Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)
Один год не сеяли просо. По этой причине или из жалости к слепому старику – пусть на джайлоо попьет немного кумыса – Такетая увезли на сером быке на пастбище.
Его семья и семья Шакира и на джайлоо были соседями. И там, когда перекочевывали на новые места, на серого быка навьючивали вещи, а на них усаживали Такетая, наказав держаться покрепче. Там, на джайлоо, Такетай караулил масло и курут[46] от собак.
Однажды при перекочевке серого быка ужалил овод. Бык, взбрыкнув, пустился вскачь, слепой Такетай ударился о накренившееся ореховое дерево, упал на землю и сломал позвоночник. Думали, вот-вот помрет. Но Такетай не умер. Несколько дней пролежал под навесом, а потом его на быке привезли в кыштак.
Прошли месяцы, прошел год. Такетай так и не встал на ноги. В углу коровника настелили соломы и туда положили Такетая, укутав войлоком. Так он все время и лежал. И голос его слабел, уже еле слышался. Но он дышал, сердце его билось.
Кто бы ни приносил ему еду, он просил об одном:
– Люди, убейте меня! Не пожалейте одну пулю, а если пожалеете – убейте камнем. Доброе мне сделаете, доброе.
У кого рука поднимется убить его? Так и лежал он между жизнью и смертью. Наверно, и теперь еще мучается…
«Неужто и Саяку уготовлена такая участь?! Нет, нет, – успокаивал себя Шакир, – у Саяка есть «опорный дух». И, засыпая, он снова, увидел белобородого старика и Саяка, идущего за ним в своей короткой ветхой телогрейке.
…Пару дней спустя родители послали Шакира на базар в Джалал-Абад с одним их родственником купить соль, спички и другие нужные вещи.
Они отправились в полночь и на базар пришли, как только взошло солнце.
Широко раскинулся базар. Народу полно. Разноязыкий гомон. Здесь и киргизы, и русские, и узбеки. Многие покупают не за деньги, меняют вещи на муку, рис… Возле чайханы на мангале жарятся шашлыки. Рядом продаются манты. Снуют по базару с детьми на руках в широких ярких юбках цыганки. Вдруг Шакир увидел слепого в солдатской шинели. Он играл на гармони и что-то пел по-русски. Вокруг стояли женщины. Слова песни были непонятны Шакиру, но, глядя на женщин, утиравших слезы, догадался, что слепой поет о своей несчастной судьбе. Потом в его шапку, лежавшую на земле, со звоном полетели монеты.
Шакир бы еще задержался здесь, но родственник торопил его, и они двинулись дальше.
А в другом конце, базара старики слушали другого слепого, киргиза, сидевшего у стены. Качая головой, он нараспев читал суры из Корана.
«Если бы не Бекмат, вот так бы где-нибудь на базаре пел Саяк», – подумал Шакир.
Возвращаясь в поддень домой, Шакир и его родственник заметили этих двух слепых. Держась за руки, они шли с базара, о чем-то бодро разговаривая. «Чему они так радуются? Или у них сегодня много подаяний?»
* * *
Раннее весеннее утро. Шакир выбежал на улицу, заглянул во двор Саяка. Тот сидел на чарпае и что-то мастерил. Худые длинные пальцы его ловко двигались.
– Иди сюда! Иди! – позвал Саяк, повернувшись в его сторону. – Ночью я слышал пение кекликов[47]. Их голоса – как звонкие капли брызнувшего дождя. Они подбадривали, звали друг друга.
Шакир слушал молча.
– У тебя есть желе?[48] – спросил Саяк, продолжая сучить нить из конского волоса.
– Нет, – сказал Шакир, толком еще ничего не понимая.
– У меня есть три желе: каждое длиною десять маховых саженей, – Саяк раскинул руки, показывая длину маховой сажени. – Мне этого хватит. Аллах даст, кеклики не пройдут мимо моих силков, – Саяк радостно заулыбался. – Скажи своей маме, пусть она найдет шнур подлинней. Я тебе быстро сделаю желе.
– А что такое желе? – спросил Шакир растерянно. Саяк покачал головой, мол, ничего-то ты не знаешь.
– Осенью кеклики уходят на юг по нашему Длинному гребню. Говорят, они уходят туда, где зимы не бывает. А весной, когда растает снег, они возвращаются на север. Вот мы на гребне и растянем желе – шнур, на котором много силков, и, поймав кекликов, сварим шурпу, приготовим вкусный кебаб!
