Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)
И он терпел. Терпел и то, что его Алима глядит на Саяка так, словно не Жокен ее отец, а этот одинокий, никому не нужный слепой. Правда, несколько раз, когда Саяка не было дома, он нещадно бил дочку, требуя, чтоб держалась от слепого подальше: «Можешь чай принести ему, и все». Но вместе с тем Жокен понимал, что это его требование невыполнимо, пока Саяк живет здесь, он нуждается в каком-то уходе. И Жокену представлялось меньшим злом, что этим вынуждена заниматься дочь, а не Жамал, ставшая после его ссоры с Саяком какой-то неулыбчивой, молчаливой, будто в доме у них траур.
Ко всему прочему, Саяк купил радиолу и стал слушать такую музыку, от которой Жокен готов был выть. Особенно раздражала его Героическая симфония Бетховена. С первых же аккордов у Жокена возникало чувство, что его чуть не насильно тянут в какой-то иной, совершенно ненужный ему, чуждый мир. Когда Саяк был в своей комнате один и ставил эту пластинку, Жокен сразу же включал телевизор на полный звук и тем вынуждал слепого выключить радиолу. Но когда к Саяку заходили парторг лесхоза с женой или местные учителя, Жокен, чтоб его не посчитали человеком отсталым и темным, не решался заглушать Бетховена, приходилось, стиснув зубы, слушать.
* * *
Близилась полночь, а Жамал все не ложилась спать. Уходя на работу, Жокен сказал, что обязательно вернется. А раз так, она должна ждать мужа хоть до утра, должна встретить его. И хотя часто он возвращается пьяным, она за это его не осуждает: хорошая женщина не вмешивается в мужские дела.
Услышав шаги во дворе, Жамал повернулась к трюмо, пытливо вгляделась в свое отражение, легким движением поправила косынку. Тут раздался стук в дверь.
– Кто это? – вскрикнула Жамал. Она подбежала к двери и чуть не лицом к лицу столкнулась с Саяком.
– Это ты, Саяк?
– Как видишь, я.
«Странно, – подумала она. – За весь год, что он живет у нас, никогда даже не задерживался возле этой двери, проходил прямо в свою комнату. А вот сейчас, в полночь…»
– Что случилось, Саяк? – спросила Жамал удивленно.
– Ничего особенного, ты не беспокойся… Жокен дома? Не приходил? Позволь, Жамал, подождать его здесь: у меня нет ключа от своей комнаты.
– Пожалуйста, Саяк. Я сама беспокоюсь, не случилось ли что с Жокеном, обещал к вечеру приехать, а уже ночь скоро.
Саяк шагнул к дивану, нащупал его спинку и сел.
Жамал повернулась к сверкающему хрусталем серванту, стала протирать и переставлять вазы, рюмки, салатницы. Этим она занималась, для того чтобы убить время, и до появления Саяка, а теперь – для того чтобы успокоить себя. Она догадывалась, что пришел Саяк неспроста, и тревога медленно закрадывалась к ней в душу.
– Он обещал тебе сегодня прийти? – рассеянно спросила Жамал.
– Нет, – нехотя отозвался слепой, – но я немного подожду его здесь, а если не появится, пошлю к нему на участок кого-нибудь.
После того ночного разговора, когда она нагрубила Саяку, унизив себя из-за денег, Жамал стала стесняться и даже бояться его и потому не решилась спросить, зачем так срочно нужен ему Жокен.
…Сегодня утром, когда Саяк пришел на работу, Ахматбек сказал ему: «Звонили из обкома. Завтра тебе надо ехать в город. Захвати все свои документы. В одиннадцать часов утра тебя примет секретарь обкома».
Саяк вспомнил разговор, состоявшийся месяц тому назад в школьном отделе обкома. Тогда пожилой завотделом сказал, что областному Обществу слепых и глухонемых очень нужен специалист, владеющий точечным письмом.
– В нашем городе есть учебно-производственное предприятие, при нем школа, где обучаются слепые и глухонемые дети. К сожалению, учителей, знающих точечное письмо, не хватает. К нашему счастью, вы, товарищ Акматов, как мы узнали недавно, специалист в этом деле. Вот и решили предложить вам работу в областном Обществе слепых и глухонемых. Вы будете занимать там один из руководящих постов и учить детей. Мы вас обеспечим персональной машиной и шофером, одновременно он будет вашим опекуном. Думаю, вы понимаете значение этого дела. Мы ждем вашего согласия.
