Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 30 страниц)
Нет, положительно удача отвернулась от счастливчика Алтынбека. Он, как Сизиф, не считаясь ни с чем, толкал в гору свой камень… И вот, наверно, рано поверил в удачливость, и судьба наказала его: камень вот-вот выскользнет из его ослабших рук, покатится вниз, может, раздавит и самого Алтынбека!.. Так что главное сейчас – вовремя, отскочить в сторону, пусть прокатится мимо… Жаль трудов, но что поделаешь, нужно убавить самонадеянности. И убавил бы Алтынбек, если бы смог, если бы эта самонадеянность не стала сутью его характера, его души.
Алтынбек понимал, что от прихода Осмона Суранчиева на комбинат ничего хорошего для себя он ждать не может. Вот какой он, Алтынбек, оказался недальновидный (Саяков надеялся, что такой оплошности в дальнейшем не повторит), ведь были они с Осмоном вместе на курсах усовершенствования главных инженеров текстильных предприятий в Москве. Он, Алтынбек, представлял свой крупный перспективный хлопчатобумажный комбинат, а Осмон – какую-то безвестную заштатную фабричку. Вот и поглядывал Саяков свысока на этого самого Осмона, всячески подчеркивая свое превосходство.
* * *
Комсомольский свадебный той Чинары и Колдоша праздновали в комбинатском клубе. Молодежи собралось больше, чем даже ожидали: оказался тесным для танцев самый большой зал-гостиная клуба, так что парочки кружились даже в фойе.
Наверно, только одна Бабюшай чувствовала себя здесь одинокой без Маматая: надо же, перед самым тоем ему пришлось уехать в срочную командировку!.. Девушка два раза протанцевала с Сашей Петровым, и то только по настоянию Гали, заявившей, что обидится на Бабюшай кровно, если та не захочет хоть немного развлечься. На все другие приглашения отвечала категоричным отказом и даже отсела в сторону, чтобы все видели – она не танцует. Тут, воспользовавшись ее уединением, к Бабюшай и подсел Алтынбек.
– Букеш, почему не веселишься?
– То же самое могу и у тебя спросить…
– Вах, Букеш, наверно, старый стал для танцев.
Бабюшай только улыбнулась в ответ. Тогда Алтынбек поинтересовался как бы между прочим, просто чтобы завязать необязательный, как сам он выражался, «салонный разговор»:
– Осмон скоро приезжает?
Девушка внимательно посмотрела в глаза Алтынбека, но прочла в них только восхищение и покорность.
– Нам он ничего не писал. Разве сюрпризом или еще как!..
– Вах, разве ты не в курсе?
Губы Бабюшай приоткрылись от удивления, сделав ее еще миловидней и нежней, так что Алтынбек потихоньку придвинулся поближе, ощущая локтем и бедром теплую упругость ее тела. Бабюшай от любопытства не заметила этого движения Алтынбека и смотрела на него с явным интересом.
– Не думал, Бабюшай, что первым узнаю о назначении вашего Осмона на место Беделбаева! Даже раньше семьи!.. – Алтынбек, став вдруг печальным, сказал выжидательно: – А я решил уехать отсюда, Букеш… подал заявление…
Бабюшай вопросительно, подняла брови.
Пожав плечами, Саяков задумчиво сказал:
– Время уходит на какую-то колготу… Ношусь целый день по комбинату, бьюсь как рыба об лед, а благодарность сама знаешь какая… Займусь диссертацией… Пора! Предложили мне поработать в академии…
Бабюшай по-прежнему молчала. И Алтынбеку непонятно было, одобряет она его или нет. Так что разговор поддерживать пришлось опять самому.
– Вот видишь, Осмон защитился – и результат налицо! И ответственность и почет! А мне что мешает?..
Алтынбек попробовал заглянуть в глаза Бабюшай, но взгляд ее был отсутствующим. Она машинально следила за танцующими, улыбалась, если в поле зрения попадала знакомая пара, даже махала рукой… Но Саяков решил гнуть свое.
– Жаль, конечно, что не придется поработать с Осмоном: вместе мы бы горы свернули… Он, конечно, понял бы и оценил меня… Мы с ним ученые одного плана… Оба творческой закваски…
Почему-то Бабюшай вдруг утратила всякий интерес к разговору, поднялась и, уже стоя, как бы между прочим сказала:
– Раз все так, как говоришь, зачем уезжать? – И, не ожидая ответа, направилась к появившемуся в зале Жапару-ака.
