Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)
День выдался жаркий. Саяк и Шакир быстро утомились. Хотелось пить, но вода, которую они принесли в бурдюке, стала теплой и не утоляла жажду.
Видя, что животные втянулись в работу, старик Рахман посадил на быка Саяка, а Шакиру отдал вилы и велел подбрасывать в круг ячмень, оставшийся по краям хирмана.
Весь в пыли и мякине Саяк беспрестанно подгонял животных и протяжно пел:
Только раз повстречался с тобой по весне.
У реки я живу, за рекой ты, в другой стороне.
Если б в сердце мое заглянуть могли люди,
В сундуке на верблюде
Тебя привезли бы ко мне.
Настроение у Саяка было приподнятое: то ли от того, что отец Шакира все время хватил его, то ли от сознания, что занимается таким серьезным делом.
Ближе к вечеру Рахман погнал животных на выпас.
– Заройтесь в солому и спите, – сказал он ребятам. – Приеду поздно.
Так они и сделали. Что им ночь! Они – не одни: рядом верный Коктай.
* * *
Возвращались фронтовики. Пришла весточка и от братьев Шакира – из самого Берлина! «К осени, – пишут, – ждите. Все вместе перекочуем в родной аил».
Шакир сразу побежал к Саяку сообщить эту новость. Но вдруг остановился, обожгла мысль: «Об отце своем вспомнит. Нет, ничего ему не скажу».
Неслышно ступая босыми ногами по мягкой пыльной дорожке, подкрался к воротам Бекмата: ему захотелось появиться неожиданно и, со смехом накинувшись на Саяка, положить его на лопатки. Они теперь часто боролись на траве, и худой, но широкий в плечах Саяк, почти всегда брал верх. «Ну и хватка у него, – удивлялся Шакир, – железная».
– Эй, Шакир, – раздался тихий, чуть насмешливый голос Саяка, – абрикосы кандек[57] уже созрели, сладкие, срывай и ешь. Да не шуми: Бекмат-аке спит на чарпае.
Саяк сидел под деревом, вокруг валялись абрикосовые косточки.
Собрав горсть абрикосов, Шакир расположился возле Саяка.
– Скоро уеду, – сказал Саяк радостно и в та же время растерянно. – Бекмат-аке повезет меня далеко в поезде на железных колесах в большой город Фрунзе. Может, и тебя твой отец отвезет туда, – в голосе Саяка отразились неуверенность и надежда. – Дальний путь… – проговорил Саяк задумчиво. – Хочешь, расскажу тебе, что от одного джарчи[58] слышал?
«Давным-давно жили двое сирот. Отцы их умерли, завещав сыновьям перед смертью: «Отправляйтесь в город и научитесь там ремеслу, без него станете нищими, пропадете».
Матери напекли сыновьям в дорогу лепешек, приготовили кульазык[59] и, уложив эту снедь в тылупы – мешки из шкуры теленка, благословили своих сыновей и проводили их в дальний путь. Со слезами просили у аллаха удачи им.
Имя одного Тукур, а другого – Садда.
Шли они по безлюдным пустыням, по диким степям шли. И говорит однажды Тукур так:
– Друг мой, Садда, если суждено нам умереть, будем в одной могиле, а останемся в живых – ничто не разлучит нас. Один из, нас крылья, другой – хвост. Если ждет нас хорошее. – увидим его вместе. Дорога еще длинная, а снеди у нас в тылупах остается все меньше. Зачем доставать ее из двух тылупов? Давай сначала съедим твою, а потом мою.
– Ладно, друг мой Тукур, – согласился Садда.
Проходит несколько дней. Опустел тылуп Садды.
И вот садятся есть, друг против друга. Тукур свой тылуп ставит в середину. Садде дает горсточку, будто нищему.
– Ты свои припасы нерасчетливо тратил, и они быстро кончились, – укоряет его Тукур.
Проходит день, другой. Садда обессилевает от голода.
– Мою снедь ты ел вместе со мной, будь же человеком, поделись со мной своей, – говорит Садда.
– Если не дам тебе поесть, ты, конечно, помрешь с голоду, – говорит Тукур, оживляясь, – ладно, сейчас дам. Но, случается, люди забывают хорошее, сделанное для них другими. И ты тоже человек, и ты, может быть, забудешь. Чтобы это не забылось, давай я выжгу тебе на ляжке клеймо, – говорит Тукур.