Саяк задумался на минуту и нерешительно пожал плечами:
– Я же не педагог.
– Подумайте, товарищ Акматов Вы наверняка справитесь с такой работой. Подумайте о детях, которые ждут вас…
Несколько дней спустя Ахматбеку Примбердиеву на областном партийном активе сообщили во время заседания, чтобы он зашел к секретарю обкома. Поинтересовавшись положением дел в лесхозе, секретарь заговорил о Саяке. Ахматбек отвечал на его вопросы подробно, характеризуя Саяка как делового, эрудированного работника. В заключение сказал:
– Раньше я и не представлял себе, что слепой человек может делать для людей так много.
– Товарищ Примбердиев, вы с ним, чувствую, стали друзьями. Не потому ли вы видите, как сквозь увеличительное стекло, его положительные качества?
Ахматбек смутился, но ответил твердо:
– Во всяком случае, я вижу его таким.
По лицу секретаря обкома скользнула улыбка:
– С вашим юристом Акматовым я тоже встречался. Меня заинтересовали его беседы с работниками лесхоза и колхозниками. Этот слепой человек произвел на меня глубокое впечатление. Могу сказать, что мое мнение об Акматове совпадает с вашим. Мы хотим его взять сюда и поручить ему самостоятельный участок.
– Да, я слышал, его приглашали в школьный отдел обкома, спрашивали, согласен ли он учить слепых детей.
– Не только это, думаем доверить ему крупное учебно-производственное предприятие, где трудятся в основном инвалиды.
…– Не хочется расставаться с тобой, Саяк, но и уговаривать тебя остаться у нас я не вправе, – сказал Ахматбек. – Тебе, судя по всему, предложат руководящую работу на большом предприятии, где работают здоровые люди и инвалиды. При твоей энергии, образованности, настойчивости ты для них, конечно, многое можешь сделать.
Разговор этот взволновал Саяка. Ему казалось, что если он уедет отсюда, то навсегда лишится самого дорогого – того, чего не сможет найти нигде. И предстоящая жизнь в городе, какую бы должность он там ни занимал, невольно представлялась безысходной, никчемной, холодной. Он не знал, что ему делать, что сказать завтра секретарю обкома.
Почти год он здесь, привык к этим людям, к своей работе, к чистому воздуху, к многозвучной таинственной жизни леса, к милой, так привязавшейся к нему Алиме, к Жамал, пусть она и проходит мимо него, не говоря ни одного теплого слова… Грустно подумать, что вместо этого с утра до вечера он будет слушать шарканье шин по асфальту и нескончаемые шаги неведомых ему людей.
Эти грустные и дорогие сердцу Саяка думы прервали донесшиеся из коридора тяжелые шаги Жокена. До этого сородича еще вчера дошел слух, что Саяку предлагают ответственный пост в областном центре.
…Всю ночь Жокен не мог заснуть, его мучила зависть. Ему отчетливо представлялось, как в белоснежной рубашке, в отутюженном костюме, плечистый, спокойный Саяк сидит в большом кожаном кресле в просторном кабинете секретаря обкома. То вдруг ему начинало мерещиться, что никакой там не Саяк, а сам он, Жокен, сидит в этом кресле. Худощавый, с седыми усами секретарь обкома разговаривает с ним приветливо, широко улыбается.
– Товарищ Жокен Капарович, – говорит он, – вам доверяем большое лесное хозяйство и судьбы многих людей. Прежде чем пригласить вас, долго мы искали подходящую кандидатуру. В нашем списке были десятки фамилий, но выбор пал на вас. Мы вас знаем как прекрасного хозяйственника, энергичного, знающего человека, талантливого организатора, и мы желаем вам больших успехов на новом посту… – Секретарь обеими руками пожимает руку Жокена, и Жокен, чтобы подчеркнуть свою искреннюю преданность ему, крепко прижимает его к груди.
– Жокен! Что с тобой? Сломаешь мне ребра, – испуганно закричала Жамал, стараясь высвободиться из тяжелых объятий Жокена.
Попав в неловкое положение, Жокен оттолкнул Жамал от себя, повернулся спиной к ней и выругал ее за то, что не умеет ответить на ласку мужа.
