Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)
* * *
Алтынбек вышел во двор и завел свою вернувшуюся из ремонта «Волгу». Теперь он побаивался ее, и, чтобы, избавиться раз и навсегда от этого унизительного чувства, Алтынбек набрал скорость и вскоре был уже за городом – маленькой точкой в огромной пустыне ночи.
Он не знал, куда едет, да и зачем ему это? А ситуация у Алтынбека была, как у всем известного бел-камня на перепутье: налево – к Мурзакариму, направо – к матери, а прямо – в Ташкент. А ему хотелось вернуться назад, но туда все пути для него были отрезаны…
XII
Маматай, который все это время был только врио главного инженера комбината, на днях был окончательно утвержден на новой должности. Проснулся он рано, чтобы собраться с мыслями и настроением и быть в форме.
Сегодня он особенно тщательно плескался в ванной, брился. И костюм у Маматая новый, за которым он специально ездил в Ташкент. Как говорится, положение обязывает. Завязывая галстук, Маматай подошел к распахнутому настежь окну.
Воздух был по-весеннему прозрачный и легкий, и казалось, приближал дальние предметы, протяни руку и достанешь до комбинатских ворот, выполненных в стиле рават[33]. В стекавшемся к ним многолюдье можно было совершенно отчетливо различить все лица, такие знакомые и необходимые, ведь без своего рабочего коллектива, без своих ткачей Маматай не прожил бы, наверно, и года…
«Большие труженики, – думал Маматай. – А кто много работает, у того и душа чистая, и ум светлый». И он вспомнил притчу, рассказанную как-то Жапаром-ака на торжественном собрании в клубе по поводу юбилея комбината.
«Жил в стародавние времена почтенный человек, хорошо жил. И скот был и деньги водились, так что мог бы и не утруждать себя работой, а холить свою почтенность на мягких подушках. А он еще славился среди добрых людей как отменный кузнец и непревзойденный плотник. И было у него два сына – Алимбай и Салимбай, оба ладные, красивые, отца любили и волю его в любую минуту исполнить были готовы.
В день кончины своей почтенный отец позвал сыновей и, прежде чем навеки закрыть глаза свои, сказал им:
– Нет у меня, дети мои, больше времени, чтобы по справедливости поделить между вами имущество… Воля моя такова: пригласите мудрых, чтобы по совести наследовали вы мне. А еще прошу, Алимбай и Салимбай, помолиться о душе моей на Кааба-Таш…
После смерти отца, оплакав свою тяжелую утрату, сыновья с помощью мудрых исполнили завещание отца: поделили при свидетелях по своему желанию наследство. Младший Салимбай взял отцовское тесло и топорик. Старший Алимбай, дивясь нерасчетливости брата, – все остальное.
Годы идут – богатеет Алимбай: ломятся пастбища от скота, а кошелек раздувается от золота! А Салимбай – то топориком ладит, то молотом в кузне машет, а бедняки не нахвалятся его сноровке да доброте.
Приехал однажды к Салимбаю старший брат и говорит:
– Помнишь, брат, завет отца?
– Помню, брат, – отвечает Алимбаю Салимбай.
– Тогда готовься в дорогу.
Алимбай вернулся к себе и стал продавать скот, копить золото в дальний путь. Когда наготовили священной пищи и снарядили караван, отправились в дорогу. Здесь и опытный караванщик, и джигиты-азаматы в полном боевом вооружении, слуги и домочадцы.
А Салимбай, сложив в турба[34] тесло и топорик, с одним верным учеником налегке тоже трогается в путь.
– Вах, а где твоя еда? Где юрта? Конь? Как с пустыми руками доберешься до Кааба-Таш? – в недоумении хлопнул себя по толстым бокам Алимбай.
– Мои припасы, Алимбай, в сердце моем и голове!
Алимбай недоверчиво почмокал губами.
Так и отправились к Кааба-Таш родные братья разными дорогами: Алимбай со всем своим караваном, позванивая бубенцами и сбруей, через горы и пустыни; и Салимбай – переходя из селения в селение. Где пройдет, люди долго помнить будут – починит, новое справит, а за делом и свою душу за добрым разговором отведет и чужую подлечит.