– Нет, – решительно говорит Садда, – лучше помру с голоду, чем дам поставить на теле своем позорное клеймо. Считай, что теперь у каждого из нас – своя дорога. Я не могу идти одной дорогой с таким вероломным, как ты.
И доходят они да перепутья, где на камне начертано: «Влево свернешь – в сад попадешь», «Вправо свернешь – пустыней пойдешь». Сытый сильный Тукур занимает дорогу, ведущую в сад. Садда, чтобы, не идти вместе с Тукуром, невольно свернул на дорогу, ведущую в пустыню.
– Прощай! – говорит Садда, повернувшись к Тукуру, – ты был моим другом, наши матери проводили нас, как братьев. Дадим же ради них клятву не думать друг о друге плохо и не таить, в своем сердце зла. И кто бы из нас ни вернулся первым в аил, не будет говорить плохого о другом.
И поклялись в этом Садда и Тукур и разошлись в разные стороны.
…Вот сытый Тукур идет по саду. Вдруг навстречу ему выезжают охотники-чужеземцы и спускают на него собак и сокола. И ловят Тукура, и вяжут. И тогда Тукур, нарушив клятву, указывает им дорогу, по которой пошел Садда. И они подбирают голодного бредущего по пустыне Садду. И привозят пленников к себе домой, и велят им быть псарями. И живут Тукур и Садда на псарне, и кормят собак.
К такой судьбе они относятся по-разному. Тукур говорит радуясь:
– Хотя и на псарне живем, есть у нас крыша над головой. Хотя и для собак приготовлена – есть у нас пища, сваренная в котле. Хотя и не свободны, да сохранили головы на плечах. Уже научились кормить собак – разве это не ремесло?
А Садда говорит, горюя:
– Псарня – не дом. Пища, приготовленная для собак, – не пища для человека. Голова, не думающая о свободе, – чурбан. Не всякое умение – ремесло.
Чужеземцы садятся на аргамаков, выезжают на охоту. Тукур и Садда, навьючив на худого коня пищу для собак и держа в поводу борзых, сопровождают их.
И глядит Садда на необъятную степь, на пустыню и мечтает вырваться на волю, как птица из клетки.
Проходят годы. Как-то раз, когда чужеземцы гнались по степи за волком, Садда говорит Тукуру:
– Если будем так жить, зря пройдет наша жизнь. Давай убежим.
Тукур, желая выслужиться, передает своему хозяину слова Садды. И хозяин выкалывает глаза Садде, говоря: «Твои глаза смотрели вдаль», и оставляет его в степи. А потом, подозвав к себе Тукура, отрезает ему язык, говоря: «Ты слова одного будешь передавать другому, и между нами возникнет вражда. Для псаря необязателен язык».
Идет Садда по дикой степи, идет по пустыне. Нащупывая ногами бугры и кочки, находит дорогу. Идет по дороге – натыкается на родник. Чуть выше родника шумит чинара. «Теперь не уйду от этого родника. Если придет сюда караван, заберут меня люди, а если суждено мне умереть, умру здесь» – так сказал он себе и лег в тени чинары.
Проходит знойный день. Проходит холодная ночь. Сколько ни прижимает к земле ухо Садда – не дрожит она от тяжкой поступи верблюдов, не звенят вдали их колокольчики.
Только слышит он вдруг: шумят над ним крылья – то прилетели на рассвете голуби. Уселись на ветке чинары. Замер Садда, слушает. А два голубя разговаривают между собой.
– Знали бы люди, – говорит один, – что листья этой чинары – лекарство от тысячи болезней.
– Да, – говорит второй, – если окунуть их в родниковую воду и приложить к глазам или губам, прозреет слепой и заговорит немой.
И улетели голуби.
И срывает Садда лист чинары. И, окунув его в родниковую воду, привязывает к слепым глазам. И лежит, сторожа день и ночь. И, дождавшись утра, снимает повязку – и видит свет.
И падает Садда на колени, благодарит чинару. И шумит приветливо чинара, и осыпает Садду своими листьями.
Собирает их Садда, прячет на груди под рубашку. И держит путь домой.
…У порога отчего дома перед ним две слепые старухи: ослепли матери от слез, годами глядя на дорогу, по которой ушли их сыновья.
Возвращает им зрение Садда. Мать Тукура спрашивает о своем сыне.
– Придет, – отвечает Садда. – Он придет, владея ремеслом.