– Букеш, куда ты? Поговорить надо… Можно проводить?
– С отцом домой пойду.
– А завтра встретимся?
– Нет, Алтынбек, завтра я занята.
Алтынбек с готовностью, чтобы не спугнуть девушку, развел руками:
– Ну что ж поделаешь… нет так нет…
– Что-нибудь срочное у тебя ко мне? – на всякий случай спросила Бабюшай.
– Подожду, Букеш. Я терпеливый и навязываться не люблю…
– Согласна встретиться, если услышу опять новость, подобную той, что об Осмоне, – отшутилась Бабюшай, беря под руку Жапара-ака.
Обнадеженный Алтынбек шел за ними, соблюдая приличествующую дистанцию. Слух у него был тонкий, так что вскоре Саяков услышал, как Бабюшай сказала повстречавшейся девушке, что в это воскресенье поедет по делам в соседний город…
* * *
Впервые Алтынбеку не хотелось идти домой… А ведь давно ли он с наслаждением опускался в мягкое кресло перед цветным телевизором, – единственным пока во всем городе! – разместив на столике под рукой сигареты и коньяк. Сознание того, что он и здесь, в области, живет со столичным размахом, не только утешало его, но и делало значительнее в собственных глазах.
И вот теперь он сидит на жесткой, облезлой скамье в прокопченном выхлопными газами скверике на дорожном перекрестке. Настроение хуже некуда, и болит голова, и нервы совсем расстроились.
Плохи дела у Алтынбека. Сильно затянулась полоса его невезения. Или так уж будет всегда до конца его дней? В это поверить Саяков не хотел, уверяя себя в дом, что судьба ни пришлем, что виноват во всем он сам, нервы. Уж сколько раз говорил себе, мол, будь осторожен с Кукаревым, Жапаром-ака, и осторожничал, как мог. А тут Беделбаев вдруг вышел из повиновения! Давно ли он только поддакивал Саякову, смотрел ему в рот, ждал решающего слова. Теперь же перекинулся на сторону Кукарева и еже с ним!.. В результате опять, столкновение в кабинете парторга.
Началось все с того, что Бурма Черикпаева с молодым инженером из ее цеха нашли и осуществили техническую новинку. Раньше ведь как было? В цехе работали несколько ворсовальных машин. Ворсовальщик по нескольку раз прогонял через свою машину, доводя до необходимой кондиции, ткань. Бурма с коллегой соединили все станки в один агрегат, так что ткань непрестанной лентой проходила из машины в машину. Осуществлялась та же операция, только без потерь на перезарядку. К тому же высвобождались, рабочие руки: агрегат могли обслуживать один-два ворсовальщика.
Алтынбека страшно задело то, что внедрили в производство они это изобретение через голову главного инженера, то есть его, Саякова. И он решил ни за что не уступать, наказать подобный произвол. Но за Черикпаеву и молодого инженера вступились директор, Кукарев и Жапар-ака. На сей раз обошлось без Маматая, и только потому, что уехал в командировку. Так что у Алтынбека опять полный провал… И особенно обидно – верх над ним взяла Бурма!
Саяков вспоминал благословенные времена, когда Беделбаев неизменно соглашался с ним и прочил в преемники, называл «сынком». Где оно теперь? Разве вернешь?.. Утешало только одно: все равно Бурма Черикпаева в его подчинении, на утешение было слабое, ведь лучше бы ее здесь не было вообще…
Расстроенный вконец, Алтынбек еще долго бродил по давно уснувшему городу, несколько раз подходил к окнам Бабюшай и даже видел ее тень на задернутых занавесках. Он бы зашел – пусть выгнала бы, пусть накричала, но встретиться с Жапаром-ака?.. Ни за что на свете! И он снова уходил, а потом возвращался. Вот и весь дом погрузился во тьму…
Никому не было до него, Алтынбека, дела. За окнами города шла своя, отдельная от него, жизнь, никогда не интересовавшая Алтынбека, потому что все удавалось ему, все было впереди… А теперь?.. Неужели в его тридцать два года жизнь окончательно отвернулась от Алтынбека? И вдруг на него накатила холодная, неукротимая ярость. «Это все Маматай! Стоило ему появиться на комбинате!.. Ничего-ничего, его-то я укорочу! Главное, понял, где зло против меня затаилось…»
* * *
Алтынбек встал рано, и первой его мыслью было, что сегодня он обязательно должен встретиться с Бабюшай – когда еще выпадет такой удобный случай поговорить с ней в непринужденной располагающей обстановке!..
