Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)
Шайыр только согласно кивала головой.
Когда Маматай вернулся домой, часы показывали два часа с четвертью. Он разделся и лег, снова пытаясь заснуть, но из головы не шла вся эта история с Шайыр, с Парманом и их сыном. «Чего доброго, и в самом деле уедет, она такая… – думал Маматай, вспомнив ее слова, когда та услышала, что сын ее живым ходит неизвестно где по земле. – Куда поедет? Где найдет? Ее это не интересует! Для нее сейчас главное – не сидеть на месте сложа руки…»
Шайыр так и сказала Маматаю, мол, пока ноги ходят, пока смерть не пришла за ней, будет день и ночь ходить по дорогам и спрашивать у встречных, кричать во всю силу души: «Помогите, люди, верните сына!..»
Маматай долго уговаривал Шайыр оставить эту бесполезную затею. «Тебе как человеку сказал, и ты понимай по-человечески… Ну и характерец у тебя, женщина…» И Маматай снова и снова втолковывал во взбалмошную голову Шайыр, что живет она в конце двадцатого века, что по дорогам сейчас мчатся машины, а не бредут путники с посохами… Объяснял Маматай ей, что человек – не иголка: раз рождение зарегистрировано, найдется ее Чирмаш, что одной ей поднять весь этот розыск не под силу, да и долго очень, что надо подключать общественность, администрацию, комбината.
– Ох, Маматай, не пойдет администрация на это… Что ей до меня?.. Правда, не всегда я на тихой работе пряталась… Прядильщицей работала… Имею благодарность…
– Что работник ты хороший, все знают, но в последнее время… Вот и говорю – возьми себя в руки, – вразумлял ее тогда Маматай.
– Давно я, Маматай, мечтала вернуться в цех!.. Думала, не сегодня-завтра… – и Шайыр снова горько разрыдалась.
Мысли неслись, сменяя одна другую. Маматай думал о материнском сердце, о его неизбывной, безмерной любви, о той невидимой связи матери с детьми своими, перед которой, наверное, бессильна сама смерть. Он вспомнил о своей старой матери, о ее недавних словах: «Милый мой, у твоих ровесников-односельчан по два сына! Почему ходишь один? Почему не хочешь обрадовать нас?» Слезы матери больше всего убедили Маматая, что они действительно что-то не так поступают с Бабюшай, живут, будто дети малые, бездумно и безответственно, не заботясь о доме, о семье… И Маматай решил, что вместе возьмут отпуск и отправятся в свадебное путешествие… И тут прозвонил будильник, напоминая, что пора собираться на работу.
* * *
Маматай еще с трапа самолета увидел на автостоянке красный «Москвич» Бабюшай. Благо багажа с ним не было, и он налегке поспешил к ней навстречу, подхватил, закружил, поцеловал.
– Несчастье случилось у нас на днях с Колдошем! Подкараулили его старые «дружки» – проломили череп железякой, да еще пустили в ход нож! – сообщила Бабюшай в машине.
– Ох, что же мы наделали! – схватился за голову Маматай. – Это я, я, Бабюшай, во всем виноват… Предупреждала меня Чинара, а я ушами прохлопал… Никогда себе этого не прощу!.. А теперь Колдоша нет… О сколько потерь за последнее время!..
– Не убили они его, слава аллаху… Правда, состояние у него крайне тяжелое… Айкюмуш Торобековна спасла его… Сам понимаешь, кроме тяжелых ножевых ранений еще внутричерепная операция!.. Три дня и три ночи от него не отходила, самолично дежурила…
– Бабюшай, дорогая, ты сама не знаешь, какую тяжесть с души сняла… Айкюмуш в ноги поклонюсь! Как хочешь, а правильные люди выросли у нас в Акмойноке!..
– Ну-ну, хвастунишка! – засмеялась Бабюшай, радуясь вместе с Маматаем, что с Колдошем все обошлось. – Да ты слушай меня… Самое интересное-то впереди! Так вот, настоящее имя Колдоша-то нашего, оказывается, не Колдош… Имя он свое изменил, взял чужое, как связался с преступниками… Они ему и документы достали, как сейчас выяснилось, убитого ими…
– Откуда ты все это узнала?
