Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)
– Еще теленка? – удивился такой хозяйственной дотошности Маматай. – Посмотри, отец, во что вы с матерью одеты! Спите под дырявым тряпьем. И все оттого, что в мыслях только одно, где бы и как прикупить домашней скотины.
Такой запальчивости и отпора старик не ожидал от обычно смирного Маматая и молчал, не зная, что возразить.
На другой день Каип упросил сына показать ему комбинат. Старик плохо спал ночью, размышлял о прихотливой судьбе своего первенца и уже под утро решил, что следовало бы посмотреть на то, к чему так быстро и крепко привязался сын.
Получив пропуск, Маматай привел отца в ткацкий цех. С улыбкой следил он за вконец ошеломленным отцом. Старый Каип, быстро-быстро что-то шепча себе под нос и с опаской поглядывая на бешено крутящиеся веретена, время от времени обращался к сыну:
– Ух! Если посадить за прялки тысячу бабок, разве бы смогли такую уйму напрясть, сколько одна эта громадина! – И, наклонившись к уху Маматая, хитро: – Ой аллах… Сколько же стоит одна эта штуковина?
Маматай рассмеялся:
– Точно не знаю, отец. Но, думаю, не менее трехсот рублей.
– Охо-хо, – огорченно вздохнул старый Каип, – каждая стоит, как хорошая породистая корова!..
И в его воображении тотчас возникла картина: большое стадо его, Каипа, коров бредет по косогору Ак-Кии.
В это время Маматай старался исправить стоящий без движения станок. Старику понравилось, как ловко, без боязни орудует его Маматай со станком. И тут же с невольной гордостью он подумал: «Как же это сын так быстро научился управляться с ним?» Но вскоре его внимание привлек натяжной ремень станка, и Каип переключился на него.
– Вай-вай, смотри, сынок, какая подходящая кожа для стременных ремней… Ты бы дал мне его…
Каип был несказанно удивлен, что Маматай – небывалое дело! – решительно отказал ему, но промолчал. А Маматай еще больше расстроился…
«И почему отец такой, – переживал он, возвращаясь домой, – почему норовит все тащить в дом? Себе, все себе. Жадные люди – несправедливые».
А на другой день ранним, еще настоянным на прохладе утром старик засобирался домой. Маматай не удерживал. Каип, тщательно уложив свои покупки, на прощание не утерпел и высказал Маматаю свое отцовское слово:
– Ну хорошо, сынок. Вижу, что даром ты свой хлеб не ешь, и, коль, хочется тебе быть здесь, я со всей душой не против. И все же не сердись, но деньги не транжирь, а копи, береги, собирай да храни, как люди хорошие говорят, по дуплам зубов. Нам с тобой надо копить деньги и разводить скотину.
– Да зачем же, отец? – удивился. Маматай.
– Как это зачем? – Глаза отца вынырнули, как мыши из норок, и тут же спрятались. – Вот ведь ты какой неразумный. Что же ты собираешься всю жизнь бобылем коротать? Так и будешь вечно обнимать свои колени? А жениться надумаешь – нужны будут деньги или нет? Вот то-то и оно… Говоришь, рано тебе жениться? Нет, женить тебя – мой первый долг перед шариатом. Или ты хочешь, чтобы я нарушил священные обычаи? Чтобы все, что я ем, оказалось макроо?[6] – И, приняв строгое молчание сына за одобрение, решил довести дело до конца. – Послушай, сынок, – понизил он голос почти до шепота, будто боялся, чтобы кто-нибудь не подслушал его тайну, – я нашел тебе невесту из достойной семьи. У соседа нашего Мурзакарима внучка выросла, можешь мне поверить, не девушка, а загляденье. Да и Мурзакарим недавно сам намекал, что не прочь породниться.
– Отец, что ты говоришь? – взвился Маматай. – Зачем это нужно?
– Перестань, перестань, – заботливо зарокотал голос Каипа. – Знаешь ли ты, что эта семья знатная… Сколько себя помню, они всегда считались самыми богатыми и именитыми в нашем кишлаке. Да только время такое, что стали они нам ровней… А то бы и не глядели, хоть мы и кланялись бы до земли…
Терпению Маматая пришел конец, он давно уже отвык от таких разговоров.