Утром Жокен встал с головной болью, уехал на свой участок. Но там ему не сиделось. В полдень явился в контору повидаться с Саяком и узнать у него обо всем подробно.
Он ворвался в кабинет Саяка и заговорил так громко, будто перед ним сидел глухой:
– Ах, родич, родич, скрываешь, значит, от меня?
– Что я скрываю?
– Что берут тебя в город на большую работу. Не вчера ведь это решили… Да, слепые живут, никому не доверяя.
Так Жокен давно с ним не разговаривал. «Выходит, после той истории с тремя тысячами он стал побаиваться меня, потому и держал себя в рамках, а теперь считает: можно говорить все, что вздумается», – сразу догадался Саяк, неплохо знавший его.
– Ну, так когда провожать тебя будем? – нетерпеливо спросил Жокен.
В его голосе Саяк почувствовал и радость – дескать, наконец-то избавлюсь от тебя – и вместе с тем зависть.
– Куда?
– В город. Загордишься там и на порог нас не пустишь.
– Никуда я переходить пока не собираюсь. Мне и здесь хорошо.
– Ну, не ври! От высокого поста не отказываются. Говорят, тебя пригласил на прием секретарь обкома.
– Завтра утром побеседую с ним, послушаю, о чем будет говорить, потом выскажу свои соображения, как в тот раз.
– Что? – с удивлением спросил Жокен. – И раньше ты был у него в кабинете?
– Да… – спокойно, как об обычном деле, сказал Саяк и, найдя на краю стола пепельницу, вдавил в нее окурок.
Их разговор прервал телефонный звонок. Звонил председатель соседнего колхоза Сапарбек, советовался, как помочь своему односельчанину, шоферу. Тот подрался с кем-то на железнодорожной станции и теперь ожидает суда. «Ни в чем он не виноват, – кричал Сапарбек. – Помоги, дорогой Саяк Акматович!»
Пока Саяк подробно расспрашивал о всех обстоятельствах дела, Жокен обшаривал взглядом кабинет, сам еще не зная, что сделает через минуту, но желая найти что-то такое, что помогло бы ему разрушить эту оскорбительную для него уверенность Саяка в себе. Вдруг он заметил связку ключей, лежавшую на столе перед Саяком. Жокен протянул руку, осторожно, чтобы не зазвенели, поднял ключи и сунул их в карман.
Саяк положил трубку на рычаг, ощупал выпуклые цифры своих часов и повернулся к Жокену:
– Давай, Жокен, закончим наш разговор. Мне нужно зайти к директору.
Саяк до позднего вечера обшаривал стеллажи и ящики стола, ползал по кабинету, разыскивая свои ключи, среди которых был ключ от небольшого сейфа, где находились все его личные документы. Их необходимо – об этом предупредил Ахматбек – взять с собой в город. Саяк нервничал, ругал себя за рассеянность. Тщетно пытался вспомнить, куда положил ключи. И только поздно вечером, в сотый раз припоминая во всех подробностях события минувшего дня, вдруг догадался, что ключи унес Жокен. Он вспомнил, как неестественно бодро, с откровенной усмешкой прощался тот с ним, – вот так же неестественно звучал голос Жокена давным-давно, когда он уходил, унося попавшего в силок Саяка горную куропатку.
…Жамал рассеянно расставляла на полках серванта хрустальные рюмки. Вдруг рюмка выпала из ее рук, со звоном разбилась.
– Ай! – воскликнула Жамал.
– Что у тебя там разбилось? – холодно спросил Саяк.
– Рюмка.
– Русские говорят: рюмки разбиваются к счастью.
– Нет, это хрустальная, дорогая. – И, заметив презрительную улыбку Саяка, быстро добавила: – Мне ее не жалко, если в самом деле к счастью.
Саяк ничего не ответил.
В раскрытое окно дышала свежая весенняя ночь, и где-то совсем рядом среди вспученных рвущихся почек старого орехового дерева пел соловей.
Жамал села на диван в стороне от Саяка.
– Уже полночь. Все спят. Конечно, спит где-то и Жокен. – Саяк повернул лицо к Жамал: – Завтра, чуть свет мы с Аскаром едем в город, и до этого я обязательно должен найти Жокена. Если ты знаешь, где он, скажи, Жамал.