У Алимбая же в дороге одна беда за другой: на сель наткнулись у горного сая – полкаравана смяло, унесло; а в пустыне разбойники подстерегли – остального Алимбай лишился. Так и сгинул старший брат – без вести и без чести.
А Салимбай достиг Кааба-Таш, и благополучно домой вернулся, и жил долго, а род его и по сей день жив…» – досказал притчу Жапар и провел ладонью по своему смугло-глянцевому темени с довольной, вприщурочку, улыбкой, мол, смекаете, куда народная мудрость клонит? И все-таки не выдержал, прибавил от себя:
– Здесь нас много, и все мы – люди разного рода-племени: киргизы, русские, узбеки – всех и не перечислишь… А мы – вместе, как пальцы на руке, – Жапар-ака поднял кверху растопыренную ладонь и на виду у всех сжал пальцы в сухой, но твердый кулак. – Почему? Потому что много общего у нас, а самое главное, мы – рабочие люди, рабочий класс! Нет и не будет нам износу!.. Мы, старики, уйдем, дети наши, внуки и правнуки на наше место к машинам встанут. И ткань, наша ткань так и идет беспрерывно. И люди говорят ткачам свое спасибо. Мы же и сами не заметили, как переплелись – основа с утком, – теперь мы не просто рабочий класс, а рабочий коллектив, огромная семья. Это же, товарищи, что ни говори, огромная сила!.. – И Жапар-ака с гордостью потряс в воздухе своим старческим, изработанным кулаком, сходя под аплодисменты с трибуны.
Маматай только сейчас, глядя сверху из окна, воочию убедился, какой мощный коллектив ткачей трудится на их комбинате! Люди шли мощным, неиссякающим потоком, переглядывались, улыбались, заговаривая друг с другом…
«Да такому коллективу любое дело по плечу, – решил Маматай, торопливо сбегая по лестнице. – Теперь мы горы свернем!»
По дороге Маматай чуть не налетел на Пармана-ака, тоскливо и тайком посматривавшего на идущих на смену ткачей.
– Вах, Парман-ака! Что за засада? Или Шайыр высматриваете? – заговорщицки подмигнул Маматай.
Парман помялся на месте, опустив голову и переступая с ноги на ногу, как школьник, которого застали за шалостью, потом со вздохом признался:
– Проститься пришел… Не смог так уехать…
– В чем дело, Парман-ака? О чем говоришь?
– Уволился я… со вчерашнего дня не работаю. Вот уезжаю… – И больше Парпиев не прибавил ни слова, как ни пытал его Маматай.
Маматаю оставалось только догадываться, что так и не сложились у него отношения ни с Колдошем, ни с Шайыр, да, видно, и дотошная Батма не захотела рисковать. Она-то уж почувствовала, что угроза нависла над ее семейным благополучием. Маматаю было грустно, пусть не самое главное, но что-то ушло с Парманом из его жизни и сердца… А сколько еще потерь ждет его в жизни… Но Маматаю не хотелось быть в этот праздничный для него, чистый, весенний день печальным, – не имеет права! – и он бодрым шагом подошел к воротам, обернувшись, крикнул, помахав рукой:
– Счастливого пути, Парман-ака! Помните, здесь ваш дом, Парман-ака!..
Совсем другое настроение нашел Маматай у Шайыр, когда среди дня зашел в прядильный цех. Подтянутая, оживленная, она встретила его как старого друга улыбкой и ясным сиянием черных глаз. А такого заразительного веселого смеха, как сегодня у Шайыр, Маматай в своей жизни еще не слышал.
– Где ты пропадала, Шайыр, – как бы между прочим, не желая портить ей настроение, спросил Маматай.
– Нужно было мне, Маматай, одной побыть, вот и шаталась по горам и долам, как заблудившаяся овца… Да и искать меня было некому, – в голосе ее пробились отчаянные нотки, а глаза снова сделались диковатыми, хмурыми, но только на какую-то долю секунды. – А груз свой сердечный я все-таки оставила там… – Она неопределенно махнула рукой в сторону видневшихся через окно дальних гор.
– Значит, начинаем новую жизнь? Отлично, Шайыр!
– А что мне? За сына теперь душа не болит, слава аллаху, все у него теперь как у людей! Насипа Каримовна шепнула мне по секрету, что учиться мой Колдош собирается!.. А еще, – она потянулась губами к уху Маматая, – внука ждем! Не сглазить бы… – Шайыр снова собрала возле себя своих быстроглазых учениц. – Ну, щебетушки, работать! Смотрите вы у меня! Я тетя строгая!