– А они что, летать не умеют?
– В том-то и дело, что долго лететь они не могут. Они поднимаются в воздух, когда на пути их ложбины, ущелья. Все остальное время они бегут по гребням.
До вечера сучили в четыре-пять рядов длинный из конского хвоста волос, готовили силки, привязывали их к шнурам. Саяк обновил все свои старые желе и сделал одно для Шакира.
Пришли Жокен и Калыс. И они уже подготовили свои желе. Оказывается, много ребят идут за кекликами, отпросились в школе. «Торопиться надо, а то займут наши места», – волновался Жокен. В этом деле Шакир ничего не понимал и потому помалкивал.
…Вчетвером они быстро шли по тропинке, тянувшейся вверх по ложбине. Только под вечер поднялись на Длинный гребень. В закатный час он казался огромным живым существом, лежащим меж двух широких долин, упиравшимся в них своими ребристыми склонами.
Мальчики замерли, глядя на пылающее, все в золотом огне, небо, на громады горных хребтов, сверкающих заснеженными вершинами, и словно текущие среди пологих холмов долины с пашнями и кыштаками. Замер и Саяк, наверно, их состояние передалось и ему.
– Черный мыс – мой! – вдруг крикнул Жокен и побежал по гребню занять место за глубокой ложбиной.
Черный мыс кеклики миновать не могут: перелетая через ложбину, приземляются обязательно на нем. Не миновать им и силков Жокена.
За следующей ложбиной занял место Калыс.
– Ладно, – успокаивал себя Саяк. – Аллах поможет – повезет и нам.
Саяк спешил, то и дело поторапливал Шакира, но тот не поддавался, сдерживая его, вел на подъем осторожно, обходя впадины и бугры.
Длинный гребень сужался на глазах. Саяк вдруг остановился.
– Видишь два больших, плоских, как доска, камня? – сказал он, как бы проверяя то, что ему уже известно, и тут же спросил у Шакира, как выглядит это место. – «Первое желе растянем здесь», – решил Саяк, осторожно раскручивая привязанное к поясу желе.
Они вбили в землю два колышка, крепка натянули на них желе, наломали стеблистого, толщиной в палец, курая, сделали из него подпорки. Потом Саяк наладил желе: скользя пальцами по шнуру, раскрыл каждый силок. Руки его работали чутко и быстро.
Второе желе растянули метрах в двухстах от первого. Третьим было желе Шакира. А для последнего своего желе Саяк облюбовал следующий мыс.
Как только растянули последнее желе, Саяк присел на корточки и прочитал суру из Корана, молитвенно проведя ладонями по лицу. Потом что-то пробормотал под нос и дунул в сторону желе: суф, суф! Шакиру стало смешно, потому что друг дул на желе, как мулла на больного человека, изгоняя из него нечистый дух.
– Чего смеешься? – рассердился Саяк.
– Да не над тобой, просто так, – успокоил его Шакир.
– Пошли теперь к первому желе. Но, смотри, не перешагивай через них, обходи, – предупредил Саяк.
– А что будет?
– Засядет злой дух.
Когда они вернулись к первому желе, Саяк сказал:
– Шакир, выбери место, где есть караганник, чтобы оттуда было видно желе. Сделай там шалаш. Когда кеклики будут идти, спрячемся.
Шакир выбрал такое место, связал верхушки растущих рядом кустов караганника и вместе с Саяком покрыл их сверху прошлогодней травой. Работой своей он остался доволен. Шалаш получился на славу. Теперь было место, где спрятаться.
Они уселись возле шалаша плечом к плечу. Солнце только что зашло. Воздух еще прозрачен. В небе ни облачка.
Чуть вытянув шею, Саяк вслушивался в тишину. Лицо его было спокойным и чутким.
– Вон там, кажется, ходят лошади, – сказал он, протягивая вправо руку.
Шакир встал, вгляделся в ту сторону: на дальних холмах, еле различимые отсюда, паслись лошади.
– Сошел ли снег с гор? – спросил Саяк.
– Не весь, – ответил Шакир и посмотрел в сторону родного аила.
Там, над горами, уже туманилось вечернее марево. Он знал, что с этих гор снег не сходит даже в самый разгар лета. На солнечных склонах его уже не было, а в тени он лежал нетронутый, белый.
Обо всем этом Шакир рассказал Саяку. Саяк внимательно слушал, кивая головой.