– Нет, не знаю.
– Какая ты несчастная женщина!
– Что ты говоришь, Саяк?
– Я говорю, что ты глубоко несчастная женщина.
– В чем же мое несчастье, Саяк? – голос Жамал дрогнул.
– Я чувствую его в каждом твоем слове… Ты вот сказала, что не знаешь, где Жокен. Ты прекрасно знаешь, что твой муж остался ночевать у второй жены. И ты кривишь душой – вот твое несчастье. – Саяк поднялся, подошел к окну: – Жамал, мне надо позвонить по телефону.
– Звони.
Он нашарил на стене аппарат, снял трубку, набрал номер.
– Аскар, прости, что разбудил тебя. Нужные мне документы в сейфе, а ключи от сейфа у Жокена Капарова. Унес у меня со стола. Кроме него, ко мне никто не заходил. Нет, не бери… Пусть сам привезет. Сейчас едешь? На участок к нему не сворачивай, скачи прямо в Верхний кыштак. Найдешь его в доме у вдовы Кадичи.
Саяк положил трубку.
– Какой ты жестокий, – прошептала Жамал, всхлипывая. – Ты меня никогда не любил.
– Это ты меня никогда не любила… Чего ты плачешь? Твои слезы пустые. Ты льешь их даже из-за денег. Твой плач раздражает меня, – Саяк направился к двери.
– Не уходи! Ты ничего не знаешь! Я расскажу…
– Твои слова еще хуже слез.
– Пусть так. Но ты послушай. Моей Алиме уже десять лет, а я бесплодна. Беременна была, а он пьяный пришел, избил меня… Что делать? Сын нужен. Наследник. Я разрешила ему жениться на Кадиче… И другая причина была. В эти годы, когда мы жили, мечтая о сыне, упал с дерева и насмерть разбился близкий сородич Жокена. Осталась жена молодая с дочкой на руках. Много денег осталось и много скота. Кто-то должен был присмотреть за этим хозяйством, а то могла вдова забрать все это состояние и уйти к родителям. Этого Жокен не хотел. Правду сказать, и я тоже. По обычаю он мог жениться на ней. Закон, конечно, не разрешает, а тайком…
– Хватит, Жамал! Мне и так все понятно. Я знал тебя, когда ты была голодной, в единственном платьице, но свободной. Жокен украл твою свободу, как сегодня у меня ключи. Наша власть дает женщине равные права с мужчиной. Но для чего такой рабыне, как ты, права!
* * *
После отъезда Саяка какое-то тягучее безразличие овладело Жамал ко всему, что совсем еще недавно казалось ей важным и нужным… И не то чтобы вдруг развеялись ее мечты о кирпичном восьмикомнатном доме, который они с Жокеном построят в родном кыштаке, о черной «Волге», на которой она будет приезжать к матери, провожаемая завистливыми взглядами односельчан. Нет, видения эти порой возникали и теперь, но не приносили ей ни радости, ни душевного спокойствия. Ей даже казалось, что на «Волге» едет не она, а какая-то невесть откуда взявшаяся женщина, тщетно старавшаяся доказать слепому Саяку, что она и есть Жамал. Но он не желал слушать, как тогда, во время их последнего разговора, перед тем как разъяренный и сконфуженный Жокен привез ему ключи.
Внешне в ее жизни вроде ничего не изменилось, занималась привычными делами, управляясь со своим немалым хозяйством. Но все это уже нисколько не занимало ее. Она впервые углубилась в себя, задумалась о своей судьбе, о счастье и вообще о том, ради чего живет человек. И, вспоминая слова Саяка, она чувствовала в них правду, опровергнуть которую, как ни старалась, не могла. И в душу ее закрадывалось незнакомое прежде мучительное чувство одиночества. Впервые за свои двадцать восемь лет она как бы со стороны увидела свою жизнь.
