Текст книги "Белый свет"
Автор книги: Шабданбай Абдыраманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)
– А как ты поднимаешь с седла чуть ли не стокилограммовую тушу?
– Тут дело в сноровке и силе, – не без гордости ответил Жокен. – Поэтому и легенды сочиняют. Ты думаешь, мы живем здесь, как вы в городе, нет, мы все время закаляемся.
Жокен потянулся к Саяку, взял его за плечи тяжелыми и сильными руками, потряс.
– Смотри, какой стал наш кары, – Жокен и Жамал переглянулись.
И в самом деле, их слепой земляк, некогда худой, долговязый парень, раздался в плечах и вообще выглядел внушительно.
– Да, с виду ты ничего, – заметил Жокен. – К такому, как у тебя, телу да силу настоящего джигита.
– А может, я как раз и есть тот джигит?
– Брось ты, это не те мускулы, закаленные в козлодраниях.
– Все же давай померяемся силой, а?
– Ох и задира ты, ну совсем как в детстве! – развеселился Жокен. – Ну, садись-ка поближе.
Взявшись за руки, они облокотились на круглый низкий столик, стоявший посреди чарпая. Саяк сразу ощутил хватку и крепость руки Жокена.
– Ну вот я все, зайчишка-хвастунишка, – засмеялся Жокен, прижав руку Саяка к столу.
– Подожди, – сказал Саяк, – я сидел на чарпае неудобно. Давай еще раз, по-настоящему.
Теперь победил Саяк. Не ожидавший этого, Жокен оторопел. Минуту спустя он снова сжал руку Саяка – и снова безуспешно.
– Сегодня я очень устал, – оправдывался он.
– Ты тоже победил, зачем оправдываться? – успокаивал его Саяк.
– Ты тоже не такой, каким я тебя сначала посчитал, – признался Жокен.
Жамал сидела, не сводя глаз с Саяка, такого непривычно нового, спокойного, уверенного в себе джигита, в черных очках, с ослепительно белыми крупными зубами, обнажившимися в улыбке.
– Конечно, сила у тебя есть, – не унимался Жокен, – но это сырая сила, она не годится в козлодраниях. Надо быть еще и всадником.
– Зачем мне ваши козлодрания? – нехотя отозвался Саяк. – Я и не хочу этим заниматься, пусть даже просить будут.
– Кто станет тебя просить? Не беспокойся, мой кары, этого не случится… Пей лучше чай, а я тебе расскажу, каким я стал. Видно, сам аллах сулил мне такое. В моем владении тысяча гектаров орехово-плодового леса, трелевочные тракторы, техника разная, быки, кони… Сорок человек под моим началом, и они танцуют так, как мне хочется.
– Как это понимать?
– А так, что они беспрекословно мне подчиняются, знают мой характер, что шутки со мной плохи, могу, как говорится, выжать кровь из ресниц[67].
– Ты что, никогда с ними не советуешься?
– Вот еще придумал. Я – хозяин, они должны мне подчиняться.
– А если они видят, что ты поступаешь неправильно, тогда как?
– Мои распоряжения всегда правильны, потому что я поставлен властью лесничим, а аллах не велит противиться представителям власти.
– А, вот что, – улыбнулся Саяк и невольно добавил: – Интересная философия.
– Никакая это не философия. Философию люди придумали. А это веление аллаха, его слова, сказанные из уст в уста пророку Мухаммеду. Об этом в Коране написано. Ты, надеюсь, не забыл его, мой почтенный кары?
– Я тебя просил не называть меня так.
– Не дури, Саяк. Ты весь святой Коран еще мальчишкой выучил. Не испытывай терпение аллаха, не играй так словами – это неизмеримый грех.
Саяк с тяжелым сердцем слушал своего ровесника и земляка. От слов Жокена несло чем-то дремучим и затхлым. И Саяк чувствовал, с ним бесполезно спорить. Доводы, которые приводил Жокен, были известны Саяку с детства. Они хранились в его памяти как негодные инструменты, которые ржавеют в ящиках, так и не дождавшись своей очереди.
– Нам трудно понять друг друга, мы словно говорим на разных языках, – промолвил Саяк. – Но все же, Жокен, допустим, не твой подчиненный, а равный тебе по положению пытается вразумить тебе, доказать, что поступаешь неправильно? Скажи, было такое?