Он выключил хрустальный ночник, так как не переносил ночью оставаться в темноте, и зажег верхний свет, потом выбрал подходящий к случаю костюм серо-голубого отлива, прекрасно оттеняющий его смуглую чистую кожу.
Рассматривая себя во весь рост в трехстворчатом зеркале сразу в нескольких ракурсах, Алтынбек явно остался доволен собой.
Утро начиналось неплохо. Сейчас он только на минутку заскочит на комбинат, а потом сразу же – на автостанцию.
Саяков, привычным движением включил зажигание собственной «Волги» и, плавно выехав из ворот, свернул к комбинату.
…На автостанции он сразу отыскал глазами Бабюшай, стоявшую у самого окошечка в билетную кассу. Когда она направилась, к остановке, пряча билет в сумочку, он как бы невзначай вышел ей навстречу.
– Букеш? – как можно естественнее спросил, удивляясь встрече. – Ты ли?
– Конечно, Алтынбек, в нашем городке такая встреча совершенно невероятна? – лукаво рассмеялась Бабюшай. У нее тоже, видно, было хорошее настроение.
– Ты, кажется, куда-то собралась? – вежливо осведомился Алтынбек. – Если так, могу подвезти!..
Бабюшай заметила, что им, возможно, не по пути. Алтынбек назвал городок, в который, по словам ткачих, собиралась Бабюшай, и прибавил, что ждал товарища, но тот его подвел, проспал, конечно… Сказал и внимательно посмотрел в глаза, девушки: поверила ли? Кажется, поверила… Тогда все в порядке и можно действовать дальше.
– Прошу в машину…
– На автобусе доеду, спасибо… автобус сейчас отправляется, – она достала билет, отыскивая глазами номер автобуса.
Алтынбек взял у нее из рук билет.
– Да твой автобус придет только через пять минут, так что… – Алтынбек вдруг разорвал билет на мелкие клочки, взял недовольную Бабюшай под руку. – Доставлю мигом по холодку, а если захочешь, вернешься на автобусе.
Бабюшай и не заметила, как очутилась в «Волге» Алтынбека, рядом с ним, и он с места набрал скорость, чтобы та не передумала.
С того свадебного тоя Бабюшай несколько изменила свое отношение к Алтынбеку, ее сбила с толку показная радость Алтынбека за ее брата Осмона. Тогда она еще не знала о его назначении, а Жапар пояснил, что предложить-то Осмону место Беделбаева предложили, но Осмон еще ничего не решил, и не им гадать, как он поступит…
Бабюшай спокойно смотрела перед собой, на бегущую навстречу и исчезающую под машиной серую ленту шоссе. Ею овладело странное оцепенение, и она лениво отвечала на дотошные расспросы Алтынбека, зачем она едет в городок, что ей нужно купить, куда зайти, когда она рассчитывает вернуться назад, казалось, задаваемые им только из вежливости и желания занять медленное, дорожное время.
Глядя на доверчиво расположившуюся Бабюшай, Алтынбек решил, что решительный разговор нужно отложить на обратную дорогу – теперь он был уверен, что уговорит ее вернуться вместе, – а сейчас – поменьше личной заинтересованности, мол, просто товарищи, попутчики…
Вскоре он замолчал и включил приемник, создавая еще более интимную обстановку, нашел нежную, плавную мелодию, стал мурлыкать ее себе под нос, потом, приглушив музыку, усмешливо сказал:
– Вах, сентиментальным становлюсь, Букеш, как только слышу музыку, вспоминаю молодость, прежнюю жизнь… И жалею, конечно…
Бабюшай упорно отказывалась принять участие в разговоре.
– Кажется, институт окончил только вчера… А если подумать, вон сколько годков убежало! И ты тогда была выпускницей профтеха… – сказал и замолчал. Ему нужно было только направить мысли Бабюшай в нужном направлении.