– Вах, Маматай, разве это существенно? Мог бы сам догадаться. Колдош рассказал, как только пришел в себя… Видно, не надеялся, что в живых останется, а остальное распутали органы, задержав преступников…
– Да, удивила ты меня, Бабюшай, – протянул Маматай. – Я думал, что только в книгах бывает такое…
– А кто может заглянуть в чужую душу? – сказала Бабюшай в ответ на вопрос Маматая. – Только самый близкий человек! И такой рядом с Колдошем, слава аллаху, есть. Он и доверился этому человеку впервые в своей неприкаянной жизни.
– Кто же он? – не хватило терпения Маматаю.
– Конечно, где тебе догадаться!.. Помучила бы тебя, да уж ладно, скажу… Наша Чинара, вот кто!
– Ну уж скажешь!
– Не наблюдательный ты, Маматай…
И тут Маматай вспомнил свой последний разговор с Чинарой о Колдоше, о том, как странно и непонятно вела она себя, как злилась и переживала, даже слезы на глазах выступили. Теперь-то он понял, что так может болеть за чужую судьбу только очень заинтересованный человек.
– Во-о-он оно что?.. – протянул Маматай.
– Да если бы умер Колдош, осталась бы у нас на комбинате еще одна вдова!..
– Неужели так, Бабюшай! – Маматай, чувствовалось по всему, совсем был сбит с толку. – А я-то все на свой аршин мерю…
Бабюшай снисходительно улыбнулась, она-то знала, какой Маматай, в сущности, еще ребенок, видно, придется ей всю жизнь его опекать…
– Давай поедем прямо в больницу к Колдошу!
– Ох, Маматай, так ты мне и не дал рассказать самого главного, ведь Колдош и есть сын Шайыр – Чирмаш.
– Ну, Бабюшай, видно, новостям сегодня не будет конца! Что же он, так сам и сказал, что он – сын Шайыр?
– Ишь ты, какой резвый, – рассмеялась Бабюшай. – Вах, как все просто и романтично: первые слова выздоравливающего парня – о любимой и о старой матери!.. Да ведь сам Колдош ничего такого и не подозревал, он же вырос на руках у старухи Биби, а о настоящих родителях и не слыхал! Не надеясь выжить, Колдош и позвал ее к себе… О ком ему было еще заботиться, чью любовь вспоминать…
Биби бросилась к нему в слезах: «Сыночек, слава аллаху, нашелся! А я-то, старая, все глаза выплакала…» Увидела она, что Колдош едва жив (называла-то она его, конечно, Чирмашем!), говорит: «Скажу тебе правду, сынок… Свидимся ли еще, аллах ведает, стара я, а тайну твоего рождения, сынок, на тот свет с собой брать не хочу…» И рассказала Колдошу о матери его – Шааргюль…
А наши-то все уже знали, что Шайыр и есть Шааргюль. Та бросилась к Биби, и она ей все слово в слово повторила, и родителей назвала, и год рождения, так что тут уж не усомнишься, как метрику выдала…
В машине наступило продолжительное молчание, видно, у Маматая иссякли все вопросы.
* * *
Когда Маматай в накинутом на плечи больничном халате вошел в палату, то сразу же столкнулся со страдальческими, окруженными черными тенями глазами Шайыр, застывшей у постели сына. Она уже выплакала, видно, все свои слезы и теперь терпеливо ожидала, когда у него снова наступит просветление: вот уже три дня Колдош опять находился в забытьи.
Медсестра сразу же предупредила Маматая:
– Как видите, пока вам здесь делать нечего. Только из уважения к Айкюмуш выдала вам халат. – И обращаясь к Шайыр: – Советую и вам отдохнуть. Если что, тут же позову.
Но Шайыр отрицательно покачала головой. Медсестра вывела Маматая в больничный коридор и тихонько прикрыла за собой дверь.
– Сестра, есть хоть маленькая надежда? – тихо спросил Маматай.
– Сама Айкюмуш Торобековна оперировала! Понимать надо! Обязательно должен жить! А потом, если бы вы знали, какие у вас на комбинате люди сердечные!.. Колдош много крови потерял – нужно было срочное переливание, знаете, сколько желающих отозвалось: и ребята, и даже Насипа Каримовна, и этот, как его, русский, такой рыжий и веселый?..
