Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)
Торобек, увидев, что Мурзакарим сел на своего любимого конька, строго прервал его:
– Где сейчас ребенок Шааргюль?
– Ребенок? Ты имеешь в виду это грязное отродье? А почем мне знать!.. Священная кровь моих предков никогда не смешается с этим овечьим пометом, – уставил свой согнутый, с кривым ногтем палец в Пармана Мурзакарим и, тряся от бешенства головой, выскочил из сельсовета.
Настроение у всех было подавленное, и никто не осмелился преградить путь этому дряхлому старику, таившему в себе зло и ненависть поверженного класса.
IV
В кабинете секретаря парткома Кукарева собралось почти все комбинатское руководство. Беделбаев, как всегда, по-хозяйски разместился за столом парторга, разложив перед собой какие-то бумаги и документы, наскоро перелистывал, будто готовясь к выступлению перед значительной аудиторией. Здесь же, у торца стола, примостился Жапар-ака, по привычке поглаживая темя.
Сам Кукарев скромненько устроился в углу справа, облокотившись о шаткую тумбочку, на которой от неловкого движения хозяина кабинета нет-нет да и позванивали стаканы о пустой графин.
Маматай замешкался, оглядываясь по сторонам, где бы присесть. И Кукарев постучал своей широченной ладонью по соседнему сиденью. Маматай с благодарной улыбкой опустился на указанный стул.
Все с нетерпением стали посматривать на дверь.
Появился Алтынбек, небрежно бросив Беделбаеву:
– Извиняюсь, задержала Москва…
Беделбаев только еще больше насупился, не сказав ни слова.
Кукарев поднялся, обводя собравшихся внимательным взглядом, будто проверяя, готовы ли приступить к разговору; видно, убедившись, что все ждут его слова, начал:
– Пригласили мы вас сюда с Темиром Беделбаевичем, чтобы посоветоваться… Как известно, срок консервации автоматической линии истекает на днях, и нужно готовиться к пуску… Повторения всем известных срывов больше не допустим!
Иван Васильевич выразительно посмотрел в сторону Саякова, прислонившегося к подоконнику. Но тот демонстративно смотрел в окно.
Беделбаев назидательно поднял указательный палец:
– Вот-вот приедет госкомиссия!
Кукарев опять взглянул на Алтынбека:
– Прежнее руководство не справилось, мягко говоря, с порученным делом… Будем сегодня утверждать нового руководителя.
– А партком кого предлагает? – сказал Жапар-ака.
– Предлагаем Бурму Черикпаеву. На комбинате ее знают, доверяют… Талантливый инженер, с отделочным производством знакома не понаслышке. В последние годы работала на крупном комбинате в Узбекистане. Так что опыта ей не занимать…
Алтынбек резко повернулся к Кукареву, не дал договорить:
– Бурму Черикпаеву? Женщину? На такое ответственное место? Не серьезно!.. К тому же, знаете ли, и репутация, – Алтынбек прищелкнул презрительно пальцами. – Сбежала, а теперь вернулась, поджав хвост… Видно, не очень там ее ценили… А мы ей сразу – ответственный пост!..
– Не убежала, товарищ Саяков, а уехала, временно, по семейным обстоятельствам… Работала она там на совесть! Своими работниками мы интересуемся…
Алтынбек весь напрягся, уловив в словах Ивана Васильевича какой-то намек в свой адрес, но это его нисколько не остановило.
– Дело не в этом… У нас есть и без Черикпаевой достойные кандидатуры, работавшие в свое время на монтаже линии… Я сам как-никак главный инженер и отвечаю за оборудование…
– Плохо отвечаешь, Алтынбек, – поднял очки от бумаг Беделбаев.
– И все-таки я категорически возражаю против кандидатуры Черикпаевой!
– Назови свою, посмотрим, – перевел на деловые рельсы разговор Жапар-ака.
– Вот это другой разговор! Предлагаю инженера Саипова.
В кабинете наступила отчужденная тишина.
– Никогда у тебя воды нет, – наконец прервал молчание Беделбаев, а затем в селектор своей секретарше: – Анна Михайловна, воды в кабинет Кукарева! – И раздраженным гоном Алтынбеку: – Вечно у тебя это землячество! Надоело! Саипов слабый инженер, наверно, будем снимать, не оправдал повышения… А ты его вон куда метишь. Не выйдет!