…Бабюшай вспомнила свой выпускной вечер, где впервые увидела Алтынбека. Она выросла в городской семье, умела держать себя на людях свободно: без ложного смущения и желания обратить на себя внимание. Алтынбек выделил ее из толпы выпускниц.
А выпускницы наперебой щебетали, нет-нет да и поглядывали в сторону Алтынбека, с затаенной надеждой и страхом – вдруг не обратит внимания! – ждали приглашения на танец. Да и сама Бабюшай сочла за великое счастье то, что он однажды покружился с ней в вальсе, крепко держа за талию и нежно пожимая ее полную доверчивую ладошку. Подруги провожали их завистливыми взглядами.
Алтынбек вежливо отвел Бабюшай на место, опустился на соседний стул, наклоняя блестящий пробор в ее сторону, рассказал девушке о себе и, что смог, выспросил у нее – о семье, о планах на будущее, о подругах и товарищах… Потом пригласил ее в кино «как-нибудь на недельке…». Бабюшай, конечно, с готовностью согласилась: Алтынбек поразил ее не только своей внешностью, но и образованностью, и любезным обращением.
Чинара и другие девчонки сразу же одобрили ее выбор и то, что она согласилась пойти с Алтынбеком в кино. А одна из девчонок горько вздохнула:
– Красивые, они обидчивые, чуть что – нос кверху и прощай! Да и ты, Букен, девушка видная, так что, может, сладится у вас…
– Ох, стыдно мне, девчонки, со взрослым в кино идти!.. – прижала Бабюшай ладошки к раскрасневшимся щекам.
– Тоже мне, героиня романа!.. – фыркала Чинара. – Ты что, маленькая?..
И Бабюшай пошла с Алтынбеком в кино, а потом – в залитый лунным светом садик, где ее кумир целовал ее, пробуждая мечты о бесконечной любви…
Алтынбек не мешал ей вспоминать свое прошлое с ним: может, та ниточка не оборвалась, может, она еще протянута от ее сердца к сердцу Алтынбека?.. И он осторожно остановил машину около нужного Бабюшай магазина.
– Вах, приехали, Букеш, – выходя из машины и открывая ей дверцу, с радостной надеждой в голосе сказал Алтынбек. – А я тоже по своим делам… Если не возражаешь, потом встретимся – и домой…
Бабюшай неопределенно кивнула головой. Но Алтынбеку больше пока и не нужно было, лишь бы зацепиться, а там жизненный опыт возьмет свое.
* * *
У Алтынбека не было никакого дела в этом пыльном заштатном городишке, и время в ожидании Бабюшай тянулось медленно и тоскливо. Казалось, дню не будет конца, что он так и будет вечно сидеть в машине и рассматривать пыльные акации на центральной площади перед местной облупленной гостиницей. Не выдержав, поехал на окраину, в облюбованную по дороге сюда чайхану.
Зеленый чай здесь подавали отличный, и Алтынбек за пиалой душистого густого напитка вдруг обрел утраченный им в последнее время, казалось навсегда, душевный комфорт. Алтынбек сидел и думал, как, в сущности, человеку мало надо для счастья: глоток хорошо заваренного чая и маленькую надежду на любовь!..
Бабюшай, поставив перед собой с верхом набитую хозяйственную сумку, ждала его у края тротуара.
– Думала, что уехал, не дождался…
Он с удовольствием отметил послышавшийся ему упрек в голосе Бабюшай.
– Садись скорее, – открыл дверцу и улыбнулся одними глазами, – а то вдруг возьму и укачу!..
Бабюшай понравилась шутка Алтынбека. Оказывается, он простой и нисколько не зазнайка, только самолюбивый очень… Ей почему-то хотелось оправдать Алтынбека, почему-то хотелось верить, что теперь они станут просто товарищами и Алтынбек бросит преследовать ее своими странными, внушающими ей страх, намеками.
Алтынбек прервал ее мысли, воскликнув весело:
– А не закусить ли нам в дорожку, а? Как ты находишь, Букеш?
– Нет, не будем терять времени! – запротестовала Бабюшай. – Я только что выпила кофе, да и ты, конечно, перекусил.