– А шахта Кек-Жангак видна?
– Да. Даже видны белые дома. Вон… вон… вон… Смотри, как они красивы!
«Смотри» – как могло вырваться у Шакира такое слово! Слава богу, Саяк, кажется, не обратил на него внимания.
Шакир откинулся на землю, лег на спину. Саяк поднял руку и положил на его плечо, потом осторожно погладил его шею. Кончики пальцев чуть прикоснулись к его лицу и тут же оторвались от него, казалось, Саяк хочет что-то сказать, но не осмеливается. Шакир молчал. Вдруг кончики пальцев слепого коснулись его глаз, всего на мгновение и осторожно-осторожно. Шакир искоса взглянул на лицо Саяка: оно совсем переменилось. Недавно бывшее таким спокойным и умиротворенным, помрачнело, зубы стиснуты.
Шакир решил отвлечь его от тяжелых дум:
– Дай аллах, прибежала бы сейчас стая кекликов. Да, Саяк?
– Не нужен мне аллах! – сказал Саяк гневно. – Без него проживу.
Шакир даже рот раскрыл от удивления. «Ну и Саяк! Недавно молил аллаха ниспослать ему удачу… а сейчас, попадись ему аллах, он бы бросился на него, как тогда у родника на Жокена».
Какое-то неведомое Шакиру грозное чувство переполняло Саяка, казалось, вот-вот вырвется из его груди.
Саяк упал ничком на землю, вцепился в нее, сотрясаясь от беззвучных рыданий.
Прошло немало времени, Саяк поднялся, втянул в себя воздух, ноздри его заходили.
– Жокен развел огонь, – сказал он злобно.
Шакир повернул голову и увидел поблескивающий костер, примерно в километре от них.
– И в самом деле, развел огонь, – подтвердил он.
– Я его руку, которой развел огонь, размозжу, выколю ему глаза. – И тут Саяк закричал что было сил: – Э-э-эй, Жокен! Туши огонь, несчастная твоя мать!
Никто не отозвался, но вскоре огонь потух.
Сгущался вечер. Саяк напряженно вслушивался, не идут ли кеклики.
– Не слышно их, – сказал он уныло. – Пойдем в шалаш спать.
* * *
Их разбудил гул, нарушивший утреннюю тишину. Шакир высунул голову из шалаша и увидел в рассветном сумраке чуть заметный самолет, летящий прямо над ними.
– Какой он из себя? – спросил Саяк.
– Ну, как тебе сказать… – Шакир спросонья не сразу отыскал нужные слова. – Железный… мотор тянет его вперед, как машину. А чтобы не упал – два крыла… и хвост.
Саяк прислушивался к гулу самолета, пока он не стих.
– Летит на войну, наверно, – сказал он задумчиво, – бомбы бросать… Раньше я ходил в клуб, когда привозили кино. Слушал его, а Жамал рассказывала, что видит. Три раза кино о войне привозили. Слушаю, и жуть берет – стреляют, убивают.
– А этой зимой почему не ходил?
– Да так… – он махнул рукой, – Жокен снова станет дразнить, оскорблять Жамал, а я этого не хочу.
– Теперь, когда привезут, садись со мной. Я тебе не хуже Жамал все объясню.
– Когда теперь привезут… – Саяк вздохнул. – Мой отец погиб на войне. Он всегда говорил: «Твои глаза можно вылечить». Говорил: «Повезу тебя к доктору, он откроет твои глаза». Говорил: «Поедем на поезде».
– Теперь Бекмат-аке тебя отвезет.
– Нет, он не знает о таком докторе… Знает только о школе для слепых. Я учиться люблю. У муллы очень хорошо учился. Суры Корана быстро выучил наизусть. А Жокен и другие мучились, – произнес он не без гордости. И вдруг замер, будто испугался чего-то.
– Кеклик идет! – сказал он чуть погодя.
Шакир весь обратился в слух, но никаких звуков не различил.
Был ранний час, только что развиднелось, и вдали проступали контуры синих гор с булано-пегими, словно висящими в воздухе, вершинами.
– Слышишь? – спросил Саяк, учащенно дыша.
– Нет.
– Идут же, но далеко еще.
Через некоторое время издали донеслись беспорядочные голоса наперебой окликающих друг друга кекликов.
– Мы им не видны? – спросил Саяк.
– Нет, не видны.