– Было… Года два назад приехал к нам совсем молодой парень, лесотехнический техникум окончил. Ничего не скажешь, дело он знал. Но вот беда, мешать мне начал: то, говорит, неверно, это, говорит, у тебя неправильно, здесь надо было сделать не так… Пригласил я его к себе домой, поставил перед ним поллитровку и все ему выложил: «Брат ты мой, – говорю ему. – Ты ведь совсем молодой и неопытный, слушай меня, я старше тебя на четыре года, и притом богобоязненный человек, Коран читаю. Зачем ты рыщешь по моим следам? Неужели не понимаешь: все, что я делаю, повелел мне делать аллах. Без его воли ничего не случается. Предназначил он тебе жить где-то далеко, и ты обязательно поедешь туда и будешь пить воду тех мест. И будешь думать, что поехал туда по своей воле. А на самом деле все это заранее предопределено, написано на лбу у тебя». Говорю ему это прямо от души, не как на собрании, а он смеется, считая меня отсталым человеком. Я пошел и рассказал об этом ребятам, и они стали относиться к нему с подозрением.
– Почему?
– Потому что он не такой, как они.
– А они какие?
– Они меня слушаются, бога боятся. Да и вообще, многим мне обязаны.
– Давно работаешь здесь?
– Давно, – махнул Жокен рукой.
– И что потом было с тем парнем?
– Было что было. Не прошло и двух лет… – Жокен провел ладонями по лицу, как делают мусульмане в конце молитвы, а иногда и в знак окончания начатого дела.
– Ну-ка, объясни, что произошло?
– Зачем тебе это?
– Ты вот сказал, что с мнением подчиненных не считаешь, а тут ведь такой же представитель власти, да еще и образованный, толковый парень, что-то захотел сделать полезное, а ты его, кажется, выжил.
– Нет, ты не так меня понял, – торопливо заговорил Жокен. – Он сам от нас ушел.
– Тогда другое дело. – Саяк закурил сигарету, потом сказал: – Ты считаешь, что твоя нетерпимость и жестокость – выражение воли аллаха. Но, может быть, ты неверно понимаешь его волю.
– Ну и ребенок ты, Саяк! Неужели до сих пор не понял, что мир земной сотворен противоречивым, сотворен для борьбы, а это значит, что мир жестокий. Вот, например, дана жизнь воробьям. Чирикают, пока не попадут в когти ястреба. А люди… Один умный, красивый, сильный, а другой слабый, болезненный, бывает, горбатый, слепой, – усмехнулся Жокен. – Оттесняют, кусают друг друга, как лошади. Жестоко это? Да, жестоко. Но раз таким угодно было богу создать мир, то и надо быть жестоким, как сама природа.
– Послушай, Жокен, в свое время я тоже учил Коран, но он, как мне помнится, призывает и к другому: доброте и милосердию.
– Ты тогда был ребенком, Саяк, и не мог отличить жестокости от несправедливости. Если милосердным справедливым аллахом мир сотворен жестоким, значит, и жестокость человека бывает оправданной. Все дело в том, ради чего и от имени кого она творится. Одни и те же поступки могут оказаться в одном случае гунаа – грехом, злом, а в другом они сауп – благородное дело, добро. Потому и говорят, что правила шариата можно толковать по-разному.
– Дотолкуемся, может, – улыбнулся Саяк.
– Вряд ли, дорогой мой кары, у тебя нет опыта жизни, и потому ум твой не гибкий, и твои замечания наивны. – Жокен взглянул на часы. – Ох и засиделся я. Ребята меня заждались, надо им наряд на завтра дать. – Он поднялся, зашагал к воротам и вдруг, обернувшись, грубовато крикнул жене: – Чего ты сидишь, Жамал! Иди принеси Саяку горячего чая.
Жамал послушно поднялась.
– Спасибо, Жамал, чая мне не нужно, сиди! Мы же с тобой еще и не поговорили. Расскажи о себе, пожалуйста.
– О чем рассказывать-то… – растерянно произнесла Жамал. – Обо всем уже рассказал тебе Жокен.
– Значит, со всем, что говорил Жокен, ты согласна?