– Не только плохой инженер, но и грубиян, – возмутился Жапар-ака. – С людьми работать не любит и не умеет.
– Вах, техника от ругани Саипова не страдает! – хотел перевести в шутку реплику Жапара-ака Саяков. – К тому же я сам буду осуществлять непосредственное руководство.
Беделбаев пожал плечами:
– Зачем повторяться, Саяков. Мы уже сказали, что нам нужен ру-ко-во-ди-тель! Понимаешь? Чтобы было с кого спросить! А ты ответил за прежние срывы, за аварию?..
– Руководить без ответственности за дело любой возьмется, – подал голос и Маматай.
– Работаю я, работаю! Кто против этого может возразить? – гордо поднял Саяков свою красивую голову. – Да никто из здесь присутствующих не сделал столько для комбината, сколько я!
Беделбаев, услышав эти слова, подался вперед, уставив на Саякова свои толстые, как увеличительное стекло, линзы, в которых сфокусировался свет сильной настольной лампы. И всем на мгновение показалось, что от Саякова сейчас пойдет дым… Но взгляд директора утратил грозность, стал удивленным и растерянным. Впервые Беделбаев пожалел: не слишком ли ретиво выдвигали Саякова? Не переоценили ли его образованность и деловые качества? И Темир Беделбаевич с горечью в голосе воскликнул:
– Эх, Алтынбек, не ради аплодисментов работаем… И сладкое едим, и горькое глотаем… Что поделаешь?..
– Темир Беделбаевич, к чему эти разговоры? Мы же не в детском садике…
– Ах вот как? Тем лучше, товарищ Саяков, будем говорить без обиняков, – стукнул кулаком по тумбочке рассерженный высокомерием главного инженера Кукарев, и стаканы ответили ему жалобным звоном. – Значит, решительно против кандидатуры Черикпаевой?
– Своих слов назад не беру, – пожал плечами Саяков.
– При этом ты руководствуешься только интересами комбината, или есть еще какие причины? Может, все дело в ваших личных, не сложившихся отношениях?.. Помнится, ты ведь уже было и на свадьбу приглашал…
– У нас нет больше никаких отношений – ни личных, ни деловых.
– А как же… сын?
– Сын? Бурмы Черикпаевой? Да мало ли женщин с внебрачными детьми! Я думаю, что партком – не место для сплетен и досужих разговоров… Где юридические доказательства? Нет их, и не может быть! И оскорблений я не потерплю.
Жапар-ака так и подскочил на своем стуле:
– Совесть-то должна быть!
– Не нуждаюсь в ваших эмоциях.
– Переходим к голосованию кандидатуры Бурмы Черикпаевой. Кто «за»? – первым поднял руку Кукарев. – Так и запишем: один против. Принята большинством голосов… Будем утверждать в горкоме партии. А о тебе, Алтынбек, повторяю, поговорим на общем собрании…
Вернувшись в свой кабинет, Алтынбек повернул ключ в двери и рысьей походкой прошелся взад-вперед, обдумывая только что состоявшийся разговор. Он был недоволен собой. Но, что поделаешь, защищаться и оправдываться Алтынбек не любил, считал, что лучшая защита – нападение. И сколько раз его такая тактика спасала, казалось бы, в самых безнадежных ситуациях.
«Ничего, мы еще повоюем, – опасность только подхлестывала его волю. – До общего собрания не допущу… Если что, связи у меня есть, и какие связи! В крайнем случае, уйду на повышение!..»
Так что на следующий день Саяков появился на комбинате, как всегда, свежий, подтянутый. И Маматай отметил про себя: «Как с гуся вода…» Но он верил, что придет время, и Саяков ответит за все…
* * *
Весна еще на дворе, а солнце уже знойко припекает лопатки. И так приятно смежить ресницы и сквозь них лениво смотреть, как проносятся мимо низины и взгорья, покрытые ласковой, шелковистой зеленью.
Все живое разомлело от полуденного жара: и цветы у медленно протяжно журчащих арыков вдоль дороги, и отары овец, сбившихся в кучки и жующих свою извечную жвачку, и кони положили морды на спины соседей, дремлют, изредка помахивая хвостами.
