него весело подпрыгнули кверху.
– Что за человек, говоришь? Человек он тяжелый, но работник отличный, и ты его не должен трогать.
– Как так? Почему не трогать его? – простовато удивился Маматай такому неожиданному для него выводу главного инженера.
– Работать надо иначе! – холодно подвел итог Алтынбек. – Действуй согласно закону и порядку. Кто виноват, того и трогай… А на себя зачем брать? На службе надо быть хладнокровным, чувства здесь только вносят путаницу. Дальше надо смотреть, то есть на главное, на свои обязанности… А всякая мелочь сама по себе отпадет… Почему я тебе все это говорю? А потому, что ты молодой и опыта у тебя маловато, не правда ли? А в общем, если что возникнет, сразу же обращайся ко мне, помогу… Ну как, согласен?
– Согласен, Алтынбек-ака, конечно, согласен, – отозвался Маматай, радуясь такому внимательному отношению к себе. – Я уже давно равняюсь на вас… честно говорю.
– Что ж, спасибо. Мы теперь, сам понимаешь, должны быть опорой друг другу.
Потом они молча курили, каждый по-своему осмысливая происшедший разговор.
* * *
Когда Маматай вошел в отдел кадров, Шайыр сидела одна и, увидев его, как в прежнее время, встрепенулась, сладко улыбнулась, подавшись вперед.
– Начальник у себя? – Маматай кивнул в сторону кабинета.
– Нет и сегодня не будет, – притворилась Шайыр, что занята срочной работой.
– Тогда, Шайыр, – сказал Маматай, обращаясь с почтительностью к ней, – сделай мне, пожалуйста, полную копию с одного личного дела.
Шайыр настороженно подняла голову, упираясь злыми глазами непримиримо и тяжело в лицо Маматая, на губах ее резко, обозначилась горькая усмешка и тут же исчезла, не оставив и следа. Шайыр многозначительно кивнула головой.
Маматай положил перед ней тонкую новую папку с несколькими листками бумаги внутри. Прочитав фамилию, написанную на деле, Шайыр вздрогнула, как человек, нечаянно наступивший на ядовитую змею, и сразу резко оттолкнула папку к Маматаю.
– На него не буду!
– Что с тобой? – удивился Маматай.
Шайыр с мгновенно побледневшим лицом суетливо копошилась в бумагах, не подымая головы, но движения ее рук были резкими, порывистыми, чувствовалось, что она не может справиться с собой.
– Я серьезно, Шайыр, дело срочное, не до шуток, и я к тому же тороплюсь, – настойчиво повторил Маматай. Он еще раз пододвинул папку.
И вдруг Шайыр схватила папку и гневно швырнула ее в открытую дверь – папка шлепнулась в коридоре и вокруг нее взметнулись листки дела.
– Это как понимать? – совсем вышел из себя Маматай.
– Оставь меня в покое… И все…
Маматай собрал разлетевшиеся в разные стороны листки, сухо сказал:
– Ладно. Не печатай… Обойдемся, сама знаешь. Но тебе, Шайыр, придется объяснить свое поведение начальству.
И вдруг она, скрестив на столе свои тяжелые, рыхлые руки, скривила губы некрасиво и жалко и заплакала как-то по-детски беззащитно, громко и обиженно. Маматай тихо подошел к ней, в растерянности остановился. Но вот Шайыр удалось справиться со своими чувствами. Она подняла голову и выхватила у Маматая из рук дело, положила его в шкаф.
– Хорошо, утром поручу машинистке, – старательно утирая слезы белым платочком, примирительным тоном заявила она и тут же уткнулась в свои бумаги.
Маматай жадна затянулся сигаретным дымом.
– Шайыр, поверь, я хочу тебе добра, – попытался найти верный тон Маматай. – Должны же быть у тебя близкие, верные люди. Человек не может не делиться своим горем с другом, иначе нельзя.
– Это ты, что, ли, мне друг, а? – Шайыр упорным взглядом уставилась в лицо Маматая. – Я когда-то, может, и готова была думать так… Да на сердце у меня теперь живого места не осталось. Какие там нежности.