…В следующий раз Маматай пришел к Колдошу, когда ему разрешили понемногу, не утомляясь, разговаривать. Садясь у него в ногах, Маматай заметил на его глазах слезы.
– Что ты? Теперь, сам знаешь, все плохое позади… Теперь будешь сил набираться…
Колдош молчал, глотая слезы и благодарно глядя на Маматая, потом крепко пожал ему руку своей огромной, по-прежнему крепкой рукой.
Колдош нервничал, переживал, опасаясь, что бывшие кореши оклевещут его на допросе, свалив на него убийство того парня, чье имя и документы получил он от них когда-то. Ему бы выговориться, облегчить душу, а он молча кусал губы, отказывался от еды, так что Шайыр совершенно измучилась с ним.
* * *
И снова показательный судебный процесс, связанный с делом Колдоша, в большом зале комбинатского клуба. Процесс затянулся на несколько дней. И не было такого человека на комбинате, кто бы не интересовался судьбой своего рабочего парня… Всем хотелось самолично заглянуть в глаза преступников, искалечивших только-только начинавшуюся жизнь Колдоша, им хотелось увидеть глаза, забывшие о человечности и долге, о живой своей душе, чтобы всегда уметь отличить их в людской толпе, помочь близким избежать их жестокости…
А перед судом предстали действительно опасные, утратившие все человеческие качества преступники. Ради легкой наживы, кутежей они с легкостью калечили и убивали, кочуя для собственной безопасности из одного города в другой. Колдоша они поймали на малости, воспользовавшись его беспризорностью и растерянностью перед незнакомой, городской жизнью…
Колдош появился на процессе в качестве свидетеля только в конце заседания и ненадолго, так как врачи опасались за его здоровье. Он спокойно и основательно отвечал на все вопросы.
Среди вопросов, заданных Колдошу, был и такой: что помогло ему вернуться на комбинат, отказаться от прежней жизни? И Колдош, не задумываясь – видно, ответ давно созрел в его душе, – ответил:
– Да, началось с булочки, а кончилось краденой с комбината тканью… Страшно подумать сейчас, в каком пьяном угаре был тогда…
Все слушали Колдоша с сочувствием, потому что было видно, что это не просто слова, не просто желание расположить к себе публику, чтобы извлечь для себя пользу из человеческой жалости.
– Думаете, сразу очнулся? Сразу все понял? О-о-о, нет! Злился тогда, винил всех, только не себя… И злоба моя была не против врагов, а против истинных друзей. Тогда я все надеялся, что подадут мне весточку кореши, откупят, ведь куш я для них сорвал знатный, – в волнении Колдош и не заметил, как перешел на блатной жаргон. – Да только зря поверил их обещаниям, мол, не боись, если что – вызволим хоть откуда, вернем на свободу…
Пришли ко мне с комбината те, кого я обидел, кого не любил! А я даже выйти к ним не захотел… И только с трудом, с болью стало до меня доходить, кто друзья, а кто враги… Кто в болото тянет, а кто – на гору, откуда видна вся правда людская…
А больше всех обязан я девушке, не побрезговавшей мной, полюбившей меня, как говорится, «черненьким»… Это – моя Чинара…
Из зала, смеясь, заверили Колдоша, что свадебный той устроят ему с Чинарой на славу.
– И еще прошу оставить мне – мой псевдоним, – Колдош еле выговорил это слово, очень гордый за свою осведомленность. – Парень тот, что носил это имя, был, видно, человеком! Оказал сопротивление этой мрази… Так вот, теперь и навсегда хочу быть – Колдошем… Прошу суд мою просьбу уважить.
Хотя Колдош и бодрился, не показывал вида, боясь переутомления, вызвали машину и увезли его в больницу.
С преступниками же обошлись по всей строгости и справедливости закона, и зал благодарил суд, не только разобравшийся в этом сложном и запутанном деле, но и проявивший терпение и гуманность к Колдошу, помогший ему вернуться к людям, к работе, в коллектив.
VII
– Здравствуй, дочка, – с приветливой улыбкой сказал Жапар.
Перед ним стояла Бурма Черикпаева, недавно назначенная начальником отделочного цеха и ответственной за ввод в эксплуатацию автоматической линии.