И вслед уходящему Маматаю снова слышался веселый смех.
Маматай знал, что Шайыр не подведет: уже сейчас опережает многих прядильщиц и по количеству, и по качеству продукции, так что нужно выдвигать на премию. Главный инженер остановился и сделал очередную пометку в своем рабочем блокноте.
И только Маматай вышел на лестницу, как его чуть с ног не сбила юная парочка, скатившаяся, взявшись за руки, сверху.
– Ба, Сайдана! – воскликнул весело Маматай. – Какая встреча!
Смущенные ребята выпустили руки и бросились в разные стороны. Правда, Маматай успел рассмотреть новенького электрика из отделочного.
Маматай подождал, пока Сайдана опомнится от смущения, притянул к себе, улыбнулся:
– Да ты, я вижу, совсем большая стала, сестренка! А выбор твой хвалю… Видно, обскачешь ты меня со свадебным тоем, а?
Сайдана, вся красная, вырвалась из объятий брата и убежала, погрозив ему с верхней ступени кулаком. Но Маматай-то видел, какая она счастливая и гордая, а что ему нужно было: только знать, что идет сестра правильной счастливой дорогой…
Глядя Сайдане вслед, Маматай вспомнил дом и мать с отцом, свой последний приезд в Акмойнок с Бабюшай… Нет, что ни говори, а сердце материнское самое чуткое… Как ведь уговаривала, чтобы они со свадьбой не тянули!.. Если б послушались тогда, и с Бабюшай ничего не случилось бы.
У Маматая сами собой сжались кулаки, когда вспомнил о том, что в городе снова появился Алтынбек Саяков. Маматай желал встречи с ним, хотя знал, что добром она ни для того, ни для другого не кончится, потому что сойдутся для решительного, последнего разговора…
И тут послышалось радостное, звонкое:
– Поздравь, Маматай! Поздравь нас всех!
Перед ним стояла сияющая Бурма Черикпаева, а чуть дальше, тоже улыбающаяся, Халида. Маматай вопросительно переводил взгляд с одной на другую.
– Поздно мы вчера с Темиром Беделбаевичем вернулись с коллегия министерства, а то бы позвонила… Комиссия, проверявшая готовность нашей автоматической линии, доложила… Что бы ты думал, Маматай?.. Почти готова! Слышишь? Почти готова! В ближайшее время пустим!
– Ясное дело – пустим! Разве я сомневался когда-нибудь в этом! Деловой ты у нас парень, Бурма! – хлопнул Маматай Черикпаеву по плечу. – С твоим размахом и хваткой ой какими надо делами ворочать!
– Постараюсь оправдать авансы! – Видно по всему, Бурме пришлась по вкусу похвала Маматая.
– Теперь начинается новая эра для нашего детища! На глазах наш комбинат превращается в гигант!.. А люди какие у нас, Бурма!..
Тут Маматай заметил, что Халида незаметно, отвернувшись, вытирает слезы. Конечно, без слов было ясно, что с ней.
Бурма обняла Халиду, прижала к груди, а Халида легонько, необидно отстранила ее, гордо распрямилась и сказала:
– Как ждал этого дня Хакимбай, знаю только я одна! И вот все-таки он настал… Рада, что и его руки были приложены к этому большому делу!
– Ты же знаешь, Халида… Линия наша так и называется – Хакимбаевская! Люди, рабочие, так назвали, а мы поддержали, – Маматай был расстроен слезами Халиды. – Партком уже утвердил предложение установить мемориальную доску с именем Хакимбая в отделочном цеху…
* * *
В приемной главного инженера скопилось много посетителей: сменные мастера, начальники цехов… Они ждали нарядов и распоряжений на смену от нового главного инженера, приглядчивые, дотошные… Всем было интересно, как поведет себя выросший, в сущности, у них на глазах парень в новой своей высокой должности. И Маматай широко улыбнулся им, пожал руки, с удовольствием отметил, что пришли в приемную и Кукарев, и Насипа Каримовна. Только не было старшего Жапара, улетевшего вместе с женой в Москву к Бабюшай, и снова тревожная боль сжала сердце Маматая: «как там у них?».