– Шайыр, пойми меня правильно. Что между нами было, то прошло, Я не жалею ни о чем, но мы теперь с тобой только друзья, близкие люди… Разве этого мало?..
– Понятно. Я и сама тебе сказала бы то же самое… Ты не думай, что я собираюсь благодарить тебя за это. Здесь равенство, и все.
Маматай облегченно вздохнул.
– А тебе по-прежнему не терпится узнать обо мне? Ну и любопытен же ты, Маматай! Хочешь сказочку забавную услышать, а, маленький? – жестко, но с ноткой признательности сказала дна.
На этом их разговор и закончился.
Но что-то продолжало угнетать Маматая, беспокоить. Ему обязательно нужно было помочь как-то Шайыр, а для этого нужна вся правда о ней. И вечером того же дня парень отправился к Шайыр домой.
– Пожаловал! – угрюмо встретила его Шайыр и отвела глаза.
– Ну что ты упрямишься? Не могу спокойно жить, когда ты мечешься, страдаешь. А как помогу, если ничего, в сущности, не знаю о твоей беде?
– А что тут, рассказывать? – сбавила тон Шайыр. – Я тебе рассказывала, помнишь? Только имя скрыла. Ну а сегодня сама себя выдала. А ты как был теленком, так им и остался… А простота, Маматай, она хуже воровства.
– Что ты? Что ты? – буквально остолбенел от признания Шайыр Маматай. – Не может быть! Парман!..
– Точно, он самый, – совсем спокойно, даже облегченно подтвердила Шайыр. – Это он затоптал меня в грязь… Мне и папку эту в руки взять было… как жабу скользкую…
Маматай долго молчал, не в силах продолжать разговор, а потом только и спросил:
– А тебя он вспомнил, узнал?..
– Не знаю. Ведь он бесчувственный. Когда я встречаюсь с ним – иду прямо, не сворачивая, не отводя глаз… А он ничего, жирный, равнодушный… Имя и фамилия у меня другие, да и времени сколько утекло с тех пор – двадцать пять лет… Я-то его и через сто лет узнала бы! И его самого и семя его змеиное! Дочь Анару его встречаю каждый день, а ей ни к чему…
– Так как же вы все-таки расстались? – пытался понять их давний разрыв, что-то объяснить, оправдать Маматай.
– И сама не знаю, – горько усмехнулась Шайыр. – Мы с ним встречались каждый день на току под старой горбатой ивой. Казалось, нет силы на свете, что нас могла бы разъединить. Но однажды он не пришел. Шесть месяцев каждый вечер я ходила к иве после этого, а он так больше и не появился…
– Может, была причина? – спросил Маматай, еще больше удивляясь ее прошлому.
– Не думаю. Какая еще может быть здесь причина, разве только смерть? А остальных я не признаю. Знаешь, я ему, Парману, и смерти не желаю, потому что есть третий человек – и он должен узнать правду и рассудить нас… Вот почему порой я даже, как могу, защищаю Пармана.
– А кто он, третий?
Это был вечер вопросов, трогательных в своей наивности. Ведь перед Шайыр сидел, как ей казалось, ребенок, одновременно и добрый и ненамеренно злой, бередящий ее все еще кровоточащую сердечную рану.
– Зачем тебе это, мальчик? – Шайыр закрыла ладонями лицо, стараясь скрыть рыдания. – Совсем ты еще слепой… Ох как трудно с тобой говорить… Третий!.. Конечно, это мой и Пармана сын… А он вырос не таким, каким бы мне хотелось его видеть, любить хотя бы со стороны. Тяжелее всего мне его несчастье, а не мое собственное… его ущемленность…
– А где он сейчас?
– Я, как родила его, пустилась в бегство от отцовской расправы, а он воспитывался у одной старухи, доброй Биби. Она убеждала его с малых лет, что мать его при родах умерла. Но самое страшное не в этом. Он услышал, играя с ребятишками, что появился на свет незаконнорожденным. «Ты – уличный, сураз… Мать тебя в золе, видать, нашла», – слышал он это всех при малейшей размолвке. И он, как и я, когда пришло время, сбежал из кишлака, от Биби… И где теперь он, не знаю…
Шайыр подавленно смотрела на своего гостя, не в силах поднять головы, и тихо продолжала:
– Если бы я сумела донести до его сердца хоть крупицы правды о нем и обо мне, то, поверь, считала бы себя счастливой, но как?..