Кажется, горы тоже нежатся под солнцем, вытянулись на спине, как рыжие львы, подняв к небу свои когтистые лапы и клыки…
Маматаю хорошо. Откинулся назад и наслаждается покоем и движением, любуется открывающейся панорамой, не забывает поглядывать и на Бабюшай, твердо держащую руль «Москвича»…
Конечно, он теперь горожанин, технарь, а здесь посторонний, наездом. Но почему так радостно и тревожно замечать ему сильные, ухоженные всходы хлопчатника?.. Почему так сжимается сердце при виде одинокого всадника с кетменем у седла? Вот и Каип, его отец, когда-то был колхозным мирабом… И мысли Маматая переносятся в родной дом, и он вспоминает недавнее письмо матери, где она осторожно, намеком сообщает о душевном состоянии отца после возвращения из города: «Сын мой, отец твой теперь не тот, интереса не стало, и дом наш сиротским стал… Молчит все Каип. Заметила я: приходит и ложится лицом к земле на почетном месте, вздыхает… Приезжай, Маматай, ради отца, да благословит тебя, сынок, аллах…» Конечно, жизнь родительская заметно пошла на убыль, и тут ничего не исправить Маматаю… А то, что старый Каип переживает, хорошо. Пусть отболит, отпадет плохое!.. Останутся добрые мысли и дела человеческие. Как ни переживает отец, а знает, конечно, что детей они вырастили, до ума довели, значит, жизнь свою оправдали…
– Вот ты и забыл наш уговор, Маматай, ни о работе, ни о чем другом не думать. Что даст нам аллах сегодня, тем и жить будем, – Бабюшай кокетливо скосила глаза в его сторону. – Никаких комбинатов, никакого железа… Воздух, горы и наша любовь!
– Тогда, Букен, спою тебе о любви, согласна?
– Да я только этого и жду, дорогой.
Маматай, прищелкивая пальцами, как будто подыгрывая себе, запел старый, каждому киргизу дорогой мотив, на который он в ранней молодости написал свои накипевшие на сердце слова:
Ищу давно судьбу свою,
Ищу я ту, кого люблю.
Где ты, любимая, ответь?
Стою у бездны на краю…
Закинула ты в сердце сеть,
Где ты, любимая, ответь?
Не красотой взяла меня,
А тем, что, верность мне храня,
Ты у меня одна навек.
Как звать? Спрошу у горных рек,
Скажу: – Айжан, отрада дня!
Скажу: – Кайрек – не Айчурек!
Щеки Бабюшай раскраснелись от радостного смущения. Сияя улыбкой и ямочками, она задорно спросила Маматая:
– Неужели уж так нехороша я? Неужели дурнушку полюбил?..
– Ну что ты, Букен. В том-то и беда, что ты у меня самая красивая! Ты – айчурек! – И Маматай потянулся к ней губами.
Бабюшай строго взглянула на парня:
– Не забывай, ведь за рулем я!..
А Маматай, нисколько не обидевшись, продолжал без слов напевать тягучий страстный мотив.
Солнце еще не успело склониться с зенита, как они миновали горный отрог и углубились в прохладную ореховую рощу, а вскоре между могучими орешинами заиграла яркими блестками быстрая речка.
Бабюшай остановила машину.
Пахло влажной землей и травой, по которой были разбросаны редкие, самые отчаянные, сумевшие пробиться сквозь тяжелые кроны, солнечные золотые монеты. А вот и поляна. Здесь трава Бабюшай с Маматаем по пояс, густая, темная, то и дело вспыхивающая алыми прохладными маками.
Маматай машет девушке рукой:
– Иди скорей сюда!
Бабюшай нерешительно заглядывает туда, где, опершись в расселину ногой, стоит Маматай – перед ней маленькое чудо: по ущелью вниз, с камня на камень, как серебряные денежки, перезванивают чистейшие капли горного родничка; капли шлепаются плоско об огромные камни, становятся веселой струйкой, которая, кувыркаясь на ходу, бежит вниз, закипая белой, как айран[25], пеной.
Маматай взял девушку за руку, и они стали подниматься на перевал. Ореховый лес становился все гуще и тише.
В долине сады давно отцвели, а здесь и алыча, и яблони еще крепко зажали в кулачки свои нежные белые лепестки. И орех тоже не сбрасывал свои сережки.
Бабюшай казалась робкой и маленькой и, как будто боясь чего-то, тихо прошептала:
– Какое чудо!.. Тихо, чисто…
– Чего испугалась, Букен! – громко спросил парень, не разобравшись в ее настроении.