И молва разнеслась повсюду о чудесном лекаре Садде. Приходили к нему слепыми, возвращались зрячими люди.
Садда знал: его чудо-листья исцелить могут сто болезней. Но хранил это в тайне: берег он для слепых эти листья чинары. Потому что и сам он когда-то света белого, солнца не видел».
Саяк умолк, откинулся на траву, тяжело дыша, щеки его порозовели. И Шакира сказка так увлекла, что он не сразу пришел в себя. Оба долго сидели молча.
– Не написано ли в ваших книгах, где находится та чинара? – неожиданно спросил Саяк.
Шакир замялся.
– Написано, – сказал лежащий на чарпае Бекмат. Оказывается, и он слушал сказку Саяка. – Написано, дорогой мой азиз, – повторил он ласково. – Ты сам найдешь эту чинару. Скоро повезу тебя во Фрунзе в школу-интернат. Там научишься читать быстро-быстро…
– Я?!
– Руками будешь читать. Есть такие книги… В них на каждом слове свои бугорки. У тебя будет много таких книг. Ты станешь ученым человеком, мой азиз. И ты будешь нужен людям, как Садда.
* * *
Два старых тополя у родника – два близнеца, высокие, с мощными прямыми стволами. «Им уже лет сто, а может, больше», – с почтением говорят аксакалы.
Днем и ночью шелестят их листья, словно льется с неба невидимый людям дождь. Давно уже эти старые тополя облюбовали птицы. Едва повеет весной, суетливо снуют они: кто – с веточкой, кто – с комочком глины, кто – с травинкой в клюве, вьют гнезда, и сливается со звоном родника их радостный щебет и свист.
Саяк часто приходит сюда. Он любит слушать разговоры птиц. Он, кажется, понимает их язык. Каждую птицу узнает по шуму крыльев, а не только по голосу.
Случалось, в сильный ветер птенец выпадал из гнезда, верещал, пищал, зовя на помощь. Саяк находил его, прятал за пазуху, лез на тополь и безошибочно укладывал в гнездо, откуда тот выпал.
Один только Саяк взбирался на эти большущие тополя. Другие и подумать не смели: стволы такие толстые – не обхватишь. Попробуй на них вскарабкаться! Да и растут тополя над крутым склоном, с них и посмотреть вниз страшно – закружится голова. Но Саяк легко взбирается на тополя, играючи перебирается с ветки на ветку.
Когда бы не было у Саяка такой страсти к лазанию по деревьям, может, судьба его сложилась по-иному. А дело в том, что вскоре после окончания войны Бекмат стал разыскивать своего фронтового друга Чингиза, работавшего до мобилизации во Фрунзе в шкоде-интернате для слепых. Из республиканского Министерства просвещения пришел ответ: сообщили фрунзенский адрес Чингиза и даже номер его телефона. Бекмат написал Чингизу письмо, но, не удовлетворившись этим, отправился в Джалал-Абад и позвонил ему по телефону. Оказалось, Кадыр снова работает в той школе-интернате.
Через пару дней Бекмат получил от него телеграмму: «Привози племянника».
Накануне отъезда во Фрунзе Саяк пошел к роднику – видно, хотел проститься с родными его сердцу местами. Кто знает, что заставило Саяка забраться там на тополь. Может, просто потянуло его ввысь…
У родника играла детвора. Увидев Саяка на дереве, дети, вытянув шеи, стали кричать, перебивая друг друга:
– Саяк-аке, мне, мне достань птенца…
Саяк опустил руку в гнездо. «Что это такое – толстое, тяжелое?!.» – удивился он и вдруг понял, что вытащил змею. Испугавшись, сразу бросил ее, но и сам не удержался на ветви, камнем полетел вниз.
В это время Шакир вместе с другими старшеклассниками занимался ремонтом школы. Штукатурили стены, белили их. Вдруг до него донесся крик какого-то мальчугана: «Слепой Саяк упал с тополя!» Бросив кисть, весь в мелу, Шакир помчался к дому Бекмата. «Еще немного подышит, и все», – услышал он чей-то шепот, пробираясь в толпе людей, запрудивших двор.
…Посреди комнаты на ватном одеяле лежит Саяк. Лицо его землисто-серое, глаза закрыты. Бекмат то и дело подносит к губам Саяка мокрое полотенце и притрагивается к его руке, проверяя пульс.