– Смотри хорошо!
– Ладно, ладно, – шепнул Шакир, стараясь не дышать и напряженно глядя в просвет меж кустов.
Там, возле первого желе, – редкий прошлогодний ковыль и низенькая, только что пробившаяся из земли полынь – пустое чистое место; и все оно перед ним словно на ладони.
Так вот какие они, кеклики! Спешат, будто овцы на водопой. Они то останавливаются, вытягивая головки вперед, то обгоняют друг друга, перекликаются, поддерживая строй, возвращая выбежавших вперед и зовя отстающих.
Заметив желе, кеклики скучились и остановились. А потом их вожак, поведя шейкой, кинулся вперед и благополучно миновал желе. Другие бросились за ним, и двое, подпрыгнув, застряли в силках и упали. Тут же стая с шумом оторвалась от земли.
– Есть! – выдохнул Шакир и, дернув за руку Саяка, побежал с ним к желе.
Кеклики лежали лапками вверх. Мальчики быстро привели в порядок первое желе, поправили силки и, прихватив с собой кекликов, пошли проверять остальные. Средних два желе были пусты, из последнего вынули еще двух кекликов.
– Да, сегодня нам повезло: до восхода солнца – четыре кеклика, – радовался Саяк. – А средних два желе… – он задумался, – в них, кажется, засели черные духи. Завтра надо принести арчу и окурить их.
Такой обычай Шакир хорошо знал. Старые бакши[49] окуривали дома, чтобы изгнать злых духов.
* * *
Вечерами они возвращались в кыштак, а перед рассветом Саяк будил Шакира, и, прихватив пару бутылок айрана и лепешку, они шли на Длинный гребень. Случалось, ночевали там в шалаше. Охотником Шакир оказался не менее азартным, чем Саяк. К тому же он впервые ощутил себя кормильцем семьи: видел, как благодарно улыбается мать, принимая из его рук добычу. В эти дни он потерял всякий интерес к занятиям в школе, да и учителя делали вид, что не замечают прогулов, и не ругали учеников за то, что они ставят силки и ловят кекликов в неположенное для охоты время: этой ранней весной в кыштаке было особенно голодно. За две недели Шакир был в школе всего несколько раз, но и тогда в его голову ничего не лезло. Только и ждал, когда уроки кончатся. «Что там с Саяком? – тревожился он. – Слепой ведь, может свалиться в яму, сломать ногу и, того хуже, стать калекой. Хоть бы Коктай был с ним…» Но, как назло, мать Саяка. Каныш не выпускает пса, держит его во дворе на привязи. Жалуется ему на свою судьбу, как человеку. И то плачет, то смеется… Лишь раз вырвался Коктай, нашел Саяка по следу.
Забежав домой и бросив сумку с учебниками, Шакир торопливо взбирался на гребень.
Саяк издали слышал его шаги.
– Шакир! – радостно кричал он.
Как это ни странно, но в то время когда Шакира на гребне не было, кеклики так и лезли в его силки, благополучно минуя силки Саяка. Шакир, конечно, догадывался, что слепой друг отдает ему свои трофеи, но точных доказательств этого не было.
– Ну и везет тебе: в моих желе – два, а в твоем четыре кеклика.
– Врешь! – вспыхивал Шакир.
– Что ты кричишь, как маленький? Я тебе правду говорю, пойдем посмотришь…
Кеклики стаями бегут по гребню на север недели две-три. Этой весной, как только появились кеклики, погода установилась лучше некуда, а потом испортилась, пошли дожди.
Серые тучи плывут низко – так низко, что, кажется, ползут по горам. Мальчики, дрожа от холода, сидят в шалаше. Хорошо, что они покрыли его толстым слоем сена. Издали их шалаш – как одинокая копна. Правда, и в нем неуютно, сыро, но все же не то, что под струями холодного дождя. Уже немало кекликов добыли, можно бы и по домам, но охотничий азарт не дает им уйти.
– Эй, пустите погреться!
Это Жокен. Дрожит от холода. Проливной дождь допек его, аж губы посинели.
Втроем они еле уместились в шалаше.
– Я свое, желе натянул на новом месте, – сказал Жокен хвастливо. В его голосе была уверенность в том, что теперь-то он поймает много кекликов.
– Дело не только в месте, – усмехнулся Саяк.
– Тебе повезло в этом году, несчастный. Каждый день ловил по пять-шесть кекликов. А мы…
– Ну и что, – как бы между прочим сказал Саяк. – У меня каждый год так.