– Да тише ты, – махнула рукой девушка. – Все испортил своим криком!..
– Лес… Киргизский лес! Наша земля, Букен! – И гордо добавил: – Киргизский Арстабап…
– Отец показал мне много славных мест… А теперь понимаю, что ничего до сегодняшнего дня не видела…
Отдыхали они у голубых камней, где потаенно пробирался веселый извилистый родник. Маматай и Бабюшай подставляли ладони, ловили губами ледяные брызги, и им казалось, что пьянят они их, как пенистый кумыс. Потом они уселись на плоских камнях, как будто специально приготовленных для них, и наблюдали, как издалека прилетали сюда осы и пчелы, чтобы испить целебной и освежающей водицы. И тут не обходилось без приключений… Пчела-работяга с увесистыми «бурдюками» цветочной пыльцы по бокам старалась выпить воды, но промочила крылья и не могла взлететь – билась-билась, не получается, тогда она вскарабкалась на камень, общупала, обсушила себя мохнатыми ладошками, протерла лупоглазые глаза, поднатужилась и, забыв от радости, что взлетела, обо всем на свете, жужжа влипла в паучьи сети, умело расставленные в золотарнике… Паук тут как тут – и за дело. Обкрутил серый душегуб бедную пчелку, обмазал своей липучкой…
– Смотри, Маматай, у него все ухватки нашего Алтынбека, – показала Бабюшай соломинкой на бегавшего паука. – И франт такой же: видишь, как расписан – золотом и блестками. Только напрасны твои уловки, – это она уже пауку, – пчелку в обиду не дадим!..
– Что ж ты так своего коллегу, – пошутил Маматай.
– Коллегу?
– Разве не знаешь легенду? Был паук когда-то ткачом, уважаемым человеком, да возгордился безмерно своим мастерством, мол, нет ему равных на земле… Проклял его аллах за гордыню, вот и стал он таким, как теперь. А я что? Люди так говорят.
Оба весело рассмеялись. И Бабюшай вызволила пчелку из беды.
– А я люблю, Маматай, свою профессию. Идет женщина в красивом платье, а у меня на душе радостно, ведь ткань-то на ней моими руками сделана…
– Тоже мне романтика, – подначивал ее Маматай.
И они стали брызгать друг на друга родниковой водой и весело гоняться по поляне. Потом Маматай кинулся вверх, нарвал целую охапку горных маков, подкрался к Бабюшай, смеясь, опустился перед ней на колено, бросил к ногам цветы…
V
«Москвич» остановился во дворе, и Гюлум, стряпавшая ужин, причитая и хлопая себя испачканными в муке руками по бокам, появилась на пороге.
– Ой боже ж мой! Отец! – обернулась она в широко распахнутую дверь. – Выходи, отец!.. Маматай приехал… Бабюшай…
По своей появившейся в последнее время привычке старый Каип лежал, облокотившись на подушки, а как услышал всполошные призывы Гюлум, выскочил во двор с наскоро накинутым на плечи чапаном.
– Всемилостивый аллах! – воздел он руки на запад.
– Всемилостивый аллах, – вторила ему Гюлум, – исполнил ты мое желание… Вкусит сегодня Бабюшай нашей пищи в доме нашем! Отец, режь скорей барана! Теплыми легкими побью ее, только тогда позволю переступить свой порог…
Маматай покатился со смеху, так что долго не мог выговорить ни слова.
– О, апа[26]! Ха-ха-ха… Не торопись, апа. Мы в гости приехали. До сватовства у нас еще не дошло… Придется подождать еще немного.
Совсем расстроилась Гюлум, даже кончик передника поднесла к глазам, будто ее счастье нежданно-негаданно унесла горная река.
– Ох-ох, чего тянете?.. Ждем, ждем, уж все ждалки прождали… А молодость не ждет! Да и наши с отцом годы немалые, а мы, старые дурни, еще надеемся внуков на руках подержать…
Каип, хоть не произнес ни одного слова, но согласно кивал своей седой головой, чтобы скрыть волнение, неприличное мужчине, то и дело откашливался и поправлял полы чапана.
– Да ты не суетись, апа! Скоро-скоро на свадьбу пригласим!