Через некоторое время подъехала арба. Бекмат сел в нее, скрестив и поджав под себя ноги, и осторожно, как грудного ребенка, принял на руки завернутого в одеяло Саяка.
Арба двигалась медленно-медленно. Шакир как тень шел за ней до самого Джалал-Абада, до больницы.
* * *
После этого случая Шакир жил как в тумане. Ночами не мог заснуть. Все мерещилось ему землисто-серое лицо Саяка и слышались кем-то сказанные слова: «Еще немного подышит, и все».
«Наверно, уже нет его в живых», – замирая, думал Шакир. Он боялся справиться у Бекмата о своем слепом товарище. Но на третий день не выдержал, попросил у соседей ишака и поехал в Джалал-Абад.
В больнице был карантин, и к Саяку в палату не пускали. Только взяли для него кумыс, и фрукты и тут же закрыли дверь. Но Шакир, заглядывая в окна, отыскал палату, в которой находился его друг. Глаза Саяка были закрыты, и Шакир не посмел его окликнуть.
Прошла неделя-другая, и Саяк стал приходить в себя.
– Шакир! А, Шакир! Выйди на улицу, – раздался однажды чуть свет голос Жокена.
Шакир вышел к воротам и, протирая заспанные глаза, недовольно буркнул:
– Ну, чего тебе?
– Долго спишь, – усмехнулся Жокен. – Мы вот с отцом наработаться уже успели… – И, помявшись, произнес тихо: – Слепой-то наш жив, оказывается.
– Ты что, с утра пораньше решил о здоровье его справиться? – разозлился Шакир и с вызовом глянул в узкие, всегда настороженные глаза Жокена.
– Зачем пришел – мое дело… Вот, возьми для слепого.
И тут Шакир заметил лежащую у края ворот бледно-желтую, круглую, как мяч, дыню-скороспелку.
Еще помнит Шакир, как ездил с Бекматом в больницу проведать Саяка.
Летний полдень. Окно в палате Саяка настежь распахнуто. Они встали у окна, поздоровались с больными.
– Саке, как ты себя чувствуешь? – спросил Бекмат.
Саяк, повернув к ним лицо, заулыбался. Оно было измученным, бледным, но уже не таким землисто-серым, как в те дни, когда он находился между жизнью и смертью.
– Лучше стало, – сказал Саяк, все еще улыбаясь. Его ноги были в гипсе и приподняты к спинке кровати. А рука была перевязана и покоилась на груди.
– Ты не горюй, – ласково продолжал Бекмат, – Все будет хорошо. Поправишься, и поедем во Фрунзе. Признаться, я боялся за тебя… Теперь все худшее позади. Ты мне верь, я ведь тоже так лежал… Видимо, родились мы с тобой под счастливой звездой. И с друзьями нам повезло: вот опять пришел к тебе Шакир.
В палате было четыре кровати. У окна лежал человек лет сорока, до пояса в гипсе, круглолицый, с маленькими усиками. Звали его Сапаркул. На другой – джигит лет двадцати с перевязанной головой. А возле Саяка – Мукаш, мальчик лет тринадцати, как кузнечик прыгающий на костылях.
– Неплохая компания у нас собралась, – засмеялся Сапаркул, взглянув на Бекмата. – Я рассказываю им о войне, как громили немцев в лесах Польши; Сагындык, – он указал на молодого джигита, – рассказывает о фильмах, которые он видел. Мукаш каждый день нам читает газеты. А наш Саяк рассказывает сказки, поет песни. Когда Саяк поет, больные в палатах усидеть не могут. Но доктора не разрешают петь. А если бы разрешили, – пошутил Сапаркул, – его пение было бы слышно всему городу.
* * *
До начала учебного года оставались считанные дни, и Шакир отправился в больницу навестить Саяка. Когда начнутся занятия, времени на это не будет. До города путь не близкий: засветло уходишь, а возвращаешься на закате.
…Он и возвращался из города в кыштак, когда багряное солнце опускалось над далекими холмами. Кончался день тяжелый, душный. Дорога утомила Шакира, ему уже давно хотелось пить, и он свернул к роднику. Оттуда, с холма, вдруг увидел людей, снующих возле дома Бекмата. Сразу вспомнились разговоры женщин: «Бекмат скоро женится на директоре школы Кыйбат. Не упади этот несчастный слепой с тополя, уже давно сыграли бы свадьбу. Дай бог им счастья, не век же Бекмату ходить бобылем. Кыйбат тоже еще молодая, потеряла мужа – не вернулся с войны. Оба мечены горем, оба одинокие. Пусть соединятся. Пока человек жив, как не думать ему о счастье».