Этот вопрос Жамал восприняла по-своему.
– Слава богу, живем хорошо, не хуже других. Известно, богатство киргиза узнают по тому, сколько у него скота. С этим у нас тоже неплохо: четыре коровы, десятка два баранов. Говорят, что мир жестокий, а я чувствую себя счастливой. В кыштаке у нас у первых телевизор появился, и мне завидовали все женщины. И гарнитур мебельный мы тоже купили одними из первых в кыштаке… Кто бы мог поверить, Саяк, в те далекие годы, когда мы были голодными, что сейчас у нас будут такие вещи. В те годы мы не могли даже мечтать об этом.
– Да, трудные были годы, – согласился Саяк, прислушиваясь к дыханию Жамал. – Очень трудные… И вот теперь все, кто были тогда голодными, оборванными, живут хорошо.
– Нет, не все, – возразила Жамал. – Я вот видела недавно в городе моих школьных подруг Айшу и Сабиру. Айша, видно, живет неплохо, учительствует вместе с мужем, а Сабира несчастна и теперь. Шла по улице у всех на виду в старом рабочем комбинезоне.
– Откуда ты знаешь, что она несчастна? Она жаловалась тебе?
– Разве скажет об этом, наоборот, сделала вид, что довольна своей жизнью. Работает где-то на фабрике, в гости приглашала.
– Разве счастье человека в его платье, Жамал?
– А как же, Саяк! Какое это счастье, если ты голодный и оборванный.
– О счастье женщины так просто нельзя судить. Бог ее знает, может, она и в самом деле счастлива.
– Тебе трудно об этом судить. – Жамал помолчала. – Ты меня вспоминал иногда?
– Не иногда, а часто, – признался Саяк.
– Вот как! – засмеялась Жамал.
Саяк почувствовал, что его слова показались ей забавными. Ее смех звучал, как в детстве, беспечно и звонко. Этот смех словно вырвался из памяти Саяка, где столько лет он хранил его с отчаянием и надеждой.
Он сидел подавленный, оскорбленный, а тем временем Жамал, смеясь, рассказывала о какой-то стиральной машине, пользоваться которой она не умеет, даже включать боится, а Жокен к этой машине и вовсе не прикасается, – дескать, не мужское дело. Саяк слушал, и ему казалось, что перед ним не та Жамал, а какая-то другая женщина, укравшая ее имя. «Зачем я сюда приехал? Зачем?» – корил он себя.
В конце концов Саяк взял себя в руки.
– Жамал, – заговорил он как можно спокойнее, – я убедился, что ты счастлива, у тебя все есть: и телевизор, и радиоприемник, и стиральная машина, А вот скажи, как вы живете с Жокеном? В семье у вас мир и согласие?
Она засмеялась так, будто услышала веселую соленую шутку:
– Как живем? Спим в одной постели. У нас есть дочь.
Саяк отвернул лицо в сторону.
– А ты почему не женился?
– Некогда было думать об этом.
– Как ты мог терпеть до сих пор? – шаловливо спросила Жамал.
– Учился, жил, как другие, в общежитии.
– Чувствуешь ли ты себя мужчиной?
Лицо Саяка вспыхнуло.
– Ну-ну, чего молчишь! – дразнила его она, беспечно смеясь.
С улицы донеслись мужские голоса. Жамал вздрогнула, будто ей плеснули холодной водой в лицо. Настроение ее разом изменилось. Робким голосом начала бормотать суру из Корана, которую должны знать и неустанно повторять все мусульмане.
– Аллахи илляхи и аллох Мухаммедура сухралла, прости милосердный аллах покорной рабе прегрешения, прости.
Саяк улыбнулся:
– Чего ты испугалась, Жамал?
– Стыдно стало… Перед мужчиной так развязала язык, пусть простит всемогущий.
– Чего ж стыдиться? Разве мы не дружили, не росли вместе, как брат и сестра?
– В том-то и дело, что забыла обо всем, посчитав тебя таким же близким, как когда-то… Да, ты спрашивал, как мы с Жокеном живем. Слава богу, не жалуюсь. Живем хорошо, сыты и одеты.
– Опять ты, Жамал, говоришь о еде и одежде. Разве жизнь только в этом?