– Что? – Усы у Каипа встали торчком, и он, оставив в покое полу чапана, стал усиленно теребить их пальцами.
А у Гюлум чуть не разорвалось ее старое сердце от такой новости! Гюлум и в мыслях не допускала, что Маматай осмелится жениться не в ее доме… Занавес при появлении жениха и невесты должен подняться только здесь, и нигде больше! Той[27] – здесь, и больше нигде! И бараны должны пролить кровь в ее дворе!..
– Дождались! – всхлипнула Гюлум. – Уважил, сынок, что тут скажешь…
– Да не расстраивайтесь… Говорю, будете во главе свадьбы.
На это Каип выставил свои усы:
– Чужих свадеб мы с матерью, слава аллаху, насмотрелись на своем веку, – и обиженно отвернулся в сторону.
– И здесь той устроим, как же иначе, – поспешил смягчить горе родителей Маматай.
У Гюлум отлегло от сердца:
– Вах, Маматай, совсем ты закружил мои мысли! А Сайдана-то, а Сайдана как?
– Да все хорошо, апа! Просто чудесно. Сейдека наша лучшей ткачихой становится. Мастер не нахвалится.
– Значит, не зря за нее аллаха прошу. – И извиняющимся тоном к Бабюшай: – Младшенькая она у меня, вот сердце материнское и неспокойно…
– Не переживайте, Сейдека все время со мной, – успокоила ее Бабюшай.
– Вот и спасибо тебе, милая… Как только увидела тебя, сердцем почуяла – добрая… Ой какое же счастье моему сыночку?..
Узнав о приезде Маматая, на огонек прибыл и Торобек. Одышка совсем замучила здоровяка… Вот только немного прошелся быстрым шагом и задохнулся… Врачи советуют освобождаться от лишних килограммов, да где там: раньше на коне, теперь в «Волге» целый день Торобек путешествует.
Семья и гости, по чину разместившиеся на чарпаи, не спеша тянули зеленый чай из ярко расписанных, береженых для гостей пиал. И разговор тянулся медленный, уважительный, о том, о сем, о работе Маматая, и о видах на урожай в колхозе, о табунах, и отарах, уже откочевавших на джайлоо.
Торобек сидел важно, всем телом налегая на подушку, и, на этот раз не подначивал старого Каипа.
Маматай сразу же почувствовал натянутость в их отношениях, уловил, что Торобек за что-то сердится на его старика, да только виду не хочет подать, и гадал, в чем же дело, что за кошка между ними пробежала?
Конечно, отношения Торобека и Каипа безмятежными никогда нельзя было назвать. В послевоенные годы в колхозе жилось туго. Люди день-деньской копошились в полях и на пастбищах, а на трудодни осенью, считай, получать было нечего. Не хватало техники, людей… И из колхозов бежали, кто в город, кто еще куда, чтобы найти верный кусок хлеба. Тогда и отец Маматая дрогнул, определился в соседний лесхоз сторожем.
– Вах, Каип, мы же дехкане… Нельзя оставлять землю, она без нас сирота, а мы без нее – еще больше сироты, – уговаривал Торобек, мертвой хваткой вцепившись в рукав чапана Каипа. – Здесь наше счастье, друг!..
– Не уговаривай, – вырвал из его рук свой рукав Каип и хлестнул что есть силы камчой своего скакуна…
Торобек долго не мигая смотрел ему вслед, потом выругался и пошел домой, низко опустив свою горемычную голову. Своей земле он не изменил, не изменил и кетменю, из года в год поднимая в колхозе земледелие. И земля не осталась в долгу у своего верного сына. Несколько лет подряд бригада Торобека снимала рекордные по тем временам урожаи хлопка. Тогда и услышали земляки по радио правительственный указ о награждении Торобека Баясова орденом Ленина и Звездой Героя Социалистического Труда, а вскоре его избрали и председателем родного колхоза.
Конечно, не случайно однажды встретил Торобек земляка Каипа и стал звать обратно в Акмойнок, но Каип был упрям и от своего не отступался, тогда Торобек в сердцах, чтобы попугать, и высказал ему:
– Твой дом, Каип, на колхозной земле стоит… Через суд возьму с тебя налог и штраф за пользование колхозной землей!..