– «Мурзакарим сказал так»… «Велел сделать это»… «Считает, что нужно сделать так, а не иначе», – почти кричал Маматай. – Отец, ты уже седой, ну хотя бы на старости лет сможешь жить, не оглядываясь на других?
Отец, и сын спорили еще долго, до хрипоты. У каждого была своя жизнь – и по этой жизни правда. Так и расстались, убежденный каждый в своей правоте.
* * *
– Маматай! – услышал он вдруг женский голос, который не сразу узнал. И лишь когда в темноте стали вырисовываться очертания приземистой, расплывшейся фигуры, Маматай понял, что это Шайыр.
Подойдя к нему почти вплотную, Шайыр звонко рассмеялась.
– А я и не знала, что ты прекрасно поешь и играешь на комузе[7], – ласково дотронулась она до руки Маматая, зазывно растягивая слова. – Представь себе, пока я слушала тебя, забыла обо всем-всем…
– Нет, я не певец. Так, найдет иногда, – оправдывался он, но похвала была ему приятна.
– Перестань прибедняться, Маматай. Сегодня никто не пел лучше тебя. Зашел бы, а?.. И комуз с собой прихвати, хотя бы для песен зайди… – добавила она с легким упреком.
Они остановились под уличным фонарем. Маматай смущенно посмотрел на нее. С того памятного дня они виделись лишь мельком, на бегу, на комбинате. Маматай, поздоровавшись, тут же отводил глаза, а Шайыр тоже не делала никаких попыток напомнить о себе.
Шайыр приоделась и накрасилась. В неоновом свете уличного, фонаря она показалась Маматаю даже загадочной и красивой. Ее грудной смех, нежный, зовущий запах каких-то хороших духов вызывали у Маматая смутное, далекое, но все же приятное чувство.
Шайыр без умолку нарочито покровительственно болтала:
– Сижу в зале, волнуюсь, как дурочка, за него, думаю, хотя бы один раз взглянул в мою сторону, а он… А он, конечно, совсем забыл обо мне…
Маматай рассмеялся и мягко сказал:
– Ну как я мог кого-то увидеть со сцены?..
– Да, но ты ведь различал тех девушек, что выступали рядом с тобой, – нарочито ревнивым, капризным голосом проговорила Шайыр.
– Господи, мы же исполняли номер!
– Да, конечно, они после концерта, получив свои цветы, разбежались и бросили тебя… Ах ты мой бедный…
Шайыр, заглядывая Маматаю в глаза, теплой, мягкой ладонью ласково провела по щеке, сильная и властная тяга охватила его, и он, забыв обо всем на свете, сжал ее в объятиях.
Шайыр жила одна в небольшой квартире, состоящей из комнаты и крохотной кухни. Но, к удивлению Маматая, дверь им открыла молоденькая девушка лет пятнадцати-шестнадцати, тоненькая и изящная, с множеством блестящих косичек-змеек на голове. Ее звали Зейне. Шайыр тут же объяснила, что Зейне приехала из деревни, чтобы поступить на комбинат, ну вот она и взяла ее к себе пожить.
Пока Шайыр говорила, Маматай огляделся: у окна накрыт стол, правда, небогато, но явно заранее, и он подумал, что, наверное, Шайыр рассчитывала, что приведет его к себе, а может, ждала и кого-то другого. Впрочем, какое его дело, снисходительно решил он.
Вошла с кухни Зейне, не глядя на Маматая, поставила горячий чайник на стол.
– Зейне, – обратилась к ней ласково Шайыр, – тебе ведь рано завтра вставать, так ты ложись на кухне.
Девушка тихо кивнула головой и так же тихо вышла.
Маматаю стало не по себе, он неловко, не зная, куда себя девать, топтался на месте.
Шайыр включила проигрыватель: комнату заполнила чарующая, немного грустная мелодия. Откинувшись на спинку стула, хозяйка дома закрыла глаза, покачивая головой в такт музыке, низким, грудным голосом стала подпевать, казалось совсем забыв о госте.
А Маматай все больше и больше сокрушался: «Ну зачем ты здесь, Маматай? И что подумает эта девчонка? Что, мол, здесь на комбинате все такие, как он и Шайыр…» И тут же сам себя успокоил, мол, что ж тут плохого, зашел выпить чаю.