– Не пойму я тебя что-то…
– Я спрашиваю, уважаете ли вы друг друга, сходитесь ли во взглядах?
– У нас не бывает споров, живем, душа в душу.
– Это хорошо.
– А зачем нам ссориться, у нас все есть.
Саяк сидел ошеломленный, не веря своим ушам.
– Извини, Жамал, я, кажется, замучил тебя своими вопросами.
– Ничего, ничего. У меня нет от тебя секретов.
Саяк глубоко вздохнул и чуть слышно вымолвил:
– Не о чем больше спрашивать.
Скрипнула дверь. Во двор торопливо зашел Жокен:
– Саяк, идут наши односельчане познакомиться с тобой. Я тут не только хозяин, но и, можно сказать, их духовный руководитель, а ты – мой сородич. Пойду встречу аксакалов.
Саяк встал с места в ожидании гостей. Жамал тоже поднялась. Ее вдруг как ветром сдуло.
По звучанью приближающихся шагов Саяк определил, что явились человек пятнадцать, среди них и молодые.
– Ассалам алейкум!
– Алейкум ассалам!
Люди поочередно здоровались с Саяком, пытливо глядя на него.
Когда все уселись, скрестив ноги поудобнее, старейший из аксакалов поднял руки ладонями вверх и, произнеся несколько слов из Корана, молитвенно провел ладонями по лицу:
– Аллау акпар!
Все последовали его примеру.
Один из аксакалов неторопливо стал расспрашивать Саяка, словно старого знакомого, о его здоровье, о том, благополучно ли добрался до Арслан-Боба, пожелал ему успеха и добра в жизни.
Саяк отвечал на его вопросы так же неторопливо, с достоинством, перемежая речь, словами благодарности. И хотя он понимал, что этот разговор с аксакалом всего лишь дань традиции, теплое чувство к этому старику и ко всем собравшимся захлестывало его. Как давно не слышал он такого шарканья ног, покашливания, глухих, как шорох осенних листьев, голосов аксакалов. От этих проживших долгую жизнь людей исходил издавна знакомый, щекочущий ноздри, чуть горьковатый запах, как от коры старых деревьев, как от пожухлой, пригретой мартовским солнцем полыни. Вспомнились такие же вот старики родного кыштака, собиравшиеся на холма возле Бекмата. Душа Саяка смягчилась, он сидел в кругу своих земляков доверчивый, как ребенок, готовый отдать им, ничего не прося взамен, свою душу, которую отвергла Жамал. Лишь бы только вот так покашливали старики и звучала приглушенная спокойная киргизская речь.
Вдруг раздался сдержанный, негромкий, но властный голос Жокена:
– Вот это и есть Саяк-кары.
То ли Жокен произнес, слово «кары» не так, как прежде, то ли воспринял это слово Саяк иначе, посчитал почтительным обращением к слепому, но на лице его появилась улыбка. А все другие восприняли «кары» в его настоящем значении. Многие, разинув рот, смотрели на Саяка – шутка ли, слепой человек наизусть знает весь Коран.
Жокен чуть помолчал, как бы давая гостям время на размышления, и тихо продолжил:
– Он мой близкий сородич, мы ровесники, выросли вместе в трудные военные годы. Когда. Саяк остался круглым сиротой, его отправили в город в Дом для слепых, а потом он потерялся бесследно. Ничего не сообщал о себе. Честно говоря, мы считали, что его уже нет на свете… А он – вот! Вернулся, кровь моя, мой сородич. Видите, здоров и невредим.
– Сам бог спас его, – промолвил один из сидящих.
Саяк чувствовал, что человек этот очень стар, голос его словно рассыпался от мелкой дрожи.
– Не только слепому – зрячему трудно вернуться из такой дали и через столько лет.
– Да, да, – откликнулся другой старик, – бог рассеял его хлеб по всей земле – и там и здесь, вот он за ним и вернулся.
– Все же, как вы выжили без родных и близких? – спросил, судя по голосу, кто-то из молодых, сидевших в стороне от аксакалов.
– Был я среди людей, – улыбнулся Саяк. – Они заботились обо мне, помогали в трудные минуты.
– Кто они были?
– Настоящие люди, с чистой совестью.