– Над, рад тебе, – пожимал ей руку аксакал. – Еще раз поздравляю с назначением, желаю удач на новом, ответственном поприще.
– Спасибо, Жапар-ака, спасибо за оказанное доверие, за то, что не забыли…
– Тебя ведь семейные обстоятельства заставили уйти, дочка?
– Ох и вспоминать, Жапар-ака, не хочется. Что было, то было…
Жапар не стал углубляться в подробности, почувствовал, что Бурме этот разговор в тягость, и спросил о деле:
– Что госкомиссия говорит о линии?
– Комиссия установила, Жапар-ака, что строительство и монтаж линии велись без необходимых подготовительных работ. Из-за этого и авария случилась…
– Известное дело, – поддакнул аксакал.
– Но есть и новости… притом неприятные для нас… Госкомиссия пришла к выводу, что автоматическая линия нам не нужна: во-первых, комбинат далеко от центра, во-вторых, нет у нас в достаточном количестве квалифицированных кадров… Так что линию могут опять законсервировать на энное время.
Жапар не выдержал, прошелся взад-вперед, заложив одну руку за спину, а другой поглаживая по привычке темя.
– Вот к чему приводит легкомыслие, – обернулся он к Бурме. – Конечно, в первую голову виноваты мы сами, недосмотрели, но Саяков нас подвел здорово, и сейчас его варево никак не расхлебаем…
Высказавшись напрямую об Алтынбеке, Жапар-ака немного успокоился и начал пространно рассуждать на более отвлеченные темы:
– Конечно, трудности у нас немалые. Многое упирается в психологию, в извечные традиции, а тут скоро не поспеешь… Сама знаешь, Бурма, давно ли наш народ познакомился с такими понятиями, как «завод», «фабрика», «станок», «электричество»… Сейчас у многих свои машины, а отношение к жизни подчас старое, со времен путешествий на верблюдах и осликах. И развлечение у наших предков было знаменательное – козлодранье… Каждому хотелось приз получать… Так вот эта психология, это стремление к «призу» во что бы то ни стало и сейчас нет-нет да о себе заявит, разве не так, дочка?
Бурме ничего не оставалось, как согласно кивнуть старику, больше из уважения, чем из согласия.
* * *
До свадебного тоя оставалось всего три дня. И на комбинате, и в семье Чинары уже отчетливо ощущалось предпраздничное, приятное возбуждение. Больше всего, конечно, суетились Бабюшай по поручению комбинатской молодежи, жена Саши Петрова Галя по собственное инициативе и Насипа Каримовна как мать и профсоюзный уполномоченный…
– Иди домой, подружка, отпустили ведь, – уже в который раз выговаривала Чинаре Бабюшай.
Упрямая Чинара решила настоять на своем. Поправив платок, она направилась к своим станкам.
И тут уж не выдержал сам Жапар-ака, надевший новый голубой комбинезон не по росту, полученный недавно со склада – на комбинате по распоряжению только-только появившихся дизайнеров была введена новая рабочая форма, отвечающая, как разъяснили на собраниях, эстетическим нормам! Жапар-ака прямо сказал упиравшейся Чинаре:
– Ты, дочка, фокусы оставь. Комбинат заботится о своих работницах – три дня на свадьбу выделил. И тоже должна уважать людей… До тебя гуляли и после тебя будут гулять наши молодоженки по три дня, так что не нарушай…
Чинара в ответ только спрятала улыбочку в ладони.
– Папа, раз Чинара такая упрямая, не хочет оставить станки свои без пригляда, можно я и их пока себе возьму? – подлетела к Жапару Бабюшай.
– Со своими управься, коза, – ласково потрепал Жапар дочку по румяной щеке.
– Да я справлюсь, – рассердилась Бабюшай. – Раз говорю, значит, справлюсь. Все вы меня за маленькую считаете.
– Нет, дочка, давай пока без экспериментов. Вот отгуляем свадьбу у Чинары, тогда вместе и соревнуйтесь, многостаночницы. – Жапар, явно любуясь, посмотрел на Бабюшай, словно только сейчас заметил, какая она у него видная и деловая.