«Наверное, готовится свадьба», – подумал Шакир, и сердце его глухо забилось. Припав к роднику, он торопливо напился, потом умыл лицо и быстро зашагал в кыштак, опасаясь, что свадьба Бекмата может начаться без него. Из всех взрослых в кыштаке самым близким для Шакира был Бекмат. «Пусть будут счастливы», – невольно повторил он слова женщин, но тут же и осудил Бекмата: почему устраивает свадьбу, не дождавшись Саяка.
К дому Бекмата Шакир подходил на спеша, исполненный чувства собственного достоинства и обиды за Саяка.
– Бекмат-аке женится? – спросил он как бы между прочим у своего отца, выходящего со двора Бекмата.
– Что ты говоришь глупости, – растерянно ответил отец. – Рана у Бекмата открылась, видно, шевельнулся стальной осколок. Несчастный Бекмат целую ночь в беспамятстве. Не знаем, как доставить его в больницу, боимся, не довезем…
На рассвете из дома Бекмата донесся крик и плач.
– Миленький мой, свет очей моих! Как жить без тебя?! Что будет с нашим слепым?! – задыхаясь, причитала тетушка Бекмата, Кумуш, маленькая, со сморщенным лицом старушка, жившая на другом конце кыштака. Дрожащий голос ее тонул в людском плаче.
Близких родственников, кроме одинокой старушки Кумуш и Саяка, у Бекмата не было. И потому не было на похоронах в голос рыдающих мужчин, отдающих скорбным криком последнюю почесть умершему.
Скорбное молчание было последней почестью Бекмату. Проводить его пришли люди и из соседних кыштаков.
После полудня старики и вернувшиеся с войны мужчины, подняв погребальные носилки на плечи, поочередно сменяясь, понесли на кладбище тело Бекмата.
…Вечерело. Отец Шакира, уронив голову, сидел на чарпае, тяжело вздыхая:
– Бедный джигит… О, бренный мир! Утром был человек, а вот вечер, и его уже нет… Ты, Бекмат, – праведник, погибший от руки врага. Но что ждет твоего племянника?
За домами вздымались едва заметные кизячные дымки. Небо все больше темнело. В некоторых окнах зажегся тусклый, неясный свет.
Все по-старому. Ничего не изменилось в кыштаке.
* * *
Саяк явился через месяц после смерти Бекмата. Из больницы его привезли на машине в контору сельсовета. А домой Саяка доставил верхом на лошади краснощекий, с бородкой клинышком председатель сельсовета.
Сидя за спиной председателя, Саяк улыбался, обнажая свои крупные зубы. Поворачивал голову, прислушиваясь к знакомым звукам и шорохам, с наслаждением впитывая запахи родного кыштака, по которому так соскучился. И прежде худой, Саяк еще больше осунулся.
Соседи собрались у двора Бекмата, помогли Саяку спешиться. Немного прихрамывая он зашагал к дому, но вдруг остановился.
– Бекмат-аке! Где мой Бекмат-аке?
Никто не ответил.
– Почему меня не привез Бекмат-аке?
– Пошли в дом, – отец Шакира взял его за руку. – Саяк, – сказал он, – у Бекмата открылась рана в легких, и он погиб, будто сраженный мечом. Крепись, мой дорогой! Мы все проливали по нему слезы… Теперь нет среди нас Бекмата – такова воля судьбы.
Саяк замер.
Услыхав голоса во дворе, старушка Кумуш, совсем обессилевшая после смерти Бекмата и оставшаяся в его доме, начала плакать.
Саяк вздрогнул, лицо его исказилось, он шагнул к двери, толкнул ее со всей силой и с криком бросился к бабушке, лежавшей у стены. Старушка ослабевшими руками обняла голову своего слепого внучатого племянника, поцеловала его в лоб. Саяк поднялся, руками ощупал стену и нашел серую шинель Бекмата, висевшую на своем прежнем месте. Он сорвал ее с гвоздя и, прижав к груди, упал на пол, содрогаясь в безудержных рыданиях.
Люди хотели поднять Саяка, но председатель сельсовета остановил их:
– Не надо. Пусть вырвется из него горе… – и, утерев слезу, тяжело сел на курсу[60].