– Кто они были по национальности? – раздался все тот же настойчивый молодой голос.
– Русские, украинцы, грузины, латыши… всех не перечислишь.
Тут раздался чей-то глухой старческий голос:
– А Коран, надеюсь, ты не забыл?
– Нет, аксакал, кое-что осталось в памяти.
– О! – воскликнул Жокен. – У Саяка крепкая память. Он никогда не забывает то, что слышал на своем веку.
– Мой почтенный кары, – сказал старик, сидевший рядом с Саяком, – читаешь ли ты иногда в память своего отца суры?
– Нет, – признался Саяк.
– Ну, как же это…
Послышались неодобрительные возгласы. «Сижу среди старых верующих людей, надо бы вести себя более тактично», – подумал Саяк. Он постарался исправить свою ошибку.
– Конечно, я никогда не забываю своего отца, но дело в том, что я жил среди людей, у которых и другая религия, и другие обычаи.
– Да, да, – поддержал его Жокен, подхватывая поводок разговора. – Вы поймите, Саяк не может сразу раскрыться, он же не знает всех, кто сидит здесь. Поэтому вы, аксакалы, так сразу не старайтесь все разузнать, как говорится, не надо ломать палку в том месте, где за нее держишься. Впереди еще много времени.
– Ты прав, Жокен, – прозвучал уже знакомый Саяку голос, словно рассыпавшийся от мелкой дрожи. – Саяк, я знал отца твоего, покойного Акмата, был он хорошим человеком. Увидев тебя, я вспомнил о нем. Теперь просто нельзя не прочитать в память Акмата молитву, иначе его духу будет обидно. Если все согласны, пусть это сделает его сын. Но и я могу…
– Нет, нет, пусть Саяк, – зашумели вокруг.
Саяк понял, чтобы уважить стариков, он должен исполнить их желание, к тому же об этом просит человек, знавший его отца!
Саяк, как принято, сначала откашлялся. И вдруг гортанно зазвучала древняя сура из Корана.
Все умолкли. И только голос Саяка царил в просторной комнате.
Саяк и сам удивился, как легко вспоминается вроде бы давно позабытое. Напев, на который читалась сура, звучал как мотив старой, забытой, но приятной душе песни.
– Спасибо, мой почтенный кары, – сказал кто-то из стариков растроганно. – Оказывается, ты человек непростой, столько лет прожил неизвестно где и вернулся цел и невредим. Это потому, что ты весь Коран знаешь, аллах тебя защитил.
– Аллах спас, – подтвердили собравшиеся.
– А кого же на земле спасти аллаху, как ни его, – вмешался Жокен, похваляясь перед односельчанами своим сородичем. – Саяк, как истинный мусульманин, никогда не забывал вознести молитвы в память своего отца. Но и матери наши такие же люди, как и отцы, они дали нам жизнь, вскормили своим святым молоком. Конечно, Саяк не забывал о своей матери Каныш. В память о ней пусть он прочитает еще одну суру из Корана.
Когда Жокен говорил о его бедной матери, которая умерла в трудные годы, в нищете, не получая никакого лечения, к горлу Саяка подступил горький комок. Саяк ощутил жгучий стыд. Он казнил себя за то, что даже не пытался найти ее след, узнать, как и где она умерла. Он вспоминал о ней лишь в самые трудные минуты жизни, в порыве отчаяния и душевной боли призывал ее на помощь. И каждый раз в душе его звучал ее ответный зов, словно вечная разлука с ней была ложной, словно она, как и в далекие, теперь уже неразличимые детские годы, рядом с ним, все понимающая, ласковая, теплая, пахнущая парным молоком. Она всегда помнила о своем слепом сыне, а он… и тут словно раздался в ушах Саяка пронзительный крик его истерзанной горем безумной матери: «Душегуб! Зачем ты лишил этих птиц жизни! Зрячие, они знали прелесть мира». Может, в словах этих правда. Может, душа слепого не такая, как души зрячих. Иначе как могло случиться, что имя его несчастной матери произнес зрячий Жокен, а не он, слепой ее сын.
– Спасибо, Жокен, – сказал Саяк тихо и покорно. – Я прочитаю суру в память своей многострадальной матери.