Шайыр наконец уменьшила звук проигрывателя, погасила верхний свет и включила ночник, медленно стала раздеваться. Увидев, что Маматай застыл, с испугом глядя на нее, Шайыр подошла к нему, и ловким, кошачьим движением прижала его голову к своей груди.
– Что ты, миленький ты мой… теленочек мой, – пылко зашептала она ему в ухо. – Ну кто же ты, если не теленочек? А? Неужели тебе не хочется приласкать твою желанную… Она ведь рядом с тобой… Ждет…
Маматай решительно отвел руки женщины.
– Шайыр, ты что? За дверью ведь девочка!..
– Ну и что же? – недовольно возразила она. – Что же я теперь из-за нее должна в святые записаться?
Подойдя к постели, она вдруг покачнулась и с легким стоном опустилась на кровать.
– Иди ко мне, – нежно выдохнула она.
Маматай готов был провалиться сквозь землю.
– Нет, Шайыр! – твердо сказал он. – Ни к чему все это…
Шайыр медленно поднялась с кровати и, подойдя к нему, со всего размаха ударила его по щеке – раз, еще раз… Опомнившись, он сильно стиснул ее руки, и та по-бабьи громко и отчаянно заплакала. Маматай окончательно растерялся: уйти ли, обидевшись, или, несмотря ни на что, успокоить эту несчастную, одинокую женщину.
Шайыр подняла голову и хрипло сказала:.
– Ты… ты самая последняя из всех… сволочь!.. Изображаешь из себя, что ты ни при чем… У тебя, видите ли, есть гордость, и у меня она есть, слышишь, теленочек ты мой!..
– Шакин, ради бога, скажи, что с тобой? – как можно мягче спросил Маматай, он впервые обратился к ней уменьшительно-ласково, как к ребенку.
– Ненавижу всех, – может быть, от этого еще сильнее разрыдалась Шайыр. – Еще один, такой же, как ты, ходит по земле, будь он проклят!.. Исковеркал мне жизнь…
Злость погасила все другие чувства, и Шайыр, закурив сигарету, замолчала. Маматай, обрадованный тем, что она чуть-чуть успокоилась, все же решил разобраться, в чем причина ее несчастий. Он обнял ее за плечи и потребовал:
– Или рассказывай все толком, или не отпущу…
В какую-то долю секунды Маматай почувствовал, что он теряет равновесие, так сильно Шайыр толкнула его в грудь. Отлетев к стене, он услышал:
– Убирайся, пока не поздно, убирайся!
Рука ее потянулась к пустой бутылке, и Маматай испуганно попятился к двери и выскочил во двор. Уже во дворе он услышал, как за ним захлопнулась дверь и хриплый голос Шайыр с презрением произнес: «Теленок…»
Что же ему делать? Маматай, никогда не встречавший женщин такого крутого нрава, чувствовал свое бессилие и еще долго стоял у дверей, потом медленно направился в общежитие, убитый, одинокий, чувствуя себя совсем зеленым, ничего не смыслящим мальчишкой.
* * *
В один из майских дней среди молодых рабочих в просторном кабинете директора комбината сидел Маматай. Бегло просмотрев список, директор Темир Беделбаев, пожилой, седой человек, в очках с толстыми линзами, поднял от бумаги плоское костлявое лицо и окинул внимательным взглядом присутствующих, потом густым, тяжелым басом медленно проговорил с назидательной интонацией пожилого и уже уставшего от дум человека:
– Джигиты, мы вместе с нашими комсомольцами тщательно отобрали пятьдесят молодых людей. Вот список, – он чуть-чуть приподнял листок. – В чем цель? Нам нужно пополнить технические кадры. С этим заданием мы и отправим их, то есть вас, друзья, в Ташкент на шестимесячные курсы поммастеров. Потом половина вернется, а остальные останутся на стажировке. Понятно, джигиты? – Директор воспрянул духом. – Вернетесь сюда уже специалистами. Как смотрите на это, согласны ли?
– Согласны! – шумно откликнулись джигиты.
Просторный кабинет директора сразу наполнился возбужденным шушуканьем. А сидящий у самой двери хрупкий подросток робко спросил:
– А почему среди нас нет девушек?