Рыдания Саяка становились все глуше, и, обессилев, он умолк.
– Отведите меня на могилу Бекмата-аке, – попросил он чуть слышно.
Люди привели его на кладбище. Наверно, Саяк узнал могилу Бекмата по запаху свежей земли. Рванулся вперед, когда до могилы оставалось еще с десяток шагов. Его не смогли удержать, и он упал, обнимая рыхлую землю. Его потихоньку успокаивали, старались поднять.
Сжимая в кулаке могильную землю, Саяк распрямился и закричал, размахивая ею над головой:
– Бекмат-аке, опора моя… Слышишь меня?..
– Саяк, ты что, ума лишился? – сказал кто-то. – Нельзя так громко плакать. Грех это.
Отец Шакира начал читать суру из Корана. Все опустились на одно колено, замерли среди редкого седого ковыля.
В эти дни Саяк из дому не выходил. Все время был возле своей бабушки.
Однажды перед рассветом Шакира разбудил разговор родителей. Отец, поставив на маленький коврик свой наполненный родниковой водой кумган, для омовения перед утренней молитвой, с горечью произнес:
– Несчастный слепой, наверно, опять лежит там…
– Бедный мальчик, – вздохнула мать Шакира, – иди и приведи его к нам.
Как только отец вышел из дому, Шакир скользнул за ним в полумглу.
…Жутко в этот час на кладбище – кыштаке мертвых. Словно пробившиеся из земли головы, темнеют надгробья-мазары. Сердце Шакира замерло, когда он увидел человека, прижавшегося к могиле Бекмата. Шакир подошел ближе, вгляделся – Саяк! Вот отец склонился над ним.
– Я же вчера говорил тебе: больше так не делай. Грех это, грех. Пойдем домой, – отец потянул Саяка за руку.
Они прошли мимо Шакира, не заметив его.
Через неделю суждено было умереть и бабушке Саяка.
И снова у дома Бекмата собрались односельчане. Похоронить с честью одинокую старушку было священным долгом всех. Одни встречали людей, пришедших и приехавших на похороны; другие готовили покойную в последний путь, они надели на нее саван, завернули в кошму и уложили на погребальные носилки; третьи выкопали могилу возле могилы Бекмата.
– Добрая моя бабушка, на кого ты меня оставила! – громко причитал Саяк. Он не был на похоронах Бекмата и оплакивал сейчас обоих. – О, мой дядя! О, моя бабушка! Вы ушли, оставив меня. Что будет теперь со мною?
– В самом деле, сельсовет[61], – заговорил один из аксакалов, скорбно склонив голову, – что будет теперь с этим несчастным?
– Наверно, надо отвести его в город, сдать в Дом для слепых, – ответил председатель сельсовета. – Как вы думаете?
Старики подняли головы, ждали, что он еще скажет.
– А там кормят и одевают? – спросил кто-то.
– Да, – сказал председатель, сняв с головы калпак[62] и почесывая короткие, начинающие седеть волосы.
– Бекмат, будь земля ему пухом, говорил, что слепых учат читать, – вспомнил отец Шакира.
– Ой, тобо![63] – воскликнул сухонький старичок, ухватив себя за ворот. – Как же их учат, слепых?
– Чего только люди не придумают… – неопределенно сказал председатель сельсовета и, уходя от этого разговора, снова напомнил о Саяке: – Так что же делать с ним будем?
– Коль нет ничего лучшего, надо отвезти в Дом для слепых, – решили старики.
* * *
И настал день, когда должны были увезти Саяка. В тот день Шакир не пошел в школу. Осталась дома, найдя какую-то причину, и Жамал.
Когда утром, угнав корову на пастбище, Шакир возвращался домой, он заметил стоящего у дувала Саяка.
– Шакир, иди сюда.
Шакир молчком подошел к нему. Саяк его давно так не подзывал.
– Я сегодня уеду, – сказал Саяк.
Шакир не промолвил ни слова, боясь, что Саяк заплачет.
– Говорят, там учат. Бекмат-аке во Фрунзе хотел меня везти, оказывается, и здесь учат.
– Как хорошо учиться в городе… – подхватил Шакир, чтобы поднять его настроение.
– Ты книги в сумке носишь, теперь и я буду носить, – Саяк чуть улыбнулся.
За все это время Шакир впервые увидел его улыбку, и еще он заметил, что на худом, остроскулом лице Саяка появились морщинки.