– Тогда прочти, сынок, как молитву суру «Юсуф», – глухо прошелестел в настороженной тишине голос старика, некогда знавшего отца Саяка. Старик этот, видимо, был знатоком Корана и назвал одну из самых сложных и трудных даже для опытного чтеца сур, чтобы проверить, насколько глубоко владеет своим искусством сидящий рядом с ним кары.
Саяк, не раздумывая, согласился, его даже обрадовала просьба старика. Это была сура, запечатлевшая древнюю легенду о судьбе чистого и благородного юноши Юсуфа[68], брошенного своими братьями в колодец. Она всегда захватывала Саяка своим драматизмом и поэтичностью, радовала торжеством добра и справедливости. А теперь, начав читать ее нараспев, Саяк испугался своего голоса, какого-то невнятного и словно чужого. Но минуту спустя он уже не читал, а пел суру, волнуясь и замирая, будто его самого бросили в темный глубокий колодец.
«…И пришли путники и послали своего ходока; тот спустил ведро свое и сказал: «О радость, это – юноша». И спрятали они его как товар, а аллах знал, что они делают».
«И продали они его за малую цену отсчитанных дирхемов. И были они умеренны в этом».
«И прошли годы, и пришли братья Юсуфа к нему просителями, и не знали они, кто перед ними. И настал день, когда тайное стало явным, и пали братья перед Юсуфом ниц и признались: «Поистине мы были грешниками». И сказал он: «Нет упреков сегодня над вами. Уйдите с этой моей рубахой и набросьте ее на лицо моего отца – он окажется зрячим, и приведите ко мне со всей вашей семьей».
Собравшиеся слушали Саяка в глубоком молчании. И он чувствовал, что старые люди плачут.
* * *
Когда все уселись за дастархан, в руки Саяку вложили целиком сваренную баранью голову. Саяк знал, что такой чести у киргизов удостаивается самый уважаемый из аксакалов или самый почетный гость, пусть даже молодой. Сидящие за этим дастарханом, видимо, решили, что она, бесспорно, принадлежит Саяку.
Саяк сразу почувствовал особый запах свежесваренной бараньей головы, запах, сохранившийся в памяти с детских лет. Баранью голову готовят так: сначала опаливают шерсть на костре, потом моют добела, после этого кладут в большой казан и варят вместе с остальным мясом.
Саяк ощупал баранью голову, отрезал одно ухо под самый корень, откусил небольшой кусочек, медленно прожевал его. Потом отрезал другое ухо и протянул старику, сидевшему рядом с ним.
Жокен, наблюдавший за каждым движением Саяка, сказал:
– Смотрите, наш Саяк не забыл дедовский обычай.
– Напрасно хвалишь меня, Жокен, – улыбнулся Саяк и протянул ему поднос с головой: – Возьми эти заботы на себя, у тебя лучше получится.
– Что ты, Саяк, попробуй разделить ее сам.
– Нет, не смогу, – с горечью признался Саяк.
И в самом деле, куда там ему разделить голову – для этого требуется особое искусство, а ему сегодня первый раз в жизни как почетному гостю поднесли баранью голову.
– Очень жаль, – сказал Жокен, принимая голову. – На сколько частей разделить ее? – спросил он Саяка, подчеркивая свое превосходство в этом деле. – Я могу разделить на шесть, на восемь частей, а если требуется, и на большее количество.
– Эх-ха, Жокен наш мастер этого дела!
– Он сможет… – раздались похвалы в адрес хозяина дома.
Саяк чувствовал, что некоторые просто стараются угодить Жокену.
– Раздели так, чтобы каждому из сидящих здесь досталась его доля, – сказал он под одобрительные возгласы.
Когда было подано душистое, исходящее нежным сладковатым паром мясо, Саяку как почетному гостю, следуя устоявшейся традиции, протянули берцовую кость. У киргизов, испокон веков занимавшихся скотоводством, каждый человек за дастарханом четко, знал, какой кусок мяса ему полагается взять в соответствии с его возрастом и положением. На того, кто хватал неположенный ему кусок, смотрели как на человека, у которого, видимо, не все благополучно с умом.
Гости разошлись по домам поздно, досыта наевшись свежей баранины.
– Ты, оказывается, настоящий сокол со стальными когтями, храбрый тигр, дай бог тебе удачи, – говорили они, прощаясь с Саяком.