Поздно вернувшись домой, Маматай тут же сел за свой дневник и долго писал. Дневник учил его сердце терпению и надежде.
* * *
Сегодня Маматай в кабинете главного инженера самый ранний посетитель, правда, его чуть-чуть опередил тощий Хакимбай.
Алтынбек Саяков выглядел, как всегда, бодрым и элегантным. Маматай ему почти завидовал: любое дело решает сразу – либо «да», либо «нет». Он не станет тянуть, откладывать на завтра. Уж кем-кем, а размазней главного инженера не назовешь.
– Почему ты, товарищ Саипов, не выполнил моего приказания насчет слесарей для Хакимбая? – в голосе Саякова звучало раздражение, Саяков не любил, когда его распоряжения не доводились до дела.
– У нашего цеха свои планы относительно использования слесарей. Вот об этом я и хочу с вами разговаривать, – громко и непреклонно звучало в селекторе.
– Не нужно, – сухо оборвал Саипова Алтынбек и тут же выключил селектор.
Теперь уже на него напал Хакимбай.
– У каждого дела свои особенности… А у нас – первая автоматическая линия монтируется!.. Дело новое, сложные агрегаты… С этим шутить нельзя, – начал он с места в карьер.
Алтынбек тонко улыбнулся:
– Ну, разумеется, Хакимбай, кроме тебя, в технике разобраться на комбинате некому.
А Хакимбай, не стесняясь в выражениях перед начальством, гнул свое:
– Боюсь, что ты о технике думаешь, как о своем ослике: упадет, а дернешь за хвост, он и пойдет дальше своим ходом.
Алтынбек снисходительно оценил шутку коллеги.
– Ты мой однокашник по институту, потому и прощаю тебе подобные вольности с вышестоящим начальством. А другому бы не спустил… – По тону Алтынбека можно было судить по-другому: ясно, что Алтынбек решил затаить обиду – прощать он никому не умел.
От внимания Хакимбая не ускользнул этот узкий, злопамятный прищур Саякова. Да, главный инженер не любит быть на виду. «Вот и студенческую дружбу вспомнил», – усмехнулся про себя Пулатов, а вслух, глядя прямо в расплывчатые зрачки главного инженера, многозначительно спросил:
– Про козу пословицу знаешь? Да-да, ту самую, что, ища своей смерти, чешется о посох пастуха… Так вот, лучше уж я пойду…
Алтынбек кисло улыбнулся, давая понять Маматаю, что, мол, не стоит обращать внимания на этого чудака, и, посерьезнев глазами, сразу же перешел к делу.
– Маматай, решил прибегнуть к твоему опыту… Давай вместе разберемся, как быть с моими подопечными из профтехучилища, ведь сам ты им был, сам начинал с азов на комбинате… Так вот, с осени, как правило, их полный набор, а к весне уже на комбинате и половины не остается… Такая текучка, конечно, не выгодна ни государству, ни комбинату. Я имею в виду не только материальные издержки. Поручили мне шефствовать над ними, вести разъяснительную работу, да разве словами их проймешь!.. Да и что я могу один, если целый педагогический штат училища бессилен… Видно, учат ремеслу. А ведь любое дело еще и любви требует, да и престижность профессии в наше время для молодежи важна, иначе и рабочей гордости не воспитаешь.
Первый раз подметил Маматай растерянность на гладком, спокойном лице Алтынбека. От души сочувствуя ему и гордясь доверием, Маматай поспешил ему на помощь:
– У меня мысль, Алтынбек. Знаете пословицу: «Кусок во рту лучше ласковых слов»? А у нас получается, что мы ребят из училища одними ласковыми словами кормим. А слова, не подкрепленные делом, материальной заинтересованностью, – пустые слова…
– А если ближе к делу, Маматай, – одернул его главный инженер, дав тем самым понять, что в азбучных истинах давно разобрался.
А Маматаю только бы выговориться, раз кто-то нуждается в его, Каипова, помощи, так стоит ли обращать внимания на мелочи.