В это время прозвенел звонок, возвещающий конец обеденного перерыва, так что спорить было уже некогда, и Жапар махнул рукой:
– Ну, разве уж очень в себе уверена…
Бабюшай благодарно поцеловала отца в шершавую, обветренную щеку.
Еще мгновение – и непривычная тишина в цехе взорвалась многоголосым, разнотонным гулом станков – это тот, кто не работал никогда в цехе, считает, что все станки гудят одинаково. А вот спросите у ткачих, и они вам объяснят, что узнают сразу, как собственных детей, свои станки по голосам. Девушки разом, дернув на себя ручки, как будто стартовавших на большой приз аргамаков, запустили в работу станки…
Бабюшай до самого конца смены прыгала у своих и Чинариных станков, как резвая белочка. Самолюбие мешало ей признаться даже себе, как она устала, ведь только на одних ее станках даже средняя по квалификации ткачиха не управилась бы, а ведь еще прибавились станки Чинары, передовой ткачихи и многостаночницы!.. И все-таки она успевала везде, и ей было радостно сознавать свое торжество над машинами, а ради этого, право же, стоило и покрутиться, тем более что вскоре у нее объявился помощник, сам Парман-ака, при малейшей заминке устремлявшийся к ней на помощь.
Девушка все эти дни летала как на крыльях. Все ей удавалось, все были добры к ней. А сама Бабюшай не только ставила рекорды у себя в ткацком, но и в подготовке к свадьбе Чинары была первым, неистощимым на выдумки организатором. Даже Насипа Каримовна запротестовала однажды, когда они, набегавшись, вместе сидели за чаем.
– Милая Бабюшай, мне просто неловко перед тобой…
– Почему, эджеке[30]?
Насипа Каримовна виновато улыбнулась девушке:
– Да ведь не семижильная же ты, дочка…
Так они и беседовали потихоньку, наслаждаясь после дневной колготни покоем и душистым чаем. Разговор был обычный, о том, о сем… И вдруг Насипа Каримовна, внимательно посмотрев в глаза Бабюшай, сказала:
– Помнишь, детка, как-то вы навещали меня больную… Тогда еще и Маматай, и Сайдана были?.. Спросила ты меня о Чинаре?.. Не хотелось мне тогда при дочке об этом речь заводить… Ну а теперь слушай…
Помнишь, я говорила, что получила на Джандарбека похоронку, когда уже трещали от натиска наших войск ворота Берлина… Знаешь, что сына похоронила и уехала в город одиночество свое сиротское мыкать… Как в сказке, выронила я по неосторожности зеркальце своего счастья – оно вдребезги и разбилось об острые камни… Поступила я в городе на хлопкоочистительный завод.
С людьми на комбинате сразу поладила, были у меня уже и опыт и образование. Только в работе душу и отводила, а домой приду – четыре безответных, равнодушных стены: с одной молча Джандарбек смотрит, с другой – сынок и как будто упрекают, что не уберегла… Веришь ли, Бабюшай, чуть ума я не решилась… Вдруг удумала, что выход со своим горестным прошлым покончить только один – выйти снова замуж, родить детей… А только что-то останавливало меня все время, наверно, воспоминания былого счастья с Джандарбеком – чувствовало сердце, что такой любви больше не будет у меня…
В то время, видно, приглянулась я нашему электромонтеру: подойдет к моему станку, пошутит, мол, чего в гости не зовешь – молодые, холостые, может, что и сладится у нас… И характер как будто тихий у него, уважительный…
Видно, шайтан попутал меня, и сейчас стыдно вспомнить, да и рассказываю тебе, Бабюшай, наверно, зря… Пригласила я как-то этого электромонтера к себе, уступила его просьбам да шуточкам… Весь день ходила не в себе, а под вечер постучался он ко мне… Как полагается, пили чай, разговаривали. Не спешил он с ласками, видно, боялся спугнуть – немало времени прошло, прежде чем он накрыл мою руку своей здоровенной ручищей. А я как окаменела, ни гу-гу… И гость осмелел – поцеловал, прижал к груди…
Надо же такому случиться! Тут мой взгляд, не знаю случайно или нет, думаю все-таки, что судьба, встретился с глазами Джандарбека на портрете… Ох, Бабюшай, хочешь верь, хочешь нет: добрая его, даже чуть-чуть робкая улыбка стала вдруг жесткой, язвительной, даже скорбные складки у рта появились… Думала сначала – показалось!.. Но нет, вправду смотрел он на меня презрительно, осуждающе… И я, не соображая, что делаю, изо всех сил толкнула своего гостя в грудь, закричала, чтобы уходил прочь… А тот, ничего не понимая, постоял секунду-другую и обиженно, схватив свою шапку с тумбочки, выскочил на улицу…
Ох и ревела же я в тот вечер, закрыв дверь на крючок. Опомнилась только за полночь, твердо решив взять ребенка из детского дома, а еще лучше прямо из роддома, чтобы не узнал ребенок никогда, что не родной, что не подкидыш…
Бабюшай сидела тихая и ловила каждое слово Насипы Каримовны, погруженной в свои давние переживания.