…Вот она в арбе вместе с двенадцатью другими девчонками из кыштака, которых под причитания и слезы их матерей увозят на учебу в город, в ФЗУ. Как поначалу странно и непривычно было в этом городе, меж его высокими стенами, среди снующих по своим делам людей. Днем девочки учились, работали на ткацких станках, а все свободное время сидели в общежитии. Едва темнело, ложились спать, боялись выйти на улицу… Но постепенно они начали привыкать к этой новой для них жизни. И все же еще долго ходили по городу стайкой, словно боясь, что, если будут ходить поодиночке, их здесь заклюют или украдут. Но Жамал однажды набралась смелости и одна, купив сладостей и фруктов, отправилась искать Дом для слепых. Дом этот нашла без труда, но Саяка там уже не было. Сказали только, что какой-то русский увез его, а куда – никто не знал…
Но чаще всего вспоминала теперь Жамал покрытую мелким гравием, убегающую вдаль пустынную вечернюю дорогу и бешено мчащийся по ней грузовик, его ревущий, как голодный зверь, мотор, заглушающий ее крик.
…Однажды в воскресный день на базаре девочки увидели какого-то разряженного джигита и даже не сразу догадались, что это их односельчанин и ровесник Жокен. Был он в белом колпаке, в галифе, подпоясанном национальным узорчатым ремнем, с длинными, до колен, разноцветными шелковыми кистями с бусинками, в высоких, до блеска начищенных сапогах, в клетчатом жилете и пиджаке, и на шее широко повязан багрово-сизый, яркий, как гребень петуха, галстук.
Жокен весело поздоровался с девушками, сразу повел их в столовую и заказал всем по лагману, потом попросил открыть несколько бутылок фруктовой воды. Девушки с удивлением смотрели на него и слушали, что он говорит.
– Работаю в горах в лесхозе объездчиком. Зарплату получаю, – похвастался он…
– Как это тебе удалось стать объездчиком? – полюбопытствовала самая маленькая из них, Зубайда.
– Шурин мой там, муж моей старшей сестры, – признался Жокен.
А через неделю Жокен подъехал под вечер на грузовике прямо, к общежитию. Сказал, что по дороге в город заглянул в кыштак. Оказывается, мать Жамал больна, она просила его привезти в кыштак дочку. Перепуганная Жамал сама села в кабину.
…Мчится грузовик по пустынной дороге, ревет мотор, кричит связанная Жамал.
…Машина в полночь остановилась возле дома в лесной чаще. Жокен и его приятель Джапар на руках внесли отчаянно сопротивлявшуюся Жамал в комнату.
А там пожилая высокая женщина Айымкан, родная сестра Жокена, которую Жамал однажды видела в своем кыштаке, когда та приезжала навестить братьев, принесла новый платок и повязала голову похищенной девушки в знак того, что она стала ее золовкой. Жамал сорвала с головы платок и стала кричать во весь голос:
– Нет! Нет! Не хочу! Отвезите меня обратно, я не останусь в этом доме!
– Ничего, ничего, привыкнешь, любую строптивую можно укротить, – сквозь зубы сказала Айымкан.
– Хоть убейте меня, не останусь…
– Убивать мы тебя не будем, но ты здесь останешься. Хватит! Прикуси язык. Я здесь хозяйка. Это мой дом.
Женщины облачили Жамал в новую одежду, купленную Жокеном, когда он надумал жениться. Он, видно, предполагал, что невеста его будет покрупнее, и одежда мешковато сидела на Жамал. Потом женщины насильно заставили ее трижды поклониться сестре Жокена.
…– Жамал, – кричит старуха Айымкан, – уже рассвет. Поднимайся на утреннюю молитву.
Она заставляет Жамал молиться пять раз в день: «Иначе мы не можем есть пищу, приготовленную твоими руками».
– Почему твоя жена не выбегает из дома и не берет за уздечку твоего коня, когда ты возвращаешься с работы? – укоряет она Жокена.
– Ну, сестра, у нее домашние дела. Я и сам могу управиться со своим конем.
– Брось ты, прежде всего она должна угождать мужу, потом уж домашние дела. Просто нет у тебя настоящего мужского характера. Даже Фатима, дочь пророка, покровительница женского пола, когда вышла замуж, прихватила с собой в поле, где она работала, несколько прутьев, чтобы муж бил ее этими прутьями… Часто бьешь жену камчой, – продолжала Айымкан, – это к доброму… очищается она от всяких грехов, не вселяются в нее черные духи.
Наслушавшись такого, Жокен однажды избил Жамал так, что даже сломал ей ребро.
– Теперь ты будешь настоящей мусульманкой, – обратилась к золовке обрадованная старуха. – Все мы так жили, так продолжали род.