На время планы Алтынбека рушились. «Ничего, – перестраивался он про себя, – будет еще ресторан по дороге… Только бы согласилась… А там музыка, шампанское, то да се…»
Алтынбек с готовностью взялся за руль. Ехали быстро по хорошей дороге, и такая езда доставляла им явно удовольствие. Алтынбек вел машину смело, потому что рука у него была твердая и реакция отличная. Бабюшай сама не первый год водит машину, поэтому вполне могла оценить его мастерство.
Опускающееся прямо на глазах к перевалу солнце уже не грело землю. В воздухе чувствовалась осенняя свежесть и умиротворенность, обволакивающая в эту пору все: и деревья, и убранные поля, и притихшие арыки…
Алтынбек остановил машину около колхозного сада, протянувшегося вдоль дороги, – захотелось размять затекшие от долгого сидения ноги, набрать в легкие настоянного на запахах осенней земли воздуха.
– Ах, как хорошо!..
Бабюшай любовалась огненными красками, опалившими враз яблони и урючины. И на яркой, неправдоподобной зелени травы уже лежали вороха этой огненности, напоминая бездымные костры… И на ощупь они были прохладными и влажными от упавшей росы… Пусто, тревожно…
Алтынбек неожиданно разрушил это очарование какой-то нездешней тишины. Закричав и захлопав в ладони, он показал Бабюшай одно-единственное яблоко, случайно уцелевшее на самой макушке.
– Разве я не счастливый джигит, а?.. Это мое яблоко, Букеш, смотри, какое оно красное и большое, как улыбается мне!
Алтынбек стал озираться по сторонам, ища, чем бы сбить свой трофей, и, подняв, палку, ударил ею по яблоку, и оно медленно хлюпнулось в опавшие листья. Подняв его и держа в нетерпеливых ладонях, Алтынбек с горечью увидел, что вся сердцевина у него была выклевана…
Девушка, понимая разочарование Алтынбека, отвела глаза в сторону, делая вид, что ничего не заметила. Но ей тут же пришлось обернуться от крика Саякова, проклинавшего злосчастное яблоко и свою неудачу. Бабюшай взяла его за руку:
– Ну стоит ли так расстраиваться из-за пустяков!
Тут Алтынбек решил, что самое время начать решительный разговор, ради которого он и потратил целый день. Они так и подошли к машине рука в руке. Алтынбек сел на заднее сиденье, предварительно достав из багажника сверток, развернул его. Там оказались колбаса, помидоры и шоколад.
– Сейчас перекусим и поедем.
– Да я же сказала, что не голодна!
– Ну посиди хоть для компании со мной, – похлопал Алтынбек ладонью по пушистой обивке сиденья. А когда та села, протянул ей шоколад. – От этого-то ты, надеюсь, не откажешься?
Бабюшай надкусила плитку своими ровными красивыми зубами, поблагодарив Алтынбека улыбкой. И тут он вдруг откуда-то извлек бутылку коньяка, наверно, достал, когда включал приемник. У девушки округлились от страха глаза.
– Алтынбек, ты с ума сошел! Ты же за рулем!
– А мы с тобой только по глоточку, Букеш! Только для настроения…
Бабюшай хмуро и отчужденно посмотрела на него. И он, оттого что все надежды его рухнули вмиг, что протаскался он целый день за Бабюшай как дурак, как персональный шофер маматаевской невесты, хватил прямо из горлышка. Коньяк обжег пустой желудок, горячими ручейками стал растекаться по всему телу. И на душе сразу отлегло.
– Букеш… милая Букеш… Я сегодня от тебя жду решительного слова… Ты должна меня осчастливить… Не хочу больше играть в прятки, а в твое чувство к этому тупице Маматаю просто не верю.
– Что это значит? – высокомерно вздернула подбородок Бабюшай. – Кто позволил такие слова!
– Нет, ты любишь меня, – упрямо повторил Алтынбек, уверенный, что Бабюшай набивает себе цену.
– Любила… – вдруг стала грустной и какой-то тихой девушка.
– Прости, прости, Букеш, – бросился к ней Алтынбек, обнимая ей колени и всхлипывая от жалости к себе. – Прости, Букеш… Всю жизнь на руках буду носить… Не захочешь здесь остаться, увезу на край света, только скажи, не томи… Передо мной блестящее будущее…
– Не надо, Алтынбек!