– Вот я и говорю, Алтынбек: ребята начинают работать, пусть пока учениками, а деньги на руки не получают. Попробуй объясни им, что тридцать три процента их зарплаты отчисляется на учебу, тридцать три – на одежду и питание… Короче говоря, на руки они получают гроши… А нельзя ли уже с первой же практики оплачивать им труд полностью? Задолженность же их за учение и содержание в рассрочку вычесть потом, уже с рабочего оклада? Для этого, конечно, необходимо определить срок обязательной отработки на нашем комбинате. Ведь институт же идет на такое!..
– Нет, – категорично поджал губы Алтынбек. – Нет, это не годится. Мы не имеем права нарушать общесоюзный порядок.
– Но, Алтынбек, у нас же свои, местные трудности, а не всесоюзные. Сам знаешь, что идут к нам из глухих кишлаков, те, что и техники настоящей сроду в глаза не видели. Они еще, как деревья, корнями с родным полем связаны…
– Ну кто, ты думаешь, на это рискнет? – с сознанием собственного превосходства посмотрел сверху вниз на Маматая главный инженер.
– Комбинат рискнет! Есть у него такие права… А я считаю, и обязанности тоже, и возможности…
– Удалой ты парень, Маматай! Только с такой удалью и споткнуться нетрудно, – весело и легко рассмеялся Алтынбек, давая понять, что об этом хватит. – Друг тебе опытный и надежный нужен при твоей горячности, и скажи спасибо, что таковой имеется, – улыбнулся во весь рот Саяков, показав полный набор безупречно ровных, молочной белизны, зубов, и, помедлив для эффекта, добавил: – Поздравляю с новой должностью! – И не давая опомниться Маматаю от только что услышанного: – Решили назначить тебя заместителем начальника ткацкого производства. Как говорится, новость из первых уст.
Увидев недоумение и растерянность в глазах Маматая, главный инженер решил, что сейчас можно выразиться и поопределеннее, так, чтобы парню стало окончательно ясно, кто его друзья…
– Директор поначалу сомневался, мол, работник старательный, а опыта маловато. Правда, удалось мне его убедить, что в твоем возрасте не столько с производством управляются, но и государством руководят, да и опыт немалый, если учесть пять лет работы и учебы в Ташкенте. Кукарев тоже в стороне не остался, поддержал от парткома как инициативного молодого коммуниста. Вот так, дорогой! – Алтынбек поднял вверх руки, как бы показывая этим, что в благодарности не нуждается.
– Почему же у меня не спросили?
Алтынбек нахмурился – вот и делай добро таким простачкам! Нет, чтобы заверить в готовности платить добром за добро. Или он считает, что не комбинат ему, а он комбинату оказывает неоценимую услугу?
– Маматай, ты можешь отказаться, если тебе эта должность не по душе. Дело поправимое. А о такой должности многие молодые специалисты мечтают, так что… дерзай, мой тебе совет. – И Алтынбек взглянул на часы и поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция окончена.
* * *
Заседание Совета рационализаторов и изобретателей комбината шло по давно установившемуся регламенту: предложения принимались или отвергались, а иные возвращались на авторскую доработку.
Среди тех вопросов, что привлекли особое внимание специалистов, была рационализация группы инженеров во главе с Алтынбеком Саяковым. Да это и неудивительно: известно всем, какой авторитет на комбинате у главного инженера и как практика и как ученого!
Алтынбек чувствовал себя именинником, ведь он – главный группы, значит, и все почести и внимание ему – заслуженно, по праву. Он с каждой очередной похвалой становился все серьезнее, потому что знал – этого от него ждут и начальники, и подчиненные, а уж кто-кто, а он надежд тех, от кого зависит, обманывать не собирался. И конечно, ввязываться в ненужные споры тоже. Вот почему Алтынбек спокойно помалкивал, видя, как горячатся начальник механической мастерской Хакимбай Пулатов и инженер Саипов.
Высокий, худой, с ястребиным носом, Пулатов, как бойцовский петух, так и налетал на румяного, лояльного Саипова, перед самым его носом ребром ладони разрубая прокуренный воздух.