– Джигиты, – опять бодро произнес Беделбаев, сдвигая очки почти на кончик носа, – девушки уже стажировались как прядильщицы. Вы будете работать на тяжелых станках, а это мужское дело.
– Понятно, но жаль, – разочарованно протянул тщедушный паренек, – скучновато будет там.
Директор широко и доброжелательно улыбнулся, да и на маленьком, как у ребенка, личике Черикпаева юркнула быстрая улыбка.
– Не огорчайся. Там есть и наши девушки на стажировке.
Ребята возбужденно зашевелились, заплескался смех.
– У меня есть вопрос, – Маматай поднялся с места. – Я еду на курсы. Это моя мечта. Но мне еще хочется поступить в институт в Ташкенте, заочно. Как вы на это смотрите?
Директор повернулся к главному инженеру, мол, давай отвечай, и тот, не спугнув с лица улыбки, ответил Маматаю:
– Конечно, одобряем. Дадим отпуск. А не сдашь – вернешься на курсы. Понятно?
– Поможем, – поддержал директор, – будет учиться за счет комбината.
* * *
Слова главного инженера окрылили Маматая, и он все эти дни с радостью готовился к отъезду, но что-то все же не давало покоя, будоражило душу, а связана была его душевная неустроенность со странным поведением Шайыр. За день до отъезда решился он зайти к ней попрощаться.
– Не выгонишь, как в тот раз? – робко переступил порог ее дома Маматай.
Шайыр долго и изучающе смотрела в упор на гостя.
– Теленок… – медленно и задумчиво наконец протянула она.
– Как-никак, а живое слово. – Маматай искренне обрадовался и такому приему.
Они сидели друг против друга за столом, и от выпитого вина лицо у Шайыр разрумянилось и в глазах появилась детская беспомощность.
– Шакин, – тихо сказал Маматай, – я уезжаю на полгода в Ташкент. На курсы. Вот пришел попрощаться.
Шайыр ничего не ответила, только одобрительно кивнула головой.
– Шакин, – опять тихо и робко попросил Маматай, – ей-богу, в тот раз я ничего не понял, о ком это ты говорила и что он тебе такого сделал?
Она почему-то глубоко вздохнула, плечи у нее опустились: ей не хотелось, чтобы прошлое снова возвращалось к ней.
– Мне было тогда семнадцать лет, – тихо, с трудом начала говорить Шайыр, – и я его полюбила, словно на меня нашло затмение. Ничего от него я не скрывала, ни сердца, ни чувства, потому что я верила ему. Но он меня бросил, подло, воровато. А я осталась, что страшнее всего, в положении… Мой отец, очень религиозный, фанатичный человек, сразу вынес свой суровый приговор: «Род наш гордый, мы никогда не склоняли ни перед кем головы. А ты осрамила нас. Как теперь смотреть в глаза людям? Нет, я спасу честь рода. Я готов пожертвовать тобой… Вот так!» Больше трех месяцев держали меня в глухом сарае, как узницу, представляешь? Родила я зимой в нетопленой конюшне, и у меня тут же отобрали ребенка. – Шайыр с всхлипом втянула полной грудью воздух и осторожно выпустила его – это она боялась разбудить свои страшные думы.
Маматай сидел, боясь шелохнуться. Все, что рассказывала Шайыр, было диким, не верилось, что в наши дни может быть такое. А Шайыр, вся во власти прошлого, молчала, расширившимися от страдания зрачками глядя куда-то вдаль.
– Я не умерла, – встряхнув головой, продолжала она свой рассказ, – и не хотела умереть… ночью ушла из дому. Это был последний день войны: голод, трудности… Ох и намыкалась я, но надо было держаться. Помогли добрые люди, и я поступила на швейную фабрику… Прошли годы, постепенно все наладилось у меня, и я даже вышла замуж за инвалида войны, но рожать я уже не могла, а он хотел детей, вот мы по-доброму и развелись… Так и живу соломенной вдовой, вольной птицей, сама по себе. А ты, видать, осуждаешь за это, хочешь причислить меня к плохим, а себя – к хорошим… Не правда ли?
– Нет-нет, Шакин, не так! – торопливо запротестовал Маматай.