– Свое решение не стала я, Бабюшай, откладывать на потом. Ведь это только мы сами тешим себя мыслью, что все впереди, что не за чем торопиться… И принесла я в теплом одеяльце домой недельного младенца, легонького и такого доверчивого. Девочка всю дорогу ловила воздух губами, искала материнскую грудь… Хорошо, мне в роддоме сразу же дали донорское молоко – накормила, перепеленала, замирая от радости и от страха перед своей ответственностью за чужую жизнь. И началась возня: то пеленки, то мытье, то кормление – за молоком в консультацию бегала, давали в первую очередь. Дни считала, когда кашкой можно будет подкармливать. Бывало, ложась в постель, спрячу на груди бутылочку с молоком, чтобы не остыла. Как закряхтит, перепеленаю и соску в рот… И кажется, что улыбается она мне, деточка моя…
Раньше как бывало: проснусь утром и лежу, как недобитая, не шелохнусь – не к кому спешить-то. А теперь с утра юлой верчусь. Делаю дела, а сама поглядываю на портрет Джандарбека, доволен ли, улыбается ли мне… Радуясь говорю: «Смотри, дочка у нас какая! Подрастет, будет мне помощницей…»
А однажды пришла мне в голову дурацкая мысль – никогда себе этого не прощу! Как кто толкнул меня в бок, мол, что ж ты сыну изменила, не мальчика взяла… Вернулся бы в нем к тебе твой Джайдарбек!.. И имя бы ему дала сыновье…
Сгоряча схватила я дочку – в одеяло и в роддом. Хорошо врача не оказалось на месте, а то бы и дочку отобрали и сына не дали… Это, конечно, я уже дома сообразила, а тогда мне было не до рассуждений…
Сижу, жду врача. Откинула угол одеяльца, вижу девочка ловит ротиком соску. Достала я соску из чистого платка, дала. И тут она как будто узнала меня: глазки стали осмысленными и губки будто в улыбке растянула… Я специально наклонила голову в сторону, гляжу – и она глаза за мной ведет – не ошиблась я!.. Прижала я теплый комочек к себе, и сердце зашлось от счастья. Разве могла отдать обратно! Признали мы друг друга, породнились…
Имя я ей не сама давала… Было это так: вынес мне ее главврач и сказал;. «Нет у нее пока ни имени, ни отчества, ни фамилии! Совсем чистый листочек – пиши, что душе угодно… Думаю, что фамилию и отчество сами дадите, а имя мы сейчас с вами ей самое красивое придумаем!» Он на минутку задумался, глядя в окно, и ударил себя по лбу: «Назовем Чинарой, пусть будет такая же стройная красавица, как вот эта чинара у нас под окном, согласны? Ну вот и хорошо, ну вот и отлично!» – сказал, передавая мне в руки ревущий краснолицый сверток…
Все, конечно, было: и трудности, и заботы, и переживания, болела ведь, как все дети… И незаметно тянулась вверх моя Чинара…
Теперь ты все знаешь, Бабюшай… Ты одна… Чинаре я, конечно, никогда ничего не скажу: не для того я ее тогда из роддома взяла, чтобы теперь одним словом осиротить!
Бабюшай согласно кивала головой, проникнувшись особой нежностью к Насипе Каримовне. Теперь она понимала, почему Чинара так гордилась своей матерью.