– Я буду тосковать по своему кыштаку… по тебе буду тосковать.
– Что ты, Саяк! Джалал-Абад не за горами высокими. Увидимся еще не раз.
– Нет, – грустно покачал головой Саяк, – я слышал, твой отец говорил: «Вернутся мои сыновья-аскеры, тогда и перекочую в свой аил».
Шакир прикусил губу: «Оказывается, он все знает…»
– Многие учатся в городе и приезжают на каникулы в кыштак, и ты приедешь…
– К кому приеду? В чей дом?
…Джигит в лоснящейся от мазута одежде, обычно возивший для тракторов горючее, круто развернул свою арбу и остановил ее у дома Бекмата. Стали собираться люди. Появился и тучный председатель сельсовета на своем вороном коне. Привязал его к коновязи и медленно подошел к Саяку, похлопал слепого рукой по плечу и ласково заговорил:
– Сынок мой, учись, мужай, а вырастешь, возвращайся обратно.
Саяк как-то весь сразу поник. Веки его вздрагивали. Председатель сельсовета, почувствовав тревогу и растерянность мальчика, не жалел добрых слов:
– Сам лично буду навещать тебя каждый раз, как приеду в город. Ты уже стал джигитом, что тебе сидеть одному в доме…
Связанную постель, кое-какую одежду и деревянный ящик с продуктами погрузили на арбу.
– Ну-ка, Саяк, залезай!
Саяк на мгновение напрягся, замер, потом шагнул к двери.
– Покараулим твой дом, не волнуйся, езжай. Счастливого пути тебе, сынок!
Саяк нащупал дверную ручку, дернул ее, дверь заскрипела, но не открылась: заперта на висячий замок.
– Коктай! Коктай! – позвал он.
Лохматый старый пес, все это время следивший за ним, тотчас бросился к его ногам, виляя хвостом. Саяк обнял его за шею.
– Я уезжаю, Коктай!.. Я уезжаю…
– Саяк! Саяк! – крикнул краснощекий председатель сельсовета. – Хватит. Залазь на арбу.
Саяк повернулся к людям, по щекам его катились слезы. Он зашагал к арбе, но прошел мимо нее.
– Саяк! Саяк! Арба вот здесь, – кричали ему.
– Я иду проститься с моим Бекматом-аке.
Джигит-арбакеш и кто-то из стариков догнали Саяка и взяли за руки.
– Перестань, сынок. Пора ехать.
– Как я уеду, не простившись… Я попрощаюсь быстро.
– До вечера, что ли, буду с тобой возиться. Мне еще надо горючее получить и вернуться засветло… – Арбакеш дернул Саяка в сторону арбы.
Сжав зубы, Саяк рванулся в противоположную сторону, старик чуть не упал и выпустил его руку, но арбакеш вцепился в него еще крепче. Дико крича, Саяк потянул его к себе, арбакеш покачнулся и, потеряв равновесие, угодил ногой в арык.
– Оставьте его, оставьте! Пусть идет! – торопливо сказал председатель.
Саяк плача зашагал на кладбище. Люди шли следом, а за ними двигалась арба.
Саяк не ошибся, прямо подошел к могиле Бекмата. Присел на корточки, погладил могильный холм. Потом руками ощупал могилу своей бабушки. И, поднявшись, стал топтать землю ногами, отчаянно всхлипывая.
– Бекмат-аке! Бекмат-аке! – пронзительно закричал он. – Я поехал! Я поехал!
Саяк резко повернулся и направился к арбе. Ему хотели помочь забраться на нее, но он отвел руки людей. Взявшись за край арбы, нащупал ногой ось колеса, закинул ногу и уселся на вещах.
Арбакеш сильно дернул вожжи, и лошадь с ходу взяла крупной рысью…
– Саяк! – вскрикнула Жамал.
– Жама-ал!.. – донесся из облака пыли, окутавшего арбу, голос Саяка.
И дрогнуло сердце Шакира.
* * *
Коктай, который ни на кого никогда не рычал, после отъезда Саяка превратился в свирепого пса. Никто не мог подойти к дому Бекмата: ощерив пасть, он кидался на людей, не боясь ни палки, ни камней. «Смотри, что случилось с этой собакой?» – удивлялись в кыштаке. Иные говорили: «Он может искусать детей, надо его пристрелить».