– Но, – резко и гневно произнесла Шайыр, – я не позволю унижать себя, пока на плечах вот эта голова, – Шайыр указательным пальцем ткнула себя в висок и, вытянув вперед обе ладони, продолжала: – На работе я на хорошем счету, понимаешь? Не сомневаешься?
– Нет, Шакин, нет, – беспомощно повторял Маматай.
– Правда, я в конторе прозябаю. На стане и я могу работать. Но пока нельзя – на то есть серьезные причины, и покоя нет…
На глазах Шайыр проступили слезы отчаяния и поздней горечи. Сердце Маматая сжала острая, безысходная жалость от этих гневных воспоминаний женщины. Потом они долго сидели молча, и Маматай решился наконец спросить:
– А где все-таки этот человек, которого ты так и не захотела назвать?
– Где? На земле, – с насмешкой, обращенной к себе, отозвалась Шайыр.
– Это не ответ, Шайыр, – с тихой обидой заметил Маматай.
Шайыр громко и почти весело рассмеялась.
«Что за человек? Да как она может смеяться?» – удивленно подумал Маматай.
– Здесь он, – продолжая еще смеяться, сказала Шайыр. – И живет он, доложу я тебе, лучше тебя и меня.
– Ты его видишь?
– А то как же! Каждый день. Наверно, я его еще люблю, иначе давно бы отомстила. – Шайыр замолчала, видно, воспоминания совсем выбили ее из колеи. Наконец она вздохнула: – Если кого любишь, а он постыдно, как трус, уйдет от тебя, чувствуешь себя бессильной, но готовой на все.
– Брось, Шайыр! – гость резко взмахнул рукой.
– Да я просто так. На это есть причины…
Видимо, какая-то тайна угнетала Шайыр. Но чем мог он ей помочь? Он только беспомощно повторял:
– Ты покажи мне этого человека. Покажи, а?
Еще громче смеялась Шайыр. Казалось, смех переполнил ее всю, и ей во что бы то ни стало нужно освободиться от него.
– Ты с ним видишься чуть ли не каждый день! Да-да!
– Я? Разве? – еще больше растерялся Маматай.
Но Шайыр тут же спохватилась:
– Да ладно. Я шучу… Понимаешь?
Еще долго они сидели друг против друга. Откровенность всегда сближает, но Шайыр больше ничего не сказала.
Утром у главных ворот комбината собралось множество провожающих: Мусабек, Кукарев, Халида, Хакимбай – всех не перечтешь. Глаза Маматая как будто искали кого-то, но он и сам не знал кого – просто было ощущение, что и его кто-то должен прийти проводить. Но с ним все время заговаривал Хакимбай, он на ухо Маматаю успел даже шепнуть какую-то шутку, но Маматай не обратил на нее внимания.
Автобус тронулся, и только тут Маматай заметил стоявшую в стороне от всех Бабюшай. Она через силу улыбалась и кому-то махала рукой. У Маматая неосознанно возникла мысль, что не хватало ему, может быть, именно этого прощального взгляда и робкого взмаха руки… Но грусть расставания быстро рассеялась, уступив место новым заманчиво-неизведанным впечатлениям.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПЕРЕПУТЬЯ
I
Прошли годы…
Маматай Каипов с волнением оглядел до неузнаваемости изменившиеся окрестности комбината. Внизу, в лощине, раскинулась огромная строительная площадка. Высокие окна почти готовых серых железобетонных корпусов ослепительно блестели под немилосердно жарким южным солнцем. Взметенные в белое летнее небо, кирпичные тумбы ТЭЦ плавно выкуривали кольца дыма. Маматай давно знал, что там, внизу, достраиваются корпуса второй очереди. Отсюда, с холма, хорошо было видно, как деловито снуют человеческие фигурка, медленно и важно передвигаются, краны, то тут, то там вспыхивают снопом искры электросварки. Идет работа…
Маматай любил эту неугомонность. Этот ритм работы его нисколько не утомлял, ни вечерняя, ни ночная смена. Наоборот, как казалось, ему, привычка к строгому распределению своего времени помогла ему получить диплом инженера-технолога. Легко ли ему было? Маматай усмехнулся. Он вспомнил, сколько сомнений и трудностей пришлось ему преодолеть. С той поры, как он уезжал отсюда на курсы в Ташкент, прошло уже пять лет. Все изменилось.
Изменился и сам Маматай.