Саяков удивленно и зло посмотрел на нее. Да помани он пальчиком – любая побежит, а про Бурму и говорить нечего! Кому она теперь нужна?
Алтынбек прибег к крайнему средству, решив припугнуть, коснуться, как он считал, самого болезненного уголка девичьего сердца.
– Что, старой девой решила остаться? Или считаешь, что все еще молодая? Да в прежние времена на тебя уже никто бы и не позарился…
– А ты не переживай за меня! У меня на то отец-мать есть, и брат есть.
– Значит, на Маматая надеешься, ха-ха! А он на Шайыр глаз положил! Конечно, тебе-то он не рассказал, как хаживал к ней… А теперь с Бурмой крутит… С такими проще – с ними в загс идти не надо…
– Ну и грязный же у тебя язык, Саяков… Грязный и скользкий, – брезгливо поморщилась Бабюшай. – Нет у тебя ничего святого! Нет в твоей черной душе слова «азамат»! А ты еще себя джигитом величал! Зачем про Шайыр, Бурму рассказал? Побольнее задеть? А говоришь о любви… Не любишь ты никого и никогда не полюбишь, потому что главное в твоей жизни – успех, нажива, показуха…
– Да я не от злобы, а от жалости раскрыл тебе глаза на Маматая, чтобы знала, на кого обратила свой взор…
– А ты между нами клин не вбивай! Мы сами разберемся, если что не так… Хватит, поговорили, – и Бабюшай хотела сесть за руль, помня о выпитом Алтынбеком коньяке. Но Алтынбек, сильно схватив ее за плечи, снова усадил рядом.
– Загубила ты жизнь мою, Бабюшай!
– Не я, а твоя самонадеянность, погубила тебя, так и знай! – снова сделала попытку вырваться девушка, но Алтынбек с силой захлопнул дверцу, а Бабюшай с ужасом снова увидела бутылку с коньяком в его руках.
– За рулем своей машины буду сидеть только сам! – Алтынбек быстро перескочил на шоферское место и рванул вперед, чтобы Бабюшай не успела выпрыгнуть из машины.
Алтынбек сам не понимал, что с ним происходило. Всегда такой осторожный и предусмотрительный, теперь он утратил всякую власть над собой. Конечно, это Бабюшай своим отказом выбила его из жизненной колеи! Что ему теперь осталось? Тоска, позор, пренебрежение? Нет, с этим он никогда не примирится! Ничего-ничего, он сильный, он еще крепко держит в узде скакуна своей судьбы, может еще и пришпорить как следует! Или он не джигит, чтобы прокатиться с ветерком!
Ему нужна была разрядка, физическая усталость! Нужны были еще более сильные эмоциональные ощущения, чтобы перебить впечатление от только что состоявшегося разговора, заглушить, а если получится, и вытравить совсем из сознания. И Алтынбек включил предельную скорость…
«Волга», как тяжелый трудолюбивый шмель, казалось ему, не касаясь колесами шоссе, равномерно жужжа, летела вперед, и Алтынбеком овладело восторженное ощущение легкости и полета, когда все удается, все доступно и подвластно мыслям и рукам, человеческим. И он несказанно обрадовался, что стал снова прежним Алтынбеком – любимчиком и баловнем судьбы.
Алтынбек забыл о Бабюшай, о том, что она, сжавшись от предчувствия беды в комочек, как завороженная застыла на заднем сиденье справа от него и расширенными зрачками следила за судорожно метавшейся стрелкой на шкале спидометра. «О аллах, что же делать? Как остановить этого безумца?» – повторяла и повторяла она про себя, понимая совершенно отчетливо, что сейчас Алтынбек не услышит ни ее просьб, ни угроз…
Дорога была ровная и сухая, так что пока Саяков справлялся с рулем и даже начал что-то пьяно, заплетающимся языком напевать себе под нос… А если камень, рытвина или встречный транспорт? Как тогда?