* * *
Алтынбек Саяков не умел прощать – не такого он рода-племени, чтобы терпеть обиды. А обида на последнем заседании парткома, как он сам считал, была нанесена ему страшная. И не только обида, можно считать, оскорбление, можно считать, затронута честь Алтынбека: ни Кукарев, ни Жапар-ака, ни даже сам Беделбаев не скрывали насмешки и презрения… А чего стоят одни угрозы! Ведь грозили же и обсуждением на общем собрании – это чтобы опозорить посильнее, это чтобы не среди равных по положению, а чтобы все – от подсобников до учениц ПТУ – потом показывали ему, главному инженеру, пальцем вслед и хихикали!.. Это было уже сверх всяких мер!
Ежедневно, как только выпадала незанятая минутка, Алтынбек отравлял себя мстительными, нетерпеливыми мыслями о том, как он накажет обидчиков: он уйдет, ему есть куда уйти – в управление и в научно-исследовательский институт давно зовут его не дозовутся. Вот тогда Алтынбек и посмотрит, как они обойдутся без него!.. Посмотрит, как комбинат даст план во главе с Бурмой Черикпаевой!..
При одном упоминании этого имени Алтынбека начинала трясти мелкая дрожь, И чего ей мало было в Ташкенте? Ну и время пришло, раньше бы ее в приличное общество и не приняли бы! А теперь, нате вам, вернулась как ни в чем не бывало!
Алтынбек никогда не был увлечен Бурмой, и теперь он был доволен, что все обошлось, что ему не пришлось за свою должность главного инженера расплачиваться женитьбой по расчету… А ребенок Бурмы? Откуда Алтынбек знает, чей это ребенок? Может, его, а может, и нет? Раз девушка так легко пошла на близость с мужчиной, какая уверенность в ее верности? И теперь он винил Бурму во всех своих житейских неурядицах, и прежде всего в том, что потерял расположение Бабюшай и, конечно, что приехала мозолить ему глаза со своим незаконным отпрыском. Алтынбек, естественно, постарался как можно скорее забыть все свои домогательства, букеты, простаивания часами под окнами, клятвы, в любви и верности и публичные заверения о скором свадебном тое… Зачем помнить неприятное? Разве для этого живем? Алтынбек считал, что жизнь нужно прожить с комфортом, на виду, чтобы было о чем вспомнить!.. Он тешил себя, вернее, даже утешал мечтами, что в старости будет сидеть, как старик Мурзакарим, на почетном месте, а к его ноге прижмется, как сам Алтынбек когда-то к своему деду, маленький внучек и будет самозабвенно слушать о том, каких служебных и житейских высот достиг его удачливый, могучий предок – дедушка Алтынбек!.. Уж он-то тогда не хуже самого Мурзакарима сможет преподнести своему внуку житейскую мудрость…
Алтынбек и виду не показывал, что его комбинатский авторитет дал трещину. Он был, как всегда, красив, улыбчив, в отличном импортном костюме, подчеркивавшем стройность его фигуры. И в работе Саяков был такой же – энергичный, всем интересующийся, требовательный. Он появлялся во всех цехах, на планерках и заседаниях и, конечно, у Анны Михайловны с неиссякающими шоколадками, букетиками и улыбками, чтобы та постоянно держала его в курсе беделбаевских дел…
А главный инженер очень нужен был в данный момент комбинату: вот-вот должна была вступить в действие вторая очередь – с сотнями сложных машин и механизмов. Отрегулировать, установить и внедрить – дело не только ответственное, но и требующее каждодневного, неусыпного внимания, руководства… После тщательной проверки приходилось переконструировать многие детали, а также ремонтировать и приспосабливать к новым условиям и задачам морально устаревшее оборудование некоторых цехов. И самое сложное здесь, конечно, было в комплектации технического персонала, рабочих кадров. Комбинату нужны были не просто рабочие руки, а творчески мыслящие работники, можно сказать, потенциальные инженеры – опытные слесари, токари, фрезеровщики, сварщики и наладчики. Нужны, просто необходимы были комбинату свои монтажники, так как сейчас здесь работали командированные с текстильных предприятий Иваново.
От всех этих переживаний и постоянной эмоциональной и умственной нагрузки Алтынбек стал нервным, взвинченным, плохо спал, срывался по пустякам. А тут, как назло, все будто сговорились против главного инженера.