Маматай принимал поздравления и наказы.
И тут раздался какой-то прыгающий, тревожно дребезжащий телефонный звонок. Кукарев, чтобы не отвлекать Маматая, поднял трубку.
Занятые разговором с главным инженером, никто не обратил внимания на разговор по телефону Ивана Васильевича. Взглянули на него только тогда, когда он повесил трубку дрожащей рукой, почему-то сильно побледневший и расстроенный.
– Что с вами, Иван Васильевич, – бросился к нему Маматай, – вам плохо? Насипа Каримовна, воды, пожалуйста!
Кукарев отстранил руку Маматая и медленно, с болью произнес:
– Сегодня ночью не стало нашего Темира Беделбаевича…
Все молча опустили головы, по приемной пронесся скорбный вздох. Эта тяжелая весть казалась особенно странной и неуместной сегодня, в этот солнечный весенний день, когда за окном все пело и щебетало, радуясь первому теплу и обновлению природы. И людям тоже не верилось, что в такое время можно умереть… «Жить-жить-жить», – слышалось в стремительном свисте, крыльев только что появившихся над крышами стрижей, в неумолчном уличном гаме и журчании арыков, и каждая веточка, каждая былинка с готовностью тянулась вверх, к солнцу, к жизни, к обещанному счастью.
– Немножко не дотянул наш Темир Беделбаевич… Но умер как боец… Такая честь суждена не каждому… – тихо сказала Насипа Каримовна.
…Маматай остался один в своем светлом и просторном кабинете. Как странно, ничего здесь с алтынбековских времен не изменилось: тот же огромный полированный стол; массивный, солидный, под стать столу много створчатый шкаф и полки на стенах… Даже гардины те же… Но ничего здесь уже не напоминало бывшего хозяина, даже выветрился запах его любимых сигарет…
Каипов, как скакуна по теплому податливому боку, потрепал ладонью суконную обивку важного начальственного кресла и отставил его в сторону, а себе пододвинул стул с твердым сиденьем и приготовился принимать посетителей. С сегодняшнего дня он принадлежал не только себе, не только Бабюшай, но и всем людям, всему огромному ткацкому комбинату. От него, Маматая, особенно теперь, когда не стало Темира Беделбаевича, зависело, будет ли этот могучий, доверенный ему гигант работать ритмично и точно, как работал до него, как будет работать, наверное, и после него…
Перевод В. Цыбина.
БЕЛЫЙ СВЕТ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
«Слепой я, но вижу душою…» – эту строку из песни Барпы[35], единственную на белом листе бумаги, Шакир Рахманов написал еще вечером. А теперь ночь, и он все ходит и ходит от письменного стола до двери, и коврик у кровати, чернея рогатыми таинственными узорами, услужливо глушит его шаги. Гостиница давно спит. И город спит. И в прижавшейся к окну густой, августовской тьме маслянистыми пятнами расплываются вдали огни.
«Слепой я, но вижу душою…» Чего ж он, опытный, на пятом десятке лет, журналист, не может оторваться от этой давно знакомой строки. Или зря говорят, что у него хватка настоящего газетчика. Нет, он умеет работать, и заказанная ему статья о конференции в республиканском Обществе слепых завтра будет на столе редактора.
Эта ночь особенная… И словно он в номере не один; словно ходит рядом, постукивая палочкой, тот, с кем встретился вчера в залитом солнцем зале Общества слепых, вернее, не с ним – с судьбою его встретился, и с той девочкой в кумачовой косынке, с алеющей тюльпанами весенней землей, с глухими ущельями и своенравными в каменных перекатах горными речками… И в новой, по типовому проекту построенной гостинице с еще не выветрившимся запахом краски и лака почудился Шакиру и утробный вой старого пса Коктая. О, сколько в нем неприкаянности, боли! Из глубины лет прорвался к нему этот вой.
* * *
До кыштака, раскинувшегося километрах в двадцати от Джалал-Абада, Шакир со своими родителями добрался глубокой ночью – перекочевали с гор. Идти ночью по вертлявым узким горным дорогам – мученье. А что делать! Отец Шакира уже не мог, как бывало, пасти скот: то и дело болел. Работу бы ему полегче, да в горах работа известно какая – чабанская, она здоровых любит… Уже давно надо было перебираться к родственникам в долину, а председатель колхоза и слушать об этом не хотел: третий год война идет, людей в колхозе не хватает. Вот и пришлось перекочевывать с ишаками, навьюченными домашним скарбом, тайком, ночью. Холодно, ветрено, луна в прятки играет. Ишаки спотыкаются, падают, приходится заново навьючивать груз.