…Спустя год они переселились в свой дом. Родилась Алима, потом мальчики-близнецы… Она солгала Саяку, что не было у нее сыновей. Они умерли от заражения крови. Будь проклят тот чернобородый хаджа, взявшийся делать им ритуальное обрезание.
Молодой врач, явившийся среди ночи, сразу понял, что его вызвали слишком поздно. Он кричал:
– Где этот гад? Найдите его сейчас же! Я убью его своими руками.
Но люди молчали.
После того как врач увез трупы детей в больницу для вскрытия, собравшиеся стали успокаивать Жамал:
– Нельзя так плакать, грех это. Значит, нужны были аллаху ваши дети, он их и взял. Мы должны быть покорны его воле.
– А что будет с хаджой? – спросил кто-то.
– Завтра его заберут и посадят.
– Нельзя так, – сказал один из стариков, – он выполнил волю аллаха, зачем обрекать его на страдания.
Ночью Жокен снабдил «святого» всем необходимым и верхом проводил его до перевала. И Жамал вышла, поцеловала подол чапана «святого».
– Доченька, – сказал он, – я буду молиться за твоих детей, чтобы они попали в рай. Не горюй!
…И она не плакала, не причитала, когда хоронили ее сыновей. А теперь вот, после стольких лет, не смогла стерпеть душевную муку, зарыдала в ночи.
Жокен вскочил на ноги, решив, что в дом пробрались воры, сорвал со стены ружья, чтобы защитить свое богатство и деньги. Задохнувшись от испуга, он крикнул:
– Жамал, где они?
– Их нет! Их убили! – кричала Жамал.
– Кого убили? Что ты кричишь?
– Беда, – рыдала она, – беда…
– Что случилось? Скажи толком! – Жокен грубо схватил жену за плечо.
– Какая я несчастная! Какая я несчастная женщина! – рыдала она.
– Чего тебе не хватает? Сыта, одета, обута. Добра у тебя столько, что прежде и не снилось.
– Мне не хватает главного. А все это твое я ненавижу… – Она бросилась к окну, сорвала шелковые шторы, стала их топтать ногами.
Жокен, решив, что в душу жены вселился шайтан, схватил со стены камчу и начал стегать Жамал, памятуя, что чем сильнее бьешь, тем быстрее уходит шайтан. Но Жамал, словно дразня мужа, кричала, что будет поступать так, как ей захочется. Раньше, когда Жокен бил ее, она покорно терпела, уверенная, что это и есть доля женщины, что рукой Жокена ее карает сам аллах.
А вот сейчас она не признавала ни бога, ни мужа. Она распахнула сервант и выбросила на пол сервиз, которым гордилась перед своими подругами, ударила фарфоровым чайником Жокена по лицу.
Окончательно убедившись, что в душу жены вселился шайтан, Жокен бил ее до потери сознания.
А на улице голосила Алима, зовя соседей на помощь.
…Жамал очнулась в больнице. Все ее тело ныло, больно было даже шевельнуться. Но на душе было ясно и легко. В окне она видела горы и видела, как высоко в небе медленно парил одинокий беркут. «Может улететь куда глаза глядят», – думала Жамал. И она завидовала ему.
* * *
Прежде чем перейти на новую работу, Саяк побывал в санатории на Иссык-Куле. А когда возвратился в город, сразу на него, руководителя крупного предприятия, навалились тысячи дел и забот, и ему все не хватало времени съездить за своими вещами в лесхоз. Да и какое-то суеверное чувство владело им: ему казалось, что если он заберет свои книги и вещи, то ему больше не увидеть Жамал, что Жамал даже не пожелает проститься с ним и что, глядя на мать, и Алима отвернется от него.
Прошло почти два месяца с тех пор, как Саяка в последний раз видели в лесхозе, и вот он приехал в полдень на грузовой машине учебно-производственного предприятия. Он сразу мог бы отправиться обратно, но в доме не оказалось Жамал. Как же не проститься с ней!
Увидев Саяка, Алима не бросилась к нему, как прежде, а тихо заплакала:
– Плохо, дядя Саяк, ой как плохо. Мама лежала в больнице, отец бил ее страшно. Кровь шла изо рта, из носа.
Саяк гладил девочку по голове, дрожащим голосом успокаивал:
– Не плачь, Алима. Говоришь, мать уже выздоровела. Слава богу.