– Не ври! В прошлом году поймал не больше нас.
– Каждый год вы с Калысом распускали грязные руки, – сказал Саяк с укором, – а нынче у меня есть друг Шакир. Он честный.
– Хорошие «глаза» ты нашел, слепой! – сказал Жокен со смешком и повернулся к Шакиру: – Сколько он платит тебе за это?
– За что он должен платить? – удивился Шакир.
– За то, что ты – его глаза.
– Дурак ты, смутьян, – сказал Саяк грубо. – Пришел, чтобы нас поссорить! Вставай, иди отсюда!
– Чего ты горячишься? Шакир шуток не понимает, что ли? Шакир – человек умный, разберется, что в шутку, а что всерьез. Правильно, Шакир, друг?
Шакир решил показать себя самостоятельным человеком.
– Я и понял это как шутку.
Они помолчали. Потом Саяк потянул за руку Жокена:
– Уходи! Не мешай нам!
– Что ты торопишь! Где это видано, чтобы гостя гнать.
– Если есть дело – скажи, а нет – уходи.
– Есть дело…
– Какое?
– Да так, небольшое. Завтра в школу пойду. Уже три дня пропустил, – сказал Жокен. – Хочу нашей учительнице принести кеклика. А сегодня, как назло, в мои желе ни один не попался. Саяк, дай мне в долг одного. За этим и пришел.
– Не дам.
– Завтра же верну.
– Не надо, – отрезал Саяк и, повернувшись к Шакиру, объяснил, как бы оправдываясь: – Он кеклика у меня просит, чтобы в мои желе вселился черный дух.
Шакир знал поверье охотников: когда везет, то никому не должен уступать свое место, свою добычу.
– Если хочешь подарить кеклика нашей учительнице, – продолжал Саяк, – отнеси ей одного из тех, которые есть у тебя дома. Вчера же хвастался нам, что двадцать кекликов засолил.
Жокен запнулся и ничего не смог возразить.
– Ох и жадный ты, слепой!
– Ты жадный, толстощекий! Ненавидишь меня за то, что аллах посылает мне больше кекликов. Теперь вот решил накликать на меня беду. У меня нет а тобой дел. Хоть каждый день меняй место! Поймай хоть всех! Я не жадный.
В это время издали донеслось пение кекликов.
– Идут, – шепнул Саяк.
Они смотрели сквозь щели шалаша, затаив дыхание. Вот вся стая метнулась в желе Саяка и с шумом улетела.
Жокен пулей выскочил из шалаша. За ним бросился Шакир, держа ва руку Саяка. Когда они добежали до желе, Жокен уже вынул одного кеклика и доставал другого.
– Сколько там? Сколько? – спросил Саяк, тяжело дыша. Он вел себя необычно, нервничал.
Жокен посмотрел на Шакира и приложил палец к губам:
– Всего лишь один… один.
– А я слышал, что два. Посмотри-ка еще!
– Один… это он такой беспокойный, не понравилось ему в силке и шумел за двоих, видимо, петушок, – болтал Жокен, довольный своей шуткой. И снова подал знак Шакиру, дескать, молчи.
Шакир думал, что тот разыгрывает Саяка и сейчас отдаст ему кеклика, вспомнились недавно сказанные слова: «Шакир шуток не понимает, что ли?», ставящие его, Шакира, в ряд понимающих людей. Он и опомниться не успел, как Жокен, крикнув «Я пошел», побежал вниз по склону. Шакир так и остался стоять, разинув рот. А что делать? Сказать «Жокен унес», Саяк возмутится: «Почему о втором кеклике умолчал? Выходит, ты с ним заодно». И тогда он навсегда отвернется от него, Шакира. Он и так не очень-то доверяет людям…
* * *
Дожди прекратились, и с каждым днем солнце пригревало все жарче и жарче. Дружно зазеленели холмы. Наступила пора, когда у аткулаков[50] уже торчат уши. А стаи кекликов все пробегали по гребню на север. Казалось, им не будет конца. Но Саяк и Шакир уже не ходили на гребень: мать Саяка, Каныш, совсем обезумела. Однажды, когда он вернулся домой с кекликами, она вырвала у него из рук одного и стала бить им Саяка по голове. «Душегуб, убивец! – яростно кричала она. – Зачем ты лишил этих птиц жизни! Зрячие, они знают прелесть мира. Зачем я не задушила тебя в колыбели! Будь проклят, слепой!»