Кукарев, его учитель и наставник, вот уже два года, как парторг комбината. Маматай никогда не забудет первые свои шаги, робкие надежды, метания. Кукарев сыграл тогда в его жизни немалую роль.
Маматай смущенно остановился в дверях парткома. Да, Кукарев сдал, очень сдал: под пиджаком еще острее выпирали лопатки, осунулось, как-то посерело лицо.
Иван Васильевич поднялся навстречу желанному гостю с открытой и доброй улыбкой и, чуть прихрамывая и опираясь на трость, уверенно шагнул к Маматаю. Он отечески обнял его, в глазах засветилась радость.
– Молодец, вот ты и стал инженером. Будущее всегда благожелательно к молодым, – ласково похлопал он Маматая по спине и торопливо добавил: – Вот и сын у меня тоже стал инженером.
– По какой специальности? – заинтересовался Маматай.
– У нас в роду все текстильщики – потомственная специальность. Он в Москве учился.
– О-о, хорошо! Сюда распределят? – торопился с расспросами Маматай.
– Кто знает, – Кукарев пожал худыми, острыми плечами, – Россия велика.
О том, что Алтынбек Саяков стал главным инженером комбината, Маматай узнал от него самого еще в бытность своей ташкентской жизни. Он натолкнулся на него случайно, когда тот, возвращаясь с курорта, проездом, как сказал он, остановился в городе. И был он не один, а с Бурмой Черикпаевой, как всегда, тихой и приветливо улыбающейся. Тогда-то и поведал ему Алтынбек о переводе с повышением Черикпаева, о своем новом назначении, а заодно и о предстоящей их свадьбе с Бурмой. Как сложились их дальнейшие отношения, сейчас Маматай не знает, да не очень-то и интересуется этим.
Только Насипу Каримовну застал Маматай на старом месте, где она продолжала свое любимое дело классификатора. Да и она, как тут же стало известно Маматаю, задумала менять свое место. Прежде чем поделиться с Маматаем своими планами, Насипа Каримовна осторожно поверх очков осмотрелась вокруг – как бы кто не подслушал, а потом понизила голос до шепота:
– Кукарев уговаривает, мол, есть опыт работы в фабкоме… Самой мне не хочется уходить, ведь всю жизнь здесь, да и боязно: придут молодые, неопытные – им-то что?
– Пять лет нас учат, а вы не хотите верить в нас, бедолаг молодых, – пошутил Маматай.
– Ой, аллах, – неожиданно засмеялась Насипа Каримовна, – и тебя я, оказывается, задела.
А о Хакимбае Пулатове Маматаю сказали, что тот вот уже два года, как работает на новой отделочной фабрике начальником механических мастерских. Значит, попал наконец Хакимбай в свою стихию. И в самом деле, вся сложная техника отечественных машин и даже самые редкие зарубежные марки были сосредоточены на его участке.
Самого Пулатова Маматай встретил совсем случайно на улице. Хакимбай шагал рядом с пышноволосой Халидой Хусаиновой. Халида приветливо, как давнему другу, улыбнулась Маматаю, на щеках ее ярко горел румянец довольства и веселья.
– Пойдем ко мне! – почти закричал обрадованный Хакимбек, не отпуская Маматаевых рук. – К нам идем. Есть о чем поговорить. И жена тебе, как видишь, рада. Идем. Все новости выложу…
Маматай, конечно, пообещал зайти. Сейчас же он очень торопился к своему другу Мусабеку.
– Он в нашем цеху, – сообщил о Мусабеке Пулатов. – В токари мечтает податься. Вот я и забрал его к себе в механический.
– Дельно поступил, – похвалил Маматай. – А то мог бы удрать обратно в деревню, ведь половина его души всегда была там.
Маматай сегодня впервые переступил порог первого цеха. И с правой, и с левой стороны длинного зала стояли новые, последних марок машины, тянулось длинное суровье с такой быстротой, что движения было совсем не заметно. Пройдя через первую машину, пропитавшись химической жидкостью, отмывалось суровье от клея, и уже в следующей оно прополаскивалось в перекиси водорода, приобретало белый-пребелый цвет. Потом утюжка, окраска, нанесение рисунка – и материал готов, хоть тут же в магазин. От волокна до ткани – полкилометра пути.