– Не мерьте всех на свой аршин! Мерка ваша мелкая, куда вам с ней!
– Прошу без личных выпадов, – для порядка вмешался Саяков и еще для того, чтобы все видели, что и он принимал участие в дискуссии.
– Да знаете ли вы, в чем он меня обвинил? Меня? В корысти! Будто я хочу урвать кусок пожирнее, – переключился с Саипова на Алтынбека начальник мастерской.
– Не поверю, чтобы материальный стимул на всех действовал, а на Пулатова нет! – не отступался от своего Саипов. – Закона развития общества не признаешь. – Казалось, Саипову доставляло удовольствие дразнить Хакимбая, буквально захлебывавшегося от возбуждения.
– А я утверждаю: человек, руководствующийся мелкой житейской выгодой, бескрыл!
– Пустой пафос! – обиженно надул толстые щеки Саипов.
Алтынбек примирительно улыбнулся:
– Борьба противоположностей, дорогие.
Всем понравилась находчивость главного инженера, угомонившего сразу даже этих заядлых спорщиков.
Маматай ушел с заседания взволнованный, в приподнятом настроении. Особенно его заинтересовало сообщение Хакимбая о технических новинках на комбинате. Маматай хорошо разбирался в теоретической механике, да и машины, о которых говорил начальник ремонтной мастерской, ему были хорошо знакомы. Еще в Ташкенте Каипов попробовал усовершенствовать один из узлов, много времени бился с ним, советовался с институтским светилом. Профессор одобрил его творческий порыв, но почему-то усомнился в экономическом эффекте маматаевского изобретения.
Вернувшись в общежитие, Маматай первым делом энергично выдвинул из-под кровати свой видавший виды обшарпанный чемодан, достал те институтские чертежи и просидел над ними до поздней ночи.
В общежитии тихо и сонно. А давно ли в этой комнате Хакимбай и его друзья-технари за полночь вели громогласные профессиональные споры. Тогда он, деревенский паренек, только-только отслуживший армию, голоса боялся подать, не только что… А вот настало время – на равных участвовал в совещании Совета рационализаторов!
«Удивительная штука – человеческая судьба, – волновался от своих мыслей Маматай. – Вот отец говорит, будто она – чудо, «подарок бога», будто еще до рождения запечатлевается на челе каждого… Так ли это? Выходит, если верить отцу, никто в своей вине не виноват! Ни Парман, разоривший сердечные надежды Шайыр, сделавший ее такой, какова она сегодня, – с ее напускной игривостью и черной тоской безверия? Ни они с Даригюль, отдавшие на волю случая свою любовь? Чья тут вина?»
Вопрос следовал за вопросом, они выстраивались в порочную цепочку, у которой, как казалось Маматаю, не было конца и края… Но все-таки он добрался по ней до однозначного вывода: нет в мире счастья обособленного, зависящего только от одного человека, ведь недаром судьбы Даригюль, Шайыр, Пармана и многих, многих других так болезненно сложно, так причудливо переплелись с его собственной, и сколько еще впереди утрат, встреч и расставаний? И он, Маматай, постарается сделать все от него зависящее, чтобы помочь, поддержать, вовремя прийти на помощь…
* * *
Маматай вошел в цех и по-хозяйски осмотрелся. Первым ему попался на глаза Парман, и Маматай тяжелым взглядом уперся в массивную, равнодушную спину мастера, чинившего умолкший станок.
– Разговор у меня к тебе, Парман-ака.
Тот неожиданно легко распрямился, на толстых губах залоснилась сытая улыбка.
– Пол-литра поставишь? Не любитель я так… – густым тягучим голосом сообщил он Маматаю, всем видом показывая, что сам разговор его нисколько не интересует, и тут же наклонился к станку, и под носом у него завис тяжелым мохнатым шмелем мотивчик избитой песенки.
После смены они сошлись для разговора в комбинатском саду, еще совсем молодом и трепетном, освещенном косым, неверным светом уже коснувшегося вершинного края солнца. Мягкая, стремительная тень сумерек спускалась в долину, обещая ясную, звездную прохладу, покой и тишину уставшим за день земле, деревьям, людям.