Насмерть перепуганный Саяк с трудом вырвался из ее рук. Спрятался у Бекмата. Но Каныш не успокоилась. Ворвалась во двор Бекмата, стала колотить в запертую изнутри дверь его дома.
– Пропади ты пропадом, – кричала Каныш на весь кыштак. – Или быстрее умирай, или женись на мне!
Бекмат распахнул дверь.
– Что ты сказала, проклятая албарсты?[51] Давай уходи отсюда, пока я тебя не убил.
– А ну-ка, убей меня! – кричала Каныш, еще сильнее возбуждаясь. – Ты на войне убил своего брата Акмата, а сам приехал. Я знаю, мне ангелы сказали об этом, мне мулла сказал. Почему ты убил его? Ты убил потому, что хотел на мне жениться. Ты убил его потому, что считал своим долгом жениться на жене его. По нашему обычаю так. По шариату так… Женись на мне, женись сейчас же!
Весь кыштак сбежался к дому Бекмата. Люди старались увести Каныш домой, успокоить. Но она вырвалась, забежала в дом деверя, схватила нож и кинулась на Бекмата. Кто-то успел оттащить Бекмата в сторону. Нож вонзился в стену. Каныш схватили. И тут все поняли, что ее нельзя оставлять на воле.
Каныш вытащили во двор, крепко привязали к столбу.
– О, аллах! – причитала Каныш. – Накажи безбожника Бекмата! Он убил своего брата, убил муллу! Опозорил меня! Он спал со мной. Ха-ха-ха!..
«Это у нее от горя. Ее разум помутила смерть Акмата», – шептали некоторые женщины, а другие говорили: «Разве она одна получила похоронку? Разве на войне погиб один Акмат!»
На следующий день Каныш, привязав к арбе, увезли в город в психиатрическую больницу. Дом ее закрыли на замок. Саяка забрал к себе Бекмат.
Несколько дней Саяк не появлялся на улице. Он сидел на чарпае в саду Бекмата, плечи его тряслись. К нему подходили люди, утешали. Но он не отвечал им.
* * *
– Победа! Победа!
Учительницы, громко и радостно смеясь, пришли в дом Бекмата.
Они расположились на чарпае в саду. Кто-то принес ведро бузы[52]. Но и без того они, наверное, уже успели выпить и вскоре начали петь во весь голос. Они обнимали и целовали Бекмата. Целовали его медали.
Женщины в кыштаке ходили радостные, утирая рукавами слезы. И, как никогда прежде, ослепительно лучилось солнце, затопившее кыштак ярким закатным огнем.
На чарпае рядом с Бекматом – Кыйбат, директор школы. С ее круглого, как луна, лица не сходит улыбка, черная коса перекинута на плечо, пуговицы жакета расстегнуты. Облокотившись на колено Бекмата, она восторженно смотрит на него. И Бекмат сегодня не такой, как всегда: чисто выбритый, статный, как молодой тополь. На груди сияют медали. Весел и разговорчив. Все обращаются к нему, и он всем успевает отвечать с открытой улыбкой, совершенно преобразившей его сумрачное лицо.
Зашло солнце, и руки Бекмата сами потянулись к комузу. Вот, наклонив голову, ударил по струнам – и комуз его зазвенел совсем не так, как прежде: казалось, струны звучат на пределе, громче и нельзя, а Бекмат вкладывает в мелодию не одну свою, но все ликующие души. И люди, толпившиеся на улице, сами того не замечая, тянулись к саду, где он играл.
Шакир и Саяк сидели под яблоней невдалеке от Бекмата. Вначале, когда царило шумное веселье, Шакир, как всегда, рассказывал ему о происходящем. Саяку не надо было объяснять длинно – все понимал с полуслова. Услышав, что Кыйбат облокотилась на колено Бекмата, он вздрогнул и больше не интересовался ею.
Увлеченный мелодией, Шакир забыл о том, что рядом с ним сидит слепой, и даже не слышал, о чем тот спрашивал. Перед его глазами был родной аил. И видел он своих старших братьев. Они были близнецами, и взяли их на войну вместе, в один день. И видел он, как идут они вниз по тропе, и слышал шаги их в рассветной тишине гор… И вот уже не слышно шагов, и вот уже не видно братьев. И он бежит вслед за ними во мглу ущелья… И вдруг отрывается от земли, подхваченный звучанием комуза, глуховатым, как шум ветра, и звонким, как поток на перекатах. Летит навстречу необъятному миру.