Но вот потянулись глухие, черные в ночи дувалы. И сразу со всех сторон кыштака – яростный лай собак. Из дома, возле которого они остановились, вышел рослый мужчина, помог снять поклажу. Потом он повел путников в темную юрту. Улеглись, не зажигая света, Шакир сразу заснул.
В ту ночь на новом месте, в чужой юрте Шакиру приснился страшный сон: всадники на всем скаку рубили головы друг другу, и он, Шакир, был с ними. Едва проснувшись, Шакир выбежал на улицу. Яркие лучи по-весеннему торопливого солнца уже озаряли заснеженные вершины гор и все ниже спускались по сбегавшим к селенью пологим холмам. А внизу, насколько хватало взгляда, простиралась широкая долина в клубящейся, сизой поверху розовеющей мгле. Небо над кыштаком уже наливалось синью, и в звонкой прозрачности утра чуть не над головой Шакира с криком проносились ласточки.
Шакир застыл как завороженный, забыв ночные страхи. Вдруг со скрипом приоткрылись ворота, напротив которых стоял Шакир, и вышел мальчик, ведя на веревке черную корову с белым пятном на лбу. Мальчику, как и Шакиру, было лет тринадцать Худой, скуластый, в рваной расстегнутой на груди бязевой рубашке и латаных штанах, он осторожными, неуверенными шагами подошел к арыку, протекавшему невдалеке от ворот, нашарил босой ногой край арыка, при этом его лицо оставалось чуть запрокинутым. Когда корова начала пить воду, он склонил голову, замер, напряженно вслушиваясь. И как только корова оторвала морду от воды, он повернулся, чтобы вести ее во двор, и тут Шакир увидел две белые точки вместо зрачков.
Через несколько минут слепой мальчик снова появился на улице. Следом за ним, как будто ждала этого момента, из ворот выбежала лохматая старая собака, бросилась к мальчику, виляя хвостом и чуть слышно скуля.
– Чего тебе, Коктай? – спросил мальчик и протянул вперед руку. Собака лизнула ее, потерлась о ноги хозяина.
Подтянув выше штаны и потуже затянув гашник, он громко закричал:
– Жокен! Эй, Жокен!
Из соседнего двора раздался грубоватый голос:
– Чего орешь?
– Выходи быстрее!
Слепой мальчик, оборачивая лицо то вправо, то влево, прислушиваясь к чему-то, осторожна обошел яму, где готовили глину, и остановился возле высокого дувала у сломанной арбы, нащупал оглобли, ногу поставил на ось и легко поднялся вверх. Уселся на край арбы. Собака улеглась в ее тени. Мальчик стал размахивать руками, словно правил лошадью.
– Но! Чу! – весело кричал он. Потом запрокинул лицо к небу и протяжно запел:
Тюльпаны красные колышет ветерок,
Просторен мир весенний и широк.
И вдруг, замолчав, достал из-за пазухи старый мешочек, засунул в него руку, поднес мешочек к уху и зашевелил губами, будто перебирал и пересчитывал что-то… Шакир позднее узнал, что в мешочке были альчики.
Кончив считать их, слепой, белозубо улыбаясь, слез с арбы и шагнул прямо к дувалу. Шакир испугался: сейчас ударится о него головой. Но этого не случилось: дойдя до дувала, слепой повернул направо и зашагал вновь вдоль него к холму, а потом бегом поднялся на склон. И еще раз крикнул:
– Жокен!
И тут на улицу откуда-то выскочил толстый мальчик в рваной одежде и побежал за слепым и его собакой. Шакира он, кажется, не заметил.
* * *
Шакир в первые дни не выходил из дому: он был застенчив, и все здесь ему казалось чуждым. Как быстро, как весело пробегали в горах дни, как не хотелось вечерами расставаться с товарищами, идти на зов матери в юрту. А здесь время словно остановилось.