Маматаю не хотелось разрушать очарование уходящего за горизонт дня. Он молча сидел на скамье и бесцельно разминал в пальцах машинально сорванный по дороге яблоневый лист, шершавый и душистый. Так бы ему сейчас хотелось увидеть рядом Даригюль, но не сегодняшнюю, а ту, давнюю, открытую и легкую… И Маматай вдруг отчетливо осознал, что живую, реальную Даригюль как-то совсем незаметно в его сердце заменила сначала Даригюль-память, затем Даригюль-мечта, неопределенная и томительная как предчувствие чего-то нового, радостного, неизбежного.
Из этого отрешенного и одновременно тревожного состояния Маматая вывело задышливое сопение Пармана, давно отвыкшего от пеших прогулок. И теперь на скамейке он пытался отдышаться и ругал на чем свет Маматая, приговаривая: «Если бы не пол-литра…»
– Не тяни, земляк, а то магазины закроют, – наконец выдавил Парман. – Не любитель я спешки, но приходится… Давай выкладывай, чего тебе от меня нужно.
– Лично мне от тебя, ака, ничего не надо, слава аллаху. Только узнать хочу, была ли у тебя в молодости любовь. – Маматай буквально впился взглядом в сонные глазки Пармана, но увидел в них только лень и разочарование.
– Учение тебе не впрок пошло, – Парман обиженно замотал крупной, с низко заросшей грубыми волосами головой. Вдруг маленькие, медвежьи, прищурочки Пармана маслено блеснули догадкой: – Уж не понадобился ли тебе мой опыт в этих делах, а? Были, конечно, женщины… Все было, да быльем поросло… – И Парман-ака самодовольно расхохотался, отчего все его большое, рыхлое, привыкшее к пуховым подушкам тело стало колыхаться в такт смеха, заходила ходуном скамья, вспорхнула с дерева птица…
Маматай смотрел на Пармана и не мог представить себе его молодым, веселым, вкрадчивым, таким, каким увидела его когда-то Шайыр, полюбила, поверила… Неужели это было возможно: старая ива, под ней влюбленные Шайыр и Парман?..
– Я не про шашни твои спрашиваю, – вдруг рассердился Маматай, – а про любовь, про девушку… которой под ивой верность обещал…
– Ну ты даешь, друг, – тяжело, по-бычьи насупился Парман, выходя из привычного равновесия. – Запомни, я люблю спокойную жизнь. Тащу свою поклажу, и ладно… У меня мнение об обязанностях такое: каждому молитва… какая нравится. Верно? – И он грузно откинулся на спинку скамьи, стер пот со лба тыльной стороной ладони, видно, не легко далось этому тугодуму его красноречие.
– Значит, собственное спокойствие за чужой счет? Так я вас понял, Парман-ака? – незаметно для себя перешел на официальное «вы» Маматай.
«И что кипятится? В чем я ему дорожку перешел? Знал бы, так лучше домой поехал бы…» – недоумевал про себя Парман, польстившийся на даровую выпивку, о которой теперь его собеседник и не поминал. Ну нет, Парман не из тех, кто упускает свое, и парню провести его не удастся.
– Пол-литра я сегодня получу? Ведь уговор дороже денег…
Парман как ни в чем не бывало положил деньги в карман пиджака.
– Жаль, что сам не желаешь составить компанию… Ну да ладно, выпью на твои за твое же драгоценное… В долгу не останусь: в следующий раз бутылка за мной.
Разочарованный в своих надеждах, Маматай шел, погруженный в горькие мысли о том, как трудно понять человеку человека… Кто он, этот Парман, хитрец, обведший его, как мальчишку, вокруг пальца? Или тяжелобольной самой страшной болезнью – равнодушием?
* * *
Только приступив к новой работе, Маматай в полной мере осознал всю ее ответственность и сложность. На первых порах не хватало ни производственного опыта, ни умения работать с людьми, руководить большим рабочим коллективом. Дела поглощали – до минуты, даже секунды – все его рабочее время, а служебные заботы не оставляли Маматая и после смены. Заместитель начальника ткацкого производства даже ночью просыпался вдруг как будто от некоего тревожного сигнала, спохватывался: а как там без него, все ли благополучно?..