Не дав умолкнуть струнам, комуза, Бекмат запел старинную песню о том, как возвращаются с победой батыры. И тут Шакир повернулся к Саяку и увидел его страдальческое лицо и яркие, как чистый белый фарфор, белки его глаз. Невидящие, они поразили Шакира своим отчужденным блеском.
– Хорошо поет Бекмат-аке? – через силу спросил Шакир и вдруг вспомнил, что отец Саяка погиб.
– Может, аллах воскресит погибших на войне, – как бы сам с собой разговаривая, прошептал Саяк. – Скажет: «Скучно без них. Пусть еще поживут…»
И, сдерживая рвущийся из груди крик «Ты – не одинок! Я с тобой!», Шакир крепко сжал его руку.
Свечерело. В саду повесили на дерево над чарпаем большую керосиновую лампу. Саяк и Шакир тихо перебрались на айван – открытую веранду, что была еще ближе к чарпаю, где учителя праздновали победу. Они улеглись у самого края айвана, укрылись одеялом, делая вид, будто спят. А сами с жадным вниманием слушали разговоры взрослых, их песни и игру Бекмата. Звуки комуза становились все мягче и ласковее и словно сливались с тишиною ночи, со звездным сиянием.
Бекмат, видно, устал. Он отложил в сторону комуз. И теперь слышалось только прерывистое дыхание Бекмата. Женщины, недавно шумевшие, говорившие наперебой, умолкли. Веселье их угасло, словно потушенный огонь.
Бекмат встал, закурил и медленно пошел в глубь сада. Поднялась и Кыйбат. Во тьме Шакир с трудом различал ее белое платье и крохотный огонек самокрутки Бекмата. Потом их поглотила тьма.
Одни учителя разошлись по домам, другие улеглись на чарпае, подложив под головы подушки. Кто-то снял с дерева лампу, закрутил фитили и задул свет.
Шакир лежал с открытыми глазами. Спать не хотелось. Ночь не могла погасить этот необыкновенный день – он для него все не кончался. Не спал и Саяк. Вот он приподнял голову, вслушивается в тишину. «Что его так заинтересовало?» – думает Шакир и вдруг замечает на холме два силуэта.
– Кто они? – подтолкнул он Саяка. И в ответ шепот:
– Бекмат-аке… Кыйбат-эдже…
Тихо веет ночной ветерок. Таинственно шелестят листья.
* * *
Письмо из города о смерти матери привело Саяка в отчаяние. Как затравленный зверек в норе, сжался он в своем черном мире. Слыша приближающиеся шаги Шакира, он не бросался, как прежде, ему навстречу, угрюмо молчал, давая знать, чтобы оставил его одного. А когда доносились торопливые шаги Кыйбат, сворачивающей на их улицу, Саяк поспешно уходил на холм, прятался там в траве. Как-то он услышал разговор, что его дядя скоро женится на Кыйбат. И в самом деле, она зачастила в их дом и, жалея слепого мальчика, приносила ему кусочки сахара, сохраненные ею, наверно, еще с довоенного времени. Но Саяк невзлюбил эту женщину и отвергал ее заботу о нем.
Да и ни с кем он не хотел общаться. Один только Коктай ему по душе. Плачет он – и Коктай тихо скулит, лижет ему руки, лицо.
– Ну, ну, – говорит Саяк, – зачем плачешь? Перестань, как-нибудь проживем. – И, обхватив руками мягкую теплую голову Коктая, чуть слышно поет:
Вершины снежные перелечу, как птица, —
Мне ль крутизны и высоты страшиться?
Коль есть на свете то, о чем мечтаю,
Готов я в бездну мрачную спуститься.
Коль где-то ждет меня душа родная,
Готов сквозь скалы тяжкие пробиться.
Коль суждена любовь мне за разлукой,
В разлуке целый век готов томиться.
Пошли, создатель, только луч надежды,
Чтобы с пути несчастному не сбиться.
«Пусть побродит один, не надо ему мешать, – сказал отец Шакиру. – Пусть ветер развеет его горе». Помня эти слова, Шакир не решался лишний раз подойти к Саяку. Но как-то, проходя мимо дома Бекмата, услышал неуверенное треньканье комуза. Став на цыпочки, заглянул за дувал: Саяк играет.