И в это время на шоссе появилась арба, груженная желтыми, матовыми дынями. Бабюшай увидела их так отчетливо, как будто подержала в собственных руках!.. Ее удивило, что она уже не волнуется и не боится… Она смотрела и на происходящее и на себя саму как бы со стороны! Не удивило ее и то, что при такой бешеной гонке воспринимает все как при замедленной съемке: вот возница в длинном чапане и лохматой шапке испуганно обхватил шею взбрыкнувшего ослика, а тот рванулся на середину шоссе… Вот арбача в отчаянье взмахнул длинными рукавами…
Последнее, что услышала Бабюшай, это ругань на чем свет стоит Алтынбека… Потом – сильный удар… И свет померк в ее расширенных зрачках…
* * *
Алтынбек очнулся на больничной койке и, ничего не понимая, ощупал непослушными пальцами голову, напомнившую ему элечек[31], так она была укутана бинтами… Он приподнял бинты, спускавшиеся на глаза, и увидел медсестру, сидящую, возле него на табурете.
Где он? Что с ним? С трудом Алтынбек припомнил сильный удар и последовавший звук «карс!» – и снова темнота, вязкая, гнетущая, без звуков и ощущения.
Окончательно Алтынбек пришел в себя только на третьи сутки после аварии, когда он, вильнув вправо от встречной арбы, врезался в ствол дерева на обочине шоссе.
В глазах Алтынбека стояли слезы, и губы дрожали, и он едва выговорил:
– Не хотел я!.. Не хотел!..
Сестра низко склонилась над ним, вытерла слезы. И Алтынбек увидел, что она уже не молода, с добрыми морщинками у глаз, усталых и внимательных.
– Все будет хорошо, – обнадежила она Алтынбека, – выздоравливай поскорее. Все будет хорошо…
– Я не хочу умирать! Не хочу…
Женщина улыбнулась ему, как ребенку, и погладила по тыльной стороне ладони.
– Вот чудак! Раз не умер, теперь будешь жить!.. И здоровым будешь… А вот твоей спутнице меньше повезло…
* * *
Маматай только что вышел из здания аэропорта и нетерпеливо осматривался по сторонам, искал Бабюшай, но ее нигде не было, и Маматай решил, что девушка или не получила телеграммы, или не смогла отпроситься встретить его. Он остановил такси, чтобы добраться до города.
У парня было отличное настроение. Он сам не понимал, чему так радуется: возвращению домой? встрече с любимой? Конечно, но было в его настроении еще что-то восторженное, что-то необъяснимое, от чего захватывает дух, как перед прыжком с парашютом, и становится чуть-чуть страшно перед неизвестностью приземления.
«Больше не хочу откладывать! Сегодня же скажу Бабюшай: пойдем в загс, и точка! – положив рядом на сиденье букет роз для невесты, лихорадочно думал Маматай. – Возьмем Суранчиевых – и в Акмойнок!.. Жапар-ака давно собирается навестить места своей молодости, вот одним разом все и устроим!..»
О несчастье с Бабюшай он узнал сразу! Некому было его подготовить, пощадить… На белом бесчувственном бланке телеграммы» посланной Маматаю в город его командировки и вернувшейся следом за ним, четким крупным шрифтом значилось: «Бабюшай тяжелом состоянии больнице тчк Жапар-ака»…
Маматай не помнил, как добрался до больницы, как получил белый, неприятно шуршащий от крахмала халат… Очнулся он только, налетев с разгона на Айкюмуш в больничном длинном коридоре. Айкюмуш поймала Маматая за руку, сильно сжала.
– Крепись, парень! Не имеешь права раскисать! Мы нужны ей здоровые и сильные, а слез и вздохов ей своих хватит, понял?
Маматай молчал, стараясь взять себя в руки, «сглотнуть» незаметно от Айкюмуш болезненный жесткий комок слез, застрявший в горле…
– К ней тебя сейчас не пущу… Без сознания она… Готовим к повторной операции… – Увидев отчаяние в глазах парня, сочувственно добавила: – Пройди ко мне в кабинет. Там сейчас Жапар-ака…
Жапар за три дня, что прошли с момента аварии, состарился неузнаваемо, но держался твердо, внешне даже спокойно, пожал Маматаю руку и нахмурился, выслушивая слова сочувствия.
– Все будет хорошо, Маматай! Врачи у нас прекрасные… А если что, теперь и Москва не далеко… Айкюмуш уже связалась и получила положительный ответ, но пока решили не беспокоить, сделать все возможное здесь, на месте…
У Маматая отлегло на душе.