Каипов торопливо шагал по длинному пролету, успевая все заметить на ходу. Машины были ему знакомы еще по ташкентской практике. Только люди, стоявшие у станов, были ему незнакомы. Они не обратили никакого внимания на молодого инженера.
В цехе по-прежнему царил мощный гул от работающих моторов и сильной вентиляции.
Чуть ли не в самом конце зала нашел он своего друга Мусабека, приземистого, с вздернутым носом, загорелого паренька, увлеченно склонившегося над станом. Маматай тихо подошел к нему и остановился. Сквозь неукротимый гул фрезерных станков трудно было расслышать шаги Маматая. Мусабек работал ловко и старательно, не отвлекаясь ни на минуту. Кусок металла в его руках, коснувшись «лезвия» станка, как мягкая древесина, отбрасывая маленькие спирали стружек, постепенно обретал форму. Натруженные большие руки Мусабека ловко держали деталь, то и дело легко переворачивая ее.
Маматай легко ладонью коснулся плеча друга. Тот сразу оглянулся, остановил станок, как всегда, широко улыбнулся и, смешно наморщив нос, обнял Маматая.
– Ты вот, друг, вернулся инженером. А я тоже не сидел сложа руки, как видишь. Моя цель – освоить в совершенстве фрезерный станок, – Мусабек задумался на мгновение. – Мое дело по душе мне, и, сам знаешь, оно – нужное…
– Ты молодчина, Мусабек.
* * *
Бригада Пармана прославилась на комбинате как одна из передовых, а его портрет давно уже красовался на доске Почета. С ним самим Маматай встретился на второй день своего приезда. Руки у него были в солидоле, и он вместо приветствия подтолкнул Маматая в бок локтем, мол, держись! И как ни в чем не бывало продолжал свою работу.
В цехе все кипело. Тысячи ткацких станков, жестко стуча, работали бесперебойно. Казалось, вот-вот сорвутся они с места и с гулом пронесутся куда-то вдаль, как экспрессы.
Бабюшай, Чинара и Анара, как и прежде, работали в бригаде Пармана. Но теперь они уже были не ученицами, а самостоятельными ткачихами. А Бабюшай – даже одной из первых многостаночниц.
Маматаю бросилось в глаза, что пухловатое, почти детское личико Бабюшай теперь вытянулось, щеки впали, отчего лицо стало благородно удлиненным, придав чертам зрелость и красоту. И фигура лишилась девичьей неопределенности. Стройная и гибкая Бабюшай – вот тебе и булка!
Девушки посматривали удивленно на Маматая, лукаво перемигивались и что-то говорили друг другу, но в шуме машин до Маматая не доносились их слова. И Бабюшай, деловито колдуя над четырехрядными станками, покачала головой, давая понять, что станки нельзя оставить и что обязательно надо поговорить в перерыве или после работы.
Маматай понимающе кивнул и направился дальше, ему передалось хорошее рабочее настроение девушек. А чуть позже он увидел одну из них в столовой.
– Чинара, – слегка волнуясь, позвал Маматай, исподтишка разглядывая сидящую с задумчиво-мечтательным видом девушку, – мне много раз попадались, в газете твои стихи. Они совсем не похожи на те давние выкрики с эстрады. В них думы о жизни, о себе, о друзьях.
Маленькие пристальные глаза Чинары проницательно смотрели на Маматая, было видно, что похвала ее застала врасплох и обрадовала.
– Знаешь, Чинара, – Маматай остановился, пытаясь найти подходящее слово, веское и в то же время искреннее, – в них столько чувства, нежности. Сразу видно сердце женщины.
– Я тебе верю, – сказала тихо Чинара, отводя взгляд к окну, за которым безгранично простиралась зеленая долина.
Вечером он очень долго не мог заснуть. Первые, такие яркие впечатления о комбинате, который все эти годы был в его мечтах, мыслях; задушевные разговоры с друзьями порождали новые радостные надежды. И, как всегда, в такие минуты Маматая потянуло к дневнику: в последние годы у него появился этот надежный и терпеливый друг.
«Наконец я опять на своем комбинате, – записал он размашистыми, торопливыми буквами. – Рад ли я? Конечно! Как мчится время! Все неузнаваемо изменилось. Приметы завтрашнего дня здесь во всем. Будущее неумолимо рвется в явь. Какое место в нем уготовано мне?..»