Так, силой, вернул Торобек Каипа обратно, а отвыкший за время работы в лесхозе от тяжелой крестьянской работы Каип стал просить председателя, чтобы определил его на работы полегче, чтобы можно было верхом, с камчой в руке…
– Ну что ж, – согласился легко с ним Торобек, – бери, Каип, табун и отправляйтесь с Гюлум на джайлоо… Дело для нас с тобой привычное, что называется, выросли бок о бок с лошадьми да овцами…
– Вах, Торобек, старый я зимой, весной мерзнуть на джайлоо!..
– А на земле, сам знаешь, легких работ нет…
– Возьми, Торобек, хотя бы мирабом, – взмолился Каип.
Торобек отвел глаза в сторону:
– Нет у меня сейчас такой свободной должности…
Тогда рассерженный Каип сильно вспылил, наотрез отказавшись быть табунщиком… А зря! Не прошло и пяти лет, как за успех в развитии коневодства всех – от заведующего да простых табунщиков – наградили высокими правительственными наградами и крупными денежными премиями.
– Эй, Каип, – встретил Торобек упрямца. – Ты мне напоминаешь благородное животное, то, что с длинными ушами… Только его да тебя приходится тянуть на свежую густую травку у арыка, уговаривать да подбадривать камчой…
Каип только обиженно фыркнул в ответ, конечно, догадавшись, с кем сравнил его председатель колхоза.
Маматай знал прекрасно, что, если отца его уговорить подчас было просто невозможно, то обмануть очень и очень легко. Однажды рано утром, когда Торобек спешил в правление, зашел к нему домой Каип. В это время появилась из кухни жена Торобека с разогретым пловом, оставшимся от ужина. А Торобек, то ли решил, что плова мало на двоих, то ли надумал просто подшутить над Каипом, только оттолкнул кесе[28] и наорал на жену:
– Вах, жена, одурела, что ли? Иль не знаешь, что не ем подогретые остатки? Прочь объедки, на двор скоту…
Каип, конечно, тут же клюнул на такую явную приманку и весь день судачил с кишлачниками:
– Слыхали, Торобек-то наш совсем заважничал: подогретый плов, баранье мясо не стал есть и ногой пнул…
«Пнул ногой». Каип безусловно, прибавил для красного словца, чтобы соседи скорее поверили в зазнайство председателя.
А сам Торобек долго смеялся, вспоминая, как обманул простачка Каипа.
Но не всегда победа в таких поединках и подначках оказывалась на стороне Торобека. Случалось «побеждать» и Каипу.
В засушливое лето колхозу особенно большое внимание приходилось уделять ночному поливу. Торобек тогда почти не спал, кочуя из бригады в бригаду.
– Вах, вода на глазах убывает, – сокрушались поливальщики.
– А что Каип смотрит – его участок первый от канала! – сердился уставший Торобек.
– Вах, Каипа не знаешь? Да он, видать, дома своих овец обихаживает, – ехидно выставил прокуренные зубы старый мираб.
Взревел мотор, и Торобек, поднимая клубы удушливой пыли, помчался к каналу. И в самом деле – вода почти не поступала, а Каипа и след простыл. Ругавшийся на чем свет стоит Торобек медленно ехал вдоль канала, озираясь по сторонам, чтобы в темноте на кого-нибудь не наскочить. Рассвет чуть брезжил. И тут в предрассветных сумерках он рассмотрел Каипа, растянувшегося под старой дуплистой ивой. Как ни приглядывался Торобек, не мог понять, спит Каип или отдал аллаху душу: изо рта у него проступало что-то красное… У председателя сердце ушло в пятки: «Неужели давеча переехал?..» Торобек, несмотря на свой немалый вес, пулей вылетел из машины – и к Каипу! Приговаривая «Бедный мой друг!», приподнял его голову.
Каип заорал от страха и открыл глаза, а Торобек, сбитый с толку его криками, выпустил голову Каипа, и тот стукнулся о сухую землю, окончательно придя в себя. Злосчастный мираб вытащил изо рта красный мешочек и улыбнулся как ни в чем не бывало Торобеку.
– О шайтан! О проклятье! – так и взвился рассвирепевший Торобек. – Надоело! Чуть сердце не разорвалось из-за твоих фокусов!