VIII
– Букен!.. Бабюшай!.. – сказал Маматай севшим от волнения голосом.
Перед ним было бледное, восковое, осунувшееся личико Бабюшай. На слова Маматая не дрогнули даже казавшиеся теперь особенно черными и длинными ресницы.
– Это я, Маматай!.. Посмотри на меня, Букеш!.. – И ему вдруг показалось, что ресницы чуть-чуть приподнялись…
На самом деле состояние Бабюшай было весьма и весьма, тяжелое. Она была без сознания, и отправка ее в Москву становилась неизбежной, и Айкюмуш позволила Маматаю зайти к ней в бокс…
В этот день Маматай узнал от Айкюмуш правду о состоянии Бабюшай.
– Ты не ребенок, Маматай, будь мужественным!.. Ташкентский профессор смотрел… Состояние тяжелое… Будет жива или нет, пока никто сказать не может… – Айкюмуш пристально посмотрела в глаза Маматая. – Мое мнение, дорогой, жизнь ей современная медицина сохранит, а вот как будет со здоровьем?.. Вернется ли способность мыслить? На эти вопросы тебе сейчас никто не ответит…
IX
Маматай переживал, наверное, самые тяжелые дни в своей жизни. Бабюшай увезли в Москву, он, как неприкаянный, не находил себе нигде покоя. На комбинате, особенно в их ткацком, Маматаю все даже самое незначительное напоминало о девушке: спецовка на ткачихе, похожий платок, станки, быстрые движения рук… Как же он будет жить, если вдруг не станет Бабюшай?.. Вот ведь и недели не может без нее… «Пойду куда глаза глядят… Воля в своих руках», – решил парень размыкать по свету свою горькую судьбину.
И тут же Маматай рассердился на свои мысли: «Фу, дурь какая в голову лезет!..» Разве он только для себя одного по земле ходит?
Он распахнул широко окно, и прохладный, терпкий осенний воздух освежил его разгоряченную голову. Маматай смотрел на высившиеся невдалеке стройные, монументальные корпуса родного комбината, залитые щедро электрическим сиянием окон, и тоска отступала от его измученного сердца: здесь он не одинок, здесь его родные и близкие люди!
Маматай присел на подоконник и закурил, выпуская дым от сигареты на улицу, и он стремительно уносился прочь, как и его отчаянное настроение. В эту ночь он впервые вспомнил о своем дневнике и улыбнулся.
Листая дневник, парень наткнулся на свою давнюю запись о Бабюшай:
«Сегодня опять неприятность!.. И опять из-за этих щебетушек-ткачих! (Здесь стояла сердитая неосторожная клякса, видно, Маматай в сердцах сильно тряхнул самопиской!) Одной-то уж я точно не по вкусу. Видать, очень дотошная и о себе много понимает! Повела своим носом, сказала: «Выбыл из комсомола, Каипов! Подольше тянул бы с учетом! Да-да, некого винить – твоя собственная оплошность!» А я что? Я – из армии вернулся. И документы мои отстали по дороге!..
А эта белолицая «булка» Бабюшай, та самая, что назвала меня при Алтынбеке и девчатах деревенщиной, усмехается!..»
Маматай впервые за последний месяц весело рассмеялся и тут же опомнился и отложил дневник, но потом взял его опять с мыслью о том, что нечего стесняться себя прежнего, что люди не рождаются на свет с бородой и мудростью аксакалов…
В эту ночь в его тетради появилась новая запись:
«Зря ты меня считала, Бабюшай, деревенщиной, просто я влюбился в тебя с первого взгляда!»
И тут написанные им строчки окрасились вдруг празднично и ало – это восходящее солнце бросило на них свой самый первый, сулящий удачу свет! И это было добрым предзнаменованием…
* * *
Алтынбек пролежал в больнице более двух месяцев, и за это время никто из сослуживцев его так и не навестил. Главный инженер предпочитал об этом не думать, зато обо всем другом поразмыслить времени у него оказалось предостаточно.
Прежде всего Алтынбек решил «помириться» с Бурмой – на всякий случай… Неприятностей и без нее у него намечалось не мало. Одно то, что сел за руль в нетрезвом состоянии, уже тяжелая улика против него… А еще ранение, может, увечье, на всю жизнь Бабюшай…