Коктай до вечера сторожил дом Бекмата, никуда не отходя. А когда кыштак засыпал, поднимался на холм, где некогда сидел Бекмат, и, подняв узкую острую морду к небу, выл до рассвета.
Жизнь в кыштаке в ту пору рано замирала. Наработавшихся за день людей сон валил с ног. К тому же туго тогда было с керосином.
Засыпая вечером, Шакир слышал вой Коктая, и, просыпаясь по ночам, слышал его, и, кажется, во сне тоже слышал этот полный отчаяния, глухой, тягучий вой. И под этот вой Шакир думал о Саяке, заново переживал расставание с ним, смутно догадываясь, что не пространство между Джалал-Абадом и кыштаком разделяет их, а страдания, выпавшие на долю Саяка. И горькая участь слепого друга не только отзывалась в нем болью, не только вызывала жалость, но и возвеличивала Саяка, делала его недоступным и – Шакир боялся признаться себе в этом – немного чужим.
Как-то ночью Коктай исчез неизвестно куда, будто его унес ветер.
«Поеду к Саяку через неделю», «Поеду через месяц», – говорил себе Шакир. Но планам этим не суждено было осуществиться. Вернулись его демобилизованные братья-фронтовики, и семья Шакира перебралась на свою родину, в далекий горный аил. А потом старший брат Шотман уехал во Фрунзе, стал работать шофером. Забрал к себе Шакира. Во Фрунзе Шакир и окончил десятилетку, затем – университет. Тогда-то он и побывал наконец в том кыштаке, почти неотличимом от других небольших, тонущих в садах кыштаков в окрестностях Джалал-Абада. Поднялся на холм, под которым прежде стоял дом Бекмата. Ни этого дома, ни дома Саяка уже не было. В кыштаке он нашел людей, которые помнили Саяка, но о судьбе его никто не знал. А краснощекий председатель сельсовета превратился в седобородого старика. Он честно признался, что, после того, как отвез слепого подростка в город, больше его не видел. Он даже удивился, когда Шакир напомнил ему, что он обещал навещать Саяка. «Может быть, может быть… – развел руками. – Но сам понимаешь, дела, заботы разные… вся жизнь в спешке прошла. Съездил бы, конечно, – сказал он, прощаясь с Шакиром, – если б сообщил этот слепой о себе, хотя бы на бумажке величиной в два пальца».
Во Фрунзе Шакир попытался найти Саяка через справочный стол. Среди здравствующих жителей Киргизии Саяк Акматов не значился.
С того времени прошло много лет. В волосах Шакира появилась седина. Да, его жизнь не была легкой, как у того, кто просидел весь век у своего очага. Всего он в ней испробовал, побывал в дальних краях, жил среди разных людей, приникал к их судьбам… Такова работа журналиста. Встречался с десятками, сотнями людей, – многие из них позабылись. Но не забылся Саяк. Потому, наверно, он всегда вглядывался во встречавшихся ему слепых людей, в каждом из них ища знакомые черты. Но тут же говорил себе: «Опомнись, его уже нет в живых». И по странной прихоти памяти не раз вспоминался Шакиру «опорный дух» Саяка – белобородый старик со светящимся лицом, протягивающий конец своего посоха слепому. И он печально улыбался этому видению детских лет.
И вот сегодня все вдруг перевернулось вверх дном.
…Когда он вошел в большой, залитый солнцем зал республиканского Общества слепых, там уже началась конференция.
На сцене за столом, покрытым кумачовым полотнищем, человек двадцать в президиуме; оратор на трибуне; над сценой большой плакат с приветствием участникам конференции – все, как везде на конференциях, съездах, торжественных собраниях… Но многие из присутствующих в зале в черных очках, в очках с выпуклыми линзами, с повязкой на глазах. Одеты они официально и строго: почти все мужчины в черных костюмах и галстуках. И это в разгар лета, когда июльского зноя с лихвой хватает и на ночь, плавится асфальт на тротуарах. В своем светлом чесучовом костюме Шакир выглядел здесь довольно странно.
…Шакир сидел с раскрытым блокнотом, время от времени занося в него нужные для своей будущей статьи факты и цифры. Он и раньше знал, как много делается в республике для людей, лишенных зрения, слуха, речи. Теперь он понял и то, сколь сложна и многогранна деятельность Общества слепых и глухонемых, сколько стараний и душевных сил тратится для того, чтобы сделать творческой, содержательной жизнь обреченных на слепоту, глухоту, немоту.