Оказывается, у Каипа ночью кончился насбай[29]. А как ночью без насбая?.. У одного поливальщика спросил – нет, у другого тоже. Тогда Каип вышел из положения: набрал «орешков» горного козла, растер их и смешал с измельченным корнем кислячки – и в мешочек из-под насбая, лишь бы что пожевать. И такой «насбай» так крепко сморил Каипа, что он проспал всю ночь, забыв обо всем на свете…
Вспоминая прежние шутки Торобека и отца, Маматай грустно посматривал на стариков, чопорно восседающих друг против друга за чаем, будто не было у них общей молодости, работы и дружбы былой, будто встретились только сегодня за официальным угощением. Не поднял настроения и до румяной корочки поджаренный праздничный индюк, поданный Гюлум дорогим гостям.
Раскланявшись, поблагодарив за хлеб-соль хозяев, Торобек пригласил всех к себе на завтрак и чинно удалился. Ушла отдыхать и уставшая с дороги Бабюшай, так что сын с отцом остались одни у дастархана.
Маматай сидел напротив родителя, отмечая про себя, как похудел и постарел отец. «Даже усы обвисли, – расстроился Маматай. – Ох, отец, чем помочь тебе?»
Гюлум будто прочла мысли сына, громко сказала с кухни:
– Совсем раскис наш отец. Из дому не выходит, как медведь в берлоге…
И тут Каип не сдержался, видно, накипело на сердце – через край пошло.
– Вот, сынок, на старости лет узнал, что убийца я. – Каип всхлипнул и отвернулся. – Почему он меня тогда не придушил!..
– Отец, да я вижу, ты и сейчас ничего не понимаешь! Разве дело в том, что ты вынужден был защищаться? Конечно нет. Дело твое правое было, с какой стороны на него ни погляди! А вот за правду свою ты постоять не сумел, у Мурзакарима на поводу пошел…
Каип молчал, опустив голову.
– Без правды как жить людям? – продолжал Маматай и прибавил, обращаясь к более понятному для отца доводу. – Шариат чему учит? Если с раскаянием и в вере придешь к аллаху, то прощаются грехи молодости… Так и здесь, рано или поздно надо понять свои ошибки, отречься от них, тогда и простятся они…
И все-таки в эту ночь Маматай оставил родителей с тяжелым, неловким чувством, ведь не всегда одна и та же правда бывает целительной для человеческой души. Наверно, и его правда была не для сыновних уст и не ко времени…
VI
Маматай проснулся от увесистых ударов в дверь и сразу не понял, что происходит. Лег он поздно и долго не мог уснуть, взбудораженный событиями прочитанной книги. И вот только-только сладко смежились его веки, как этот неожиданный грохот в дверь!..
– Кто? Что случилось? – подхватился с постели Маматай.
Вмиг он оказался у двери и повернул ключ: на пороге стоял – Парман-ака, растерянный, с трясущимися щеками, и вообще вся его грубоватая, мясистая физиономия с рыжеватой суточной щетиной выражала отчаяние и недоумение. Маматаю очень хотелось снова захлопнуть дверь перед Парманом, так он рассердился на него за столь поздний и неуместный визит. Но одно дело – желание, другое дело – приличия, и он предложил Парману пройти в комнату.
Парпиев, вздыхая и охая, бросился на диван, с которого только что поднялся хозяин. А Маматаю пришлось сесть на стул.
– Ну что, Парман-ака? Чем ты так взволнован, что добрым людям спать не даешь? – улыбнулся Маматай.
– Вах, земляк, совсем плохо!
– Да что случилось-то?
– Шааргюль, вах, Шааргюль… – мямлил Парман дрожащим голосом.
– Да что Шайыр? Говори толком, – и Маматай вышел на кухню за водой.
Парман-ака принял стакан и повертел его в здоровенной ладони.
– Нет, Маматай, вода здесь не поможет!.. К другим я утешительным средствам привык… Батма приучила, вах…
– Выпей воды и говори толком! – строго остановил его Маматай.
Парман послушался и выпил залпом весь стакан, поморщился. Теперь голос у него стал ровнее, а разговор внятнее.
– От Шааргюль, то есть от Шайыр пришел, Маматай, – умоляюще поднял он глаза на парня, – молю тебя, сходи к ней…
– Что, старую дружбу решил обновить? – догадался Маматай. – А Шайыр не захотела, да?
– Да вот пошел…
– Ни к чему это, Парман-ака, – не выдержал Маматай.
Парман снова заохал, наклонил вперед свою стриженную под ежик голову.