Бекмат (он уже начал работать в школе, преподавал математику), вернувшись домой, усаживался на чарпае и слушал игру Саяка.
– Мой азиз, наверное, ты один из нашего рода будешь настоящим комузистом. Твои пальцы уже привыкают к струнам. Садись ближе ко мне. Кое-чему я смогу тебя научить.
* * *
Как только дикий ячмень, желтея, стал наливаться зерном, люди с рассветом потянулись на холмы: отыскивали там еще мягкие колосья ячменя, собирали их, сушили на солнце, молотили и провеивали на ветру. За день такого труда получали одну-две горстки муки. Для голодных и это немало! Можно сварить целый казан атала[53] или испечь несколько тонких лепешек. Хотя много хлопот, но люди довольны и такой щедростью аллаха.
…Душный, знойный полдень. Шакир и Жамал с серпами на холме, а Саяк, сидя внизу под одинокой арчой, обмолачивает высохшие колоски, ссыпанные в брезентовый мешочек, бьет по нему палкой, не давая себе ни минуты отдыха. И Шакир на холме старается, не хочет отставать от девчонки. А Жамал так проворна в работе! Трудно в такую жару работать. В лицо пышет горячий; как из тандыра[54], воздух. Отирая ладонью пот со лба, Шакир огляделся по сторонам: «Где Жамал? Только что ведь была рядом… А, вот она в траве спряталась».
– Эй, Жамал!
Не отвечает, лежит себе раскинув руки.
– Эх, хорошо бы посидеть сейчас у родника! Да, Жамал? Чего молчишь? – Шакир подошел к ней. – Чего притворяешься? Открой глаза. Вставай! Нельзя валяться на солнцепеке, – он потянул девочку за руку и тут же отпустил.
Рука Жамал безжизненно упала. Шакир вздрогнул, склонился над. Жамал, поднял ее и, обмирая, от страха, понес с холма в тень одинокой арчи, где Саяк выбивал из колосьев зерна.
Хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, Шакир осторожно положил Жамал у ног Саяка. Тот сразу почувствовал неладное, всполошился:
– Жамал! Жамал!.. Что с тобой? – закричал он не своим голосом. Одной рукой обхватив плечи Жамал, Саяк прижал ее к своей груди, ладонью другой придерживал ее голову, взволнованно повторяя: – Жамал! Жамал!.. Шакир, подай воды! Бутылка… там, у ствола.
Шакир стал лить на лицо ей воду. Глаза Жамал открылись.
– Где мы? – спросила чуть слышно.
– Здесь ты, в этом мире… Шакир принес тебя, – Саяк положил голову Жамал себе на колени и ласково гладил ее лицо, волосы. – Жаке, что с тобой?
– Со вчерашнего дня ничего не ела, – призналась Жамал.
– Как же? А утром отдала нам половину лепешки, сказала, что сыта. Почему сама не ела?
– Решила, обойдусь как-нибудь до вечера. Но вот… не выдержала, – Жамал слабо улыбнулась.
– Зачем ты так сделала? – произнес Шакир.
– Просто хотела, чтобы Саяк подкрепился… и ты тоже… Ведь вы мужчины.
…Через месяц в дом Шакира пришел, опираясь на палку, Бекмат. Поздоровавшись, он закурил, потом обратился к отцу Шакира:
– Аксакал, поспел мой ячмень, посеянный ранней весной трактористами. Его надо скосить и обмолотить. Мне это не под силу. Потому и прошу вас, почтенный Рахман, взяться за это дело и разделить зерно среди односельчан.
Обрадованный отец Шакира согласился сразу. Наточил свой серп, позвал двух стариков и двух женщин, и они пошли на дальний адыр[55] убирать ячмень Бекмата.
Несколько дней спустя, собрав в кыштаке ишаков и быков, Рахман вместе с Шакиром и Саяком отправился на только что подготовленный хирман[56]. По хирману были разбросаны снопы ячменя, а посреди его вбит в землю столб.
Отец Шакира укрепил на столбе аркан так, чтобы он мог свободно вращаться. К аркану, ближе к столбу, привязал быков, потом ишаков, а последней привязал к нему свою лошадь и велел мальчикам гнать скот по кругу.
Сначала работа никак не налаживалась: ишаки взбрыкивали, то упирались, то рвались вперед. Но постепенно привыкли шагать по кругу.