– Думаете, папа бил ее только один раз? Теперь уже и мать дерется, хватает, что в руки попадет.
Саяку стало жутко. Он понял, что последний беспощадно-резкий разговор с Жамал разбередил ее душу. «Зачем я это сделал, зачем?! Чтобы она страдала здесь, униженная, избитая в кровь. Когда-то я придавил ей дверью пальцы, а теперь… Как я могу спокойно уехать, оставив ее в беде?» И это сознание своего бессилия помочь Жамал и жалость и любовь к ней, словно тяжелой волной, захлестнули его.
А молодые парни – шофер и экспедитор, никогда не бывавший в Арслан-Боба и напросившийся взять его с собой, – бродили у края леса, собирая яблоки, им хотелось подольше задержаться здесь среди этого леса-сада, где плоды валялись прямо на земле.
Саяк стал взбираться вверх по склону, постукивая палочкой. Вот и полукруглая вершина холма. Сколько раз он слушал здесь шорохи леса, осязал окружающий его мир: и бескрайние лесные просторы, и сухое тепло нагретых скал, и свежее дыхание заснеженных вершин Арслан-Боба.
Неожиданно он услышал голос Жамал, спускавшейся по тропе:
– Саяк!
Жамал подбежала к нему, взяла его руку, прижала к своей щеке, потом обняла Саяка за шею и зарыдала:
– Как тяжело мне, Саяк!
– Жамал, Жамал! Перестань, пожалуйста, перестань! – твердил он. «Что мне делать? Как ей помочь?» – с отчаянием думал Саяк. А Жамал рыдала, все не могла прийти в себя.
Вдруг совсем близко раздался крик Алимы:
– Папа едет! Иди, мама, домой! Скорей! Скорей!
Алима схватила мать за руку и потащила вниз по крутому склону.
Жокен видел, что происходило на вершине холма. Смиряя себя, боясь совершить непоправимое, он задержался на реке.
Саяк тем временем вернулся в комнату, где лежали его вещи. Он присел на стул у окна и глубоко задумался: «Жамал смотрит на меня как на свою опору, но в силах ли я защитить ее? Нельзя уехать, не поговорив с ней».
Вдруг в комнату ворвался Жокен.
– Ну, слепой, когда я от тебя избавлюсь? – задыхаясь, спросил он. – А теперь ты зачем пожаловал?
– Попрощаться…
– С моей женой?
– Да.
– Я видел, как вы обнимаетесь среди бела дня на глазах у людей, на глазах моей дочери. Бессовестный ты!
– Я этого не делал.
– Тогда почему ты не оттолкнул от себя мою бесстыжую жену?
– Как же я мог ее оттолкнуть, когда я ее люблю.
– Что?
– Давно люблю.
– С каких пор, несчастный?
– С детских лет.
– А она?
– Не знаю… Но любит меня или нет, я не дам тебе, Жокен, издеваться над ней.
– Уезжай, пока не поздно.
– Не беспокойся, уеду, когда придет срок. Я еще должен поговорить с Жамал.
– Она не будет с тобой разговаривать.
– Откуда ты это знаешь?
– Потому что она моя жена! Саяк, не выводи меня из себя. Еще немного, и я убью вас обоих. Хочешь жить – уезжай.
Жокен вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла. Спустя несколько минут со двора, где была летняя кухня, донеслась ругань Жокена, тупые удары, звон разбитой посуды. Отчаянно закричала Алима.
Саяк, протянув вперед руки, торопливо выбрался во двор, стал кричать, зовя своих спутников:
– Спасите женщину!
Молодые люди подбежали к двери летней кухни, откуда неслись крики Алимы, стали стучать кулаком в дверь:
– Откройте!
Приземистый толстяк шофер поднажал плечом и вместе с дверью влетел в кухню.
* * *
Жокен нашел жену на кухне. Она готовила ужин.
– Этот слепой любит тебя!
– Да? – спросила она, глядя Жокену в глаза.
– Он мне сам сказал.
– А мне он пока ничего не говорил.
– А ты хотела бы услышать такое?
– Не знаю, мне еще не приходилось думать об этом, не было причины.
– А если она появится?
– Тогда я сама буду решать, без твоей помощи.