Бескрайняя долина, по которой разбросаны маленькие кыштаки. И этот, такой же как они, незнакомый ему кыштак с коричневатыми, еще не расцветшими садами, с путаницей тесных, улочек и примыкающими друг к другу глинобитными дувалами, с домами под однообразными серыми крышами… Нет, он вовсе не похож на его родной аил, широко раскинувшийся в горах. Казалось, там не только люди, там и небо и солнце знали Шакира! А здесь… здесь и солнце чужое: оно не всходит над гребнем гор, как у них, и сразу не озаряет все вокруг – оно лениво поднимается где-то в конце долины, и лучи его такие слабые, что даже и не согревают людей. «Да и с кем здесь дружить, – думал Шакир, – с этим несчастным слепым… Как с ним играть? Он же ничего не видит. Или с тем толстяком, который проходит мимо, словно и не замечая меня». И он вспоминал своих друзей, оставшихся далеко в горах, и дни, проведенные с ними.
«Зачем мы сюда переехали?.. Почему отец оторвал меня от друзей?» Ему хотелось бежать куда глаза глядят, кричать, плакать – он знает: станет легче, если дать волю слезам. Он помнит, как покойная бабушка говорила его матери: «А ты поплачь, легче будет». Но он боится плакать, боится огорчить своих родителей: и без того больны, еле двигаются… Двое его братьев на войне – от них нет вестей. Трудные времена, голод. Не просто так перекочевали сюда: здесь родственники отца Шакира, с помощью одного из них отец стал колхозным сторожем. Нет, не виноват отец, что забросил свою чабанскую палку. Не на той-свадьбу спустились по горным тропам сюда. И Шакир не маленький, понимает это.
У дальних родственников, в доме которых они поселились, была девочка Жамал, ровесница Шакира, худенькая, порывистая, с горящими, как угольки, глазами. Жила она с родителями в юрте, рядом с домом. В первое время Жамал и Шакир сторонились друг друга. Но, видимо, поняв, как скучно и одиноко Шакиру, девочка посочувствовала ему:
– Пошли, Шакир, я познакомлю тебя с мальчиками, будем играть. Не бойся, я не позволю им бить тебя.
Весь вид Жамал говорил, что она готова защитить его. В ответ Шакир лишь покачал головой.
В конце концов Жамал уговорила его.
Они поднялись по косогору к двум тополям. Тополя были как близнецы: высокие, с мощными прямыми стволами. Никто не знал, сколько им лет, и не помнил молодыми.
В тени их, играя маленькими камушками, бился прозрачный родник. Вода его из каменной колоды текла по арыку в кыштак, тихо и светло звуча, будто замирающие струны комуза. Небольшой кыштак, в который судьба забросила Шакира, видно, был обязан своим существованием этому роднику, и теперь дети, как некогда их родители, шумя играли возле него в альчики.
– Это Шакир. Он приехал к нам навсегда. Шакир будет играть с нами, – разом выпалила Жамал и засмеялась.
Первым с ним за руку поздоровался толстый мальчик, в маленьких, косо вырезанных глазах которого вспыхнула презрительная усмешка.
– Жокен! – голос его звучал нарочито громко.
Шакир спокойно назвал свое имя.
– Меня зовут Калыс, – добродушно сказал мальчик с маленьким, в ладошку, лицом и торчащими вперед зубами.
А потом, насупив брови, встал с места тот слепой мальчик. Шакир подал ему руку, как и другим, но она застыла в воздухе. Некоторое время он стоял с протянутой рукой, не зная, что делать. Выручила Жамал: подняла руку слепого и притянула к руке Шакира.
Лицо Шакира вспыхнуло, он понял, что поступил неправильно: надо было взять слепого за руку.
Тот своей костлявой рукой крепко сжал руку Шакира:
– Тебя зовут Шакир?
– Да.
– А меня Саяк.
Черные, с мутными точками зрачков глаза зашевелились, дрогнули ресницы – казалось, слепой «смотрел» на Шакира. Левой рукой он быстро ощупал его кисть, плечо, грудь, как бы обмеривая, а потом отпустил его руку и отступил на шаг.
– Альчиков много у тебя?
– Нет, – ответил. Шакир.
– Как? Вы в своем аиле в альчики не играли?
– Нет…
– А во что играли? – вмешался в разговор Жокен.