– Смотри, Маматай, что это ведьма со мной сделала!.. Ай-яй-яй, ох-ох, конец мне… Видишь, голову ковшом разбила?..
– Так ни с того ни с сего и хватила ковшом по голове?
– Нет, Маматай, она сперва упала без сознания. Я кинулся ее поднимать, брызгал в лицо водой…
– Отчего же она упала в обморок?
– Вах, эти женщины! Кто их поймет?.. Только сказал хорошую весть, что сын жив… Маматай, мол, видел…
Тут уж рассердился на бестолковость Пармана и Маматай. Действительно, он узнал, что сын Шааргюль и Пармана вырос здоровым и крепким парнем, а потом исчез из села искать своего счастья в жизни, благо некому было удерживать и уговаривать; что зовут его Чирмаш… А раз имя известно, ничего не стоит и разыскать. Этим Маматай и хотел заняться сам, чтобы зря не волновать и так много выстрадавшую женщину.
– Ох, Парман-ака, я же просил не говорить пока ничего… Сорвется с места, отправится на поиски… А ведь искать можно и через справочное бюро.
– Знаю, что виноват… Только как тут утерпишь. Как узнал, бросился к ней, обнял ее колени… а она хватила меня по голове ковшом…
– Значит, не простила, – прикрывая рот ладонью, чтобы не обижать Пармана, улыбнулся Маматай.
– Где там!… Избегает она меня, а мне каково видеть ее горе! Хоть и проспал я полжизни, но теперь очнулся… Не тот я киргиз, понимаешь, который позволит ударить женщину.
– Подвели, Парман-ака, старые понятия. Раньше ведь как у нас рассуждали: «Умрет жена, постель можно обновить…» Считали, мол, женщина – на дороге, а ребенок – на спине…
– Вах, прав ты, тыщу раз прав… С этим наставлением в жизнь приходили. Так, все так, Маматай.
– А я говорю, Парман-ака, и думаю, что прав, – пословицы служат своему времени. И нужно их сто раз проверить, прежде чем применять к своей судьбе…
Маматай не успел договорить, как слова его заглушил еще более сильный стук, казалось, дверь слетит с петель.
– Да что это происходит сегодня! – опять бросился к двери Маматай.
Теперь уже ему пришлось открывать самой Шайыр. Она буквально задыхалась от быстрого бега и обильных слез. Шайыр сразу же вцепилась в Маматая:
– Правда? Говори! Правда ли это?
В глазах у нее были мольба, и страх, и надежда, и отчаяние. Она готова была в любую минуту еще сильнее разрыдаться или начать безудержно хохотать от радости.
– Правда, Маматай? – Голос ее совсем упал, почти перешел в шепот, а глаза вдруг стали робкие, осторожные, будто она боялась спугнуть птицу своего счастья, которая неожиданно села к ней на плечо.
Маматай прекрасно понимал, что происходит в душе Шайыр, знал, что сейчас любое сообщение может вызвать бурную реакцию. Он осторожно обнял женщину за плечи, усадил в кресло, принес воды:
– Да ты пей, Шайыр, тебе нужно успокоится, иначе я тебе ничего не скажу. Успокойся, все обойдется, все будет хорошо.
– Правда, Маматай, и что это я… – оглядываясь по сторонам и как бы начиная воспринимать действительность, сказала Шайыр и тут увидела Пармана и снова впала в ярость. – Ах, ты и сюда успел? А ну прочь! Сказала тебе, что теперь сами управимся… Теперь не нужен!
– Шайыр, Шайыр! Это называется – пришла поблагодарить меня, да? А сама шум-гам такой подняла, что завтра соседям от стыда на глаза не покажешься!.. Ночь же на дворе.
Шайыр виновато опустила глаза.
– Ну что ж, тогда слушай…
* * *
Маматай проводил Шайыр, совсем потерявшую силы от нервного потрясения. Она тяжело опиралась на руку Маматая, пытаясь изо всех сил сдержать лихорадочную дрожь, охватившую ее, как только они вышли на улицу.
– Как придешь, Шайыр, обязательно выпей чего-нибудь согревающего и успокаивающего, лучше всего чаю с медом и ложись, а утром вызови врача. Это необходимо, понимаешь, теперь тебе есть для кого беречь себя… Еще внуков дождешься!..