Жокен, привыкший к рукоприкладству, не мог простить ей такую дерзость. Он схватил Жамал за косы и сильно дернул, обругал, но бить не решался. После того случая, когда он до полусмерти избил жену и она оказалась в больнице, его допрашивали в районной милиции, и он спасся тем, что Жамал не подписала протокол.
Жамал, стоявшая у плиты, схватила шумовку и ударила Жокена по лбу. В это время и ворвались молодые люди, приехавшие с Саяком.
– Нельзя, нельзя! Уходите отсюда! – закричала Жамал. Она сама хотела постоять за себя…
До вечера Жокен бродил по двору и саду, выглядывал на улицу: не идет ли Саяк? Но тот словно в воду канул. И тех, кто приехал с ним, не видно. «Наверно, Саяк повел их к своим приятелям», – решил Жокен.
В полночь, когда Жокен наконец уснул, Жамал вышла из дома. Грузовик, на котором приехал Саяк, стоял невдалеке от ворот. Она заглянула в кабину, в кузов – ни Саяка там, ни его спутников. Перед ней таинственно светился облитый лунным светом лес. «Где же ему быть теперь, как не там!»
…Она знала лесную тропу, по которой чуть не целый год ходил Саяк, и теперь шла по ней.
* * *
Саяк медленно шел по лесной тропинке. Ночь была прохладной, тихой, и листья не шелестели, а лишь чуть вздрагивали, словно со сна. И в глубокой живой тишине медленно растворялись и осторожные голоса ночных птиц, и доносящееся из далеких предгорий ржание дерущихся жеребцов. И растворялись в ней сомнения и тревоги Саяка.
Он знал, что теперь надо делать и о чем говорить с Жамал. Нельзя оставаться ей с Жокеном. «Заберу ее в город, найду жилье, помогу деньгами. Она молодая, прекрасная женщина. Еще не поздно ей начать все заново. Найдется, обязательно найдется человек, который полюбит ее».
Саяку вдруг захотелось сойти с тропы, спуститься по крутому склону, и он шагнул в сторону, настороженный, внимательный, протягивая вперед свою палку, чтобы не натолкнуться на колючий кустарник. Склон становился все круче и круче, все труднее было на нем держаться. Но подстерегающая опасность и ничем не оправданный риск впервые в жизни радовали Саяка, и он тихо пел, обнимая деревья, прижимаясь щекою к шершавой и теплой, хранящей дневное солнце коре.
Внизу, вытекая из скалы, бился родничок, звуки его становились все отчетливей. Саяк знал этот родник. Еще немного, и он доберется до него, а там тропа… Вдруг оборвалась ветка, за которую слепой ухватился, и он упал почти у самого родника, больно ударившись ногой о камень. И тут же тишину разорвал тревожный женский крик:
– Саяк! Что с тобой, Саяк!
– Жамал! Откуда ты? – изумился Саяк.
– Я… – «искала тебя», хотела сказать Жамал, но не посмела. – Тебе не больно?
– Нет, – сказал Саяк, не придавая случившемуся значения. – Мне такие штуки привычны. Слепой ведь…
Голос Жамал дрогнул:
– Зато ты в жизни не спотыкаешься.
Жамал робким движением обняла его за шею, склонила голову ему на грудь, заплакала, но не так горько, как вчера. Саяк положил руки на хрупкие плечи Жамал:
– Почему ты плачешь? Скажи!
Жамал медленно, как бы заставляя себя говорить, спросила:
– Что ты вечером сказал Жокену?
– Сказал ему правду, сказал, что люблю тебя…
Эти слова вырвались у Саяка как вопль отчаяния. И в ответ горячий шепот:
– И я тоже люблю тебя, Саяк.
– Я слепой, Жамал!
– Не говори так! – Жамал зажала ладонью его рот. – Больше никогда так не говори.
* * *
Жамал вернулась домой на заре, надеясь, что Жокен еще спит и она успеет увести Алиму к соседям, а потом уж скажет Жокену все как есть. Правда, будь ее воля, она бы ночью разбудила шофера и, прихватив Алиму, сбежала бы в город с Саяком. Но тот об этом и слышать не хотел: «Жить, Жамалка, надо достойно, не боясь никого. Иначе лучше не жить».
Но Жокен уже давно не спал. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, курил. Жамал остановилась у окна.