– Играли в топ, – сказал Шакир тихо, – и в чижик.
– Во что, во что? В топ? Ха-ха-ха! В чижик? – заливался смехом Жокен, будто его пощекотал сам черт.
«Чего тут смешного? – недоумевал Шакир. – Играть в топ одно удовольствие». Вспомнилось, как вместе с ребятами вычесывал, растопырив пальцы, коров, как из этой шерсти скатывали топ – кругленький мягкий мяч, и потом, отмерив широкую площадку, прочерчивали посреди ее мету, и, разделившись на две группы, состязались в быстроте и ловкости. Тот, кому по жребию доставалось первому бить мячик палкой, старался послать его как можно дальше… Вот и он, Шакир, ударив мячик, стремглав, так что ветер свистит в ушах, устремился к мете – надо успеть опередить соперника, добежать до меты и вернуться к своим. Но мальчик из другой группы уже мчится за ним, норовя догнать его и ударить пойманным мячиком. Крик, шум. Обе команды вовсю горланят, подбадривая своих игроков.
Игра разгорается. Ребята гоняют друг за другом, взмыленные как кони, задыхаясь от быстрого бега, от свободы и счастья… Все это стремительно пронеслось перед глазами Шакира.
– Понятно, Жамал. Поздравляю тебя, – загадочно сказал Жокен и еще сильнее захохотал.
И мальчик с торчащими зубами, и слепой вопросительно, заулыбались, чего-то ожидая от Жокена. Глаза Жамал сверкнули, она взглянула на Жокена с ненавистью и вдруг, подняв камень, замахнулась на него.
– Ты что? Только попробуй… Разве не правда? Твой жених – вот он, – Жокен пальцем указал на Шакира.
Шакир шагнул к Жокену – в своем аиле кинулся бы на него с кулаками. Но кто знает этих чужих ребят? Может, у них принято так шутить? Пришел с ними знакомиться, а они… Шакир зло глянул в щелки глаз Жокена, стыдясь своей нерешительности и вместе с тем переживая горькое чувство унижения.
Жамал отвернулась от ребят, заплакала.
Слепой мальчик перестал улыбаться.
– Жамал! Жамал! – сказал он тихо и, подойдя к девочке, положил ей на плечи руки.
– Не плачь, Жамал! Жокен злится от того, что мы выиграли у него все альчики. Не плачь, Жаке, не плачь…
– Эй ты, несчастный слепой, – возмутился Жокен, – не подхалимничай! Думаешь, Жамал всегда будет твоими «глазами»?
Саяк оторвался от девочки. Брови его сошлись на переносице.
– Сам ты несчастный, лжец, урод! Аллах наказал твою мать!
– Не тронь мою мать! Она что, глаза твои выколола? Твою мать аллах наказал! Слепой!
Саяк кинулся на Жокена. А тот, перепрыгнув через арык, чувствовал себя в полной безопасности:
– Если бы у тебя были глаза, ты не дал бы нам жизни. Поэтому-то аллах и лишил тебя зрения.
Сделай Саяк еще один шаг, он угодил бы в арык, но лежавший под деревом, казалось, ко всему безучастный Коктай вовремя предостерегающе гавкнул.
Браня Жокена, Саяк вернулся к роднику. Успокоившись, начал играть с Калысом в альчики. И в самом деле, Жамал была «глазами» Саяка. Каждый раз, когда бросали альчики, она говорила Саяку, как они упали, и радовалась, когда его альчик вставал на алчы[36]. Выигранные альчики Саяк прятал в мешочек, а если проигрывал, давал альчик Жамал. Когда бросали альчики, он весь замирал, вслушиваясь.
Теперь Шакир невольно приглядывался к Саяку – вначале он не то стеснялся, не то боялся смотреть на него. Саяк был самым рослым среди этих мальчиков, толстогубым, с почти сросшимися на переносице бровями, и оттого казалось, что он все время хмурится. Лицо напряженное. В незрячих глазах какое-то движение, и только пятнышки зрачков неподвижны. И словно какая-то тень на лице, от которой крупные, белые, как молоко, зубы, кажутся еще белее.
Играет Саяк азартно, сжимая в руке альчики, называя их ласковыми именами, а добродушный, спокойный Калыс кидает их легко, беспечно, вроде не очень-то огорчаясь неудачей, весь вид его говорит: игра – она и есть игра.