* * *
С того дня, как Маматай был назначен сменным мастером, первое наставление он получил от старшего мастера и парторга цеха Жапара Суранчиева, всегда с выбритыми до блеска головой и щеками. Как-то он остановился возле рабочего места Маматая. «Собирается с мыслями. Ну о чем на сей раз он будет говорить? – с добродушной иронией думал Маматай. – Наверно, изречет, мол, честно трудись, сынок!» Но Жапар начал совсем о другом.
– Конечно, сменный мастер – это ответственно! – Жапар говорил тихо и монотонно, но была в этом особая задушевность. – Но ты не только инженер, а еще и администратор. Понимаешь? Вся забота о цехе – гигиене, технике безопасности – в первую очередь на тебе. Но главное – ты теперь воспитатель людей.
Жапар на миг остановился, передохнул, искоса поглядел на Маматая. А тот не отрывал внимательных глаз от строгого лица своего парторга.
– Да, да, – решительно подтвердил Жапар, как будто Маматай сомневался в чем-то, – найти каждому дело по сердцу, расставить людей так, чтобы работа шла бесперебойно. Это, конечно, дело трудное. Но душа человека, его настроение передаются и станку. Ты должен уметь создавать хорошее настроение: сознательного отношения к работе без любви к ней не бывает. Особенно это нужно новичкам… Они, как говорится, еще не проклюнулись из скорлупы, и неизвестно, что из них выйдет: петух или курочка! И здесь роль сменного мастера – решающая. Это говорю с тобой не я, а мой опыт сорока лет работы на комбинате.
Так просто и со значением закончился разговор старого и молодого мастера.
* * *
Шло очередное заседание по поводу невыполнения сменной нормы и случаев пьянства на рабочем месте. Сутуловатый, с широкими сильными плечами, Колдош вошел нарочито медленно, вразвалку, ленивыми шагами прошествовал на самое видное место и с неуклюжей небрежностью, мол, нате вам, бросился в кресло, вольготно откинулся на мягкую спинку, забросил ногу на ногу. Он обвел презрительным взглядом присутствующих и хмыкнул. Такое нахальство провинившегося Колдоша подняло в душе Маматая волну раздражения. А Колдош между тем широким жестом чиркнул спичкой и закурил сигарету.
Чинара, по-прежнему секретарь цехового комитета, безнадежно смотрела на него и сдержанно, чуть-чуть побледнев от гнева, произнесла:
– Колдош, не видишь, что ли: идет заседание. Не мог ли ты оставить свое курение? Сделай всем одолжение.
– Ну что тебе? – Колдош усмешливо подмигнул ей. – Мое курение останавливает, что ли, заседание? Или поперхнетесь? Не слабогрудые. Лучше прикрой свои колени… Хе-хе-хе…
Колдош рассмеялся своим шуткам звонко и от души, наслаждаясь растерянностью Темирбаевой.
– Но все же должен быть порядок! – жестко сказал Маматай.
– Если все такие нежные, то я махну, пожалуй, отсюда. – Колдош резко подскочил с кресла и невозмутимо направился к двери, не обращая ни на кого внимания.
Все понуро молчали.
– Вот так он поступает не первый раз, – с досадой махнула рукой Бабюшай. – Распустился.
– Зачем удерживаем его, зачем умоляем, не знаю, – вспылила Анара. – Сколько раз я предлагала исключить его из комсомола. Миндальничаете с ним – вот вам и результат!..
– Мы сами виноваты, мол, Колдош отчаянный, – возмущенно сказала Чинара, – мол, исключим, потом расхлебывай, не дадут прохода его дружки. Вот и трусим перед ним. Ладно уж мы, девчата…
Колдош вернулся, с треском, закрыл дверь и, наследив кирзовыми сапогами по всему кабинету, собрался опять усесться поудобней в облюбованное им кресло у окна.
– Ну-ка погоди, – резко окликнул его Маматай. – Рассматривается твое персональное дело. Отвечать будешь стоя. Таков порядок.
Колдош, совсем не ожидавший натиска, круто повернул в его сторону голову на короткой шее, затем подошел к нему и ехидно спросил:
– А кто ты такой?