На днях зашел Саяков по каким-то неотложным делам в кабинет начальника ткацкого цеха. У Маматая были Халида и Чинара. Халида плакала, а Чинара гладила ее по голове, успокаивала. Алтынбек хотел уже прикрыть дверь, но его увидел Маматай, так что пришлось войти.
– Ох, Халида, если б знал, заслонил бы тогда Хакимбая! А что я теперь могу? Знаю, словами: здесь не поможешь, Хакимбая не вернешь!.. – не обращая внимания на главного инженера, говорил Халиде Маматай.
Алтынбеку бы помолчать, что он и сделал бы раньше, а теперь нервы не те – влез к чему-то в разговор.
– Что мы можем теперь, Халида! – вкрадчивым голосом начал Саяков. – Хакимбая не поднимешь слезами… Не падай духом, крепись! Вырасти детей своих…
– О детях Хакимбая и разговор-то! – отчужденно, так что на Алтынбека повеяло холодом, сказала ему, даже не взглянув, Чинара. – Попробуй теперь без отца двоих подними, доведи до дела!.. Помнится, на могиле у Хакимбая кое-кто не скупился на обещания, да очень скоро забыл о них… Да, у товарища Саякова и вправду память совсем плохая, неподходящая для ответственного работника… Где уж о детях лучшего друга помнить, – Чинара ловко спародировала голос и интонации Алтынбека, произнеся «лучшего друга», – своих-то не надобно…
В кабинете повисла гнетущая тишина.
А Чинара не унималась:
– Видите? Очень хорошо! Смотрите преспокойненько, как бедной вдове приходится одной расплачиваться за чужие грехи – в ночную смену ходит, надрывается… И все ради них, ради деток!..
– Хакимбай торопился внедрить автоматическую линию…
– Вах, остановись, Алтынбек, – не выдержал Маматай. – Выпустить один метр ткани на месяц раньше, так уж необходимо государству, чтобы расплачиваться за этот метр человеческой жизнью!.. Ты нам-то хоть голову не морочь.
Опять воцарилась, тяжелая, давящая тишина. Ткачихи встали и потихоньку вышли из кабинета Маматая. И Алтынбек, оставшись без свидетелей, так и набросился на Маматая.
– Какое имеешь право обвинять в смерти Хакимбая? Почему позоришь при подчиненных? Я уже тебе говорил, что Пулатов – инженер и технику безопасности обязан был выполнять… Если допустил аварию – сам виноват… Сам, сам, сам…
– Себя уговариваешь, Алтынбек!
– Подай в суд, если можешь доказать…
– Заладил: «суд, суд»… Не все судом решается! Во все времена наши дела и поступки прежде всего судит наша совесть!
– Не будем во время работы отвлекаться на досужие разговоры, – оборвал Маматая Алтынбек. – Пришел я по делу…
Быстро закончив дедовой, разговор, Алтынбек вышел из кабинета, показывая всем видом, что его ждут еще более срочные дела.
Только дома, вечером, сидя, поджав под себя ноги, на широкой, застеленной ковром тахте, Алтынбек позволил себе вспомнить о разговоре в кабинете Маматая. И им овладела растерянность, близкая к панике. «Нет-нет, так нельзя! Что со мной, с моей головой? – схватился руками за виски и застонал Алтынбек. – Так я совсем все испорчу! – И строго приказал самому себе: – Молчи, Алтынбек! Молчание – золото…»
Алтынбек понял, что нужно, начинать новую жизнь на новом месте. «Разом разрублю все узлы. Главное же, легче будет бороться за Бабюшай! Сейчас, как в кишлаке, вся жизнь на виду! И сплетен хватает. А если уйду с комбината, то что захочу, то и будут знать», – радовался выходу из положения Алтынбек.
Вскоре он узнал ошеломляющую весть, лишившую его всяких надежд стать директором комбината, ради чего и терпел все передряги последнего времени, ради чего рисковал тогда с досрочным пуском автоматической линии… Вместо Беделбаева, уходившего на долгожданную пенсию, должен был прийти новый директор и кто бы подумал! – сын Жапар-ака – Осмон Суранчиев…