С тихим звоном льется в арык вода, шумит листва тополей, и в стороне от ребят, положив голову на вытянутые лапы, наблюдает за игрой Коктай, словно разбирается в ней.
Прошло немного времени, и к ним подошел, дожевывая что-то, Жокен.
– Эй, Саяк, сыграем, что ли? – предложил он, словно между ними ничего не произошло.
– Будешь играть по-честному?
– А то как же!
Они кинули альчики. Повезло Саяку. И потом, чуть не каждый раз, альчики падали так, что он выигрывал. Жокен стал хитрить, опережая Жамал, говорил Саяку: «Твой альчик встал на таа, на пок, на чик»[37], хотя альчик вставал на алчы и выигрывал. Не стерпев этого, Жамал схватила за руку Жокена, но тот дернул ее за волосы и, вытаращив глаза, поднес кулак к ее носу. Девочка испуганно заморгала.
– Бери, мой альчик! Бери, мой рыжий альчик! Принеси мне удачу, – приговаривал Саяк, кидая альчик. Он на ощупь узнавал свои альчики и точно называл их имена.
Жокен иной раз давал ему выиграть. Но все меньше и меньше в мешочке Саяка оставалось альчиков. И вот у него остался лишь один большой красный альчик, в который был влит свинец.
– Еще будешь играть или хватит? – лениво спросил Жокен и встал. – Может, отдашь мне большой альчик за пять альчиков?
– Большой красный не променяю даже на сто альчиков, – сказал Саяк и тоже встал. Руки его дрожали, белки глаз покрылись красными прожилками.
Свой мешочек, полный альчиков, Жокен поднес к уху Саяка и потряс ими.
– Слышишь, твои альчики звенят!
– Бессовестный! – крикнула Жамал. – Обманул, а теперь дразнишь его.
– Обманул? – Саяк повернулся к Жамал.
– Да, грозил мне кулаком.
– Жокен, отдай мои альчики. Если не отдашь…
– А что ты со мной сделаешь, слепой? Я выиграл! Выиграл, и все.
– Ты не выиграл! Ты обманул меня, нечестный!
– Калыс, – не обращая на Саяка внимания, сказал Жокен, – я тебе должен десять альчиков. На, бери!
И тут Саяк кинулся на Жокена, повалил на землю, и они покатились вниз, дубася и кусая друг друга. Саяку помогал Коктай, вцепившийся в чапан Жокена. Шакир и Калыс бросились их разнимать. Саяк ударился головой об абрикосовое дерево, лоб его залила кровь. Вырвавшись из цепких рук слепого, Жокен отскочил, в сторону, в пасти Коктая остался клок его чапана. Схватив с земли камень, Жокен кинул его в Коктая. Тот отскочил и, яростно ощерясь, снова подступил к Жокену.
Протянув вперед руки, Саяк рванулся, туда, где ему почудилось частое дыхание Жокена. Поняв, что не сможет его поймать, слепой упал на землю и, царапая ее руками, заголосил навзрыд.
Заметив, что к ним, опираясь на костыль, поднимается учитель Бекмат, дядя Саяка, Жокен побежал вниз по косогору. Бекмат погрозил ему костылем:
– Я тебе!.. Смотри, попадешь мне в руки! – Потом, подойдя к Саяку, ласково сказал: – Вставай, мой азиз[38]! Достанется когда-нибудь этому дураку от меня. Ты добрый, хороший… Вставай!
На крик Саяка прибежала к роднику и Каныш, его мать, чернявая, высокая, худущая, в длинном мешковатом бязевом платье.
– Свет моих очей, униженный судьбой сынок, зачем ты унижен и людьми?! – причитала она, увидев окровавленное лицо сына. И вдруг яростно накинулась на него: – Несчастный! Почему Жокен не убил тебя совсем! Это тебе кара аллаха за то, что ты бросил учить священную книгу Коран. Оттого и на мне грех…
Она хотела ударить сына по лицу, но Бекмат оттолкнул ее. Тогда Каныш стала бранить Бекмата:
– Капыр[39]! Ты испортил моего сына. Сделал его капыром. Бог накажет тебя. Уже наказал: проклял тебя, оставил бездетным, одиноким, как засохшая арча. Мало тебе!