Саяк слушал все это, как-то странно улыбаясь. «Ну, товарищ юрист, испытание славой началось», – иронизировал он над собой. Радостное возбуждение от встречи с земляками быстро сменилось опустошенностью и усталостью.
Ему постелили в саду на тахте под яблоней. Белье было новое, хрустящее. Он лег, но долго не мог уснуть. Он вдруг со всей ясностью ощутил двойственность и нелепость своего положения. Он был не тем, за кого выдавал его Жокен. «Да и сам ты, Саяк, хорош! – говорил он себе. – С какими мечтами ехал сюда! Буду защищать тех, кто сам не может себя защитить, делиться с людьми теплом своей души и знаниями… И вот, едва очутившись среди земляков, ты, даже и не сопротивляясь, превратился в памятливого мальчишку, вызубрившего Коран… Зачем, Саяк, ты сюда приехал? Вот ты сегодня вспомнил судьбу Юсуфа. Но не Юсуф возвратился к ближним своим, а они явились к нему. Потому так и чудесна жизнь Юсуфа, а в твоей жизни чудес не будет. Ты думал, Жамал не может обойтись без тебя?..»
Саяку вдруг вспомнились строки из Экклезиаста, которые слепой арабист Владимир Алексеевич когда-то читал ему на память в холодном нетопленом джалалабадском общежитии.
«Чего искала душа моя, и я не нашел? Мужчину одного из тысячи я нашел, а женщины между всеми ими не нашел».
Ночь была прохладная. От горной реки тянул свежий ветерок. Где-то недалеко пела ночная птица. Ее голос звучал жалобно и печально.
* * *
Еще не совсем проснувшись, Саяк услышал протяжное звучание темиркомуза[69], знакомое с малых лет и близкое сердцу, как голос матери. Мелодия была простенькая, но удивительно красивая. И было так приятно слушать ее в полудреме и вместе с тем хотелось узнать, кто это так играет. Он поднял голову, и тотчас мелодия оборвалась.
Он напряг свой острый, как у горного архара, слух и сразу уловил, что недалеко от него, видимо опираясь на ствол дерева, стоит кто-то.
– Кто здесь? – вполголоса спросил Саяк.
Ему никто не ответил.
– Скажи, кто ты?
И тут он услышал, как сухо и мягко заскрипел на дорожке песок. По частому и легкому топотку Саяк догадался, что это ребенок.
Саяк позвал Жамал.
– Мамы нет. Она пошла в магазин, – раздался голос девочки.
– Ну и хорошо. А тебя как зовут?
– Алима.
– Почему ты убежала? А ну, иди сюда, поговорим.
Послышались тихие шаги. Девочка подошла и остановилась недалеко от Саяка.
– Сколько тебе лет?
– Девять.
– Учишься в школе?
– Да, перешла в третий класс.
– Это ты играла на комузе?
Девочка не ответила.
– Отчего ты перестала играть? Я хотел послушать, очень красивая мелодия.
– Я думала, отец пришел…
– Ну и что?
– Он не разрешает мне играть на темиркомузе, а мне очень хочется. Я играю, когда отца нет дома.
– Запрещает тебе играть? – удивился Саяк.
– Да… бьет меня за это.
– Как бьет?
– Камчой бьет. – Девочка умолкла надолго, а потом продолжала тихо: – Не только меня, однажды маму чуть до смерти не избил за то, что я выступала в клубе лесхоза с ребятами нашей школы. Я не знала, что в зале сидел папа, и играла на комузе, пела песни.
– А почему он не разрешает?
– Не знаю. Говорит, что это грех. Сломал мой деревянный комуз. А этот железный, на котором сейчас играла, прячу под одеялом.
– Вот оно что! – Саяк медленно начал одеваться.
– А я умею играть и на аккордеоне.
– И аккордеон у тебя был?
– Нет. Есть у Касима, мальчика из нашего класса, красивый, красный. Ах, был бы у меня такой!
– Ну что ж, куплю тебе аккордеон.
– Купите? – с надеждой спросила девочка и тут же вскрикнула: – Все равно папа не разрешит мне на нем играть.
– Он должен радоваться, что его дочка играет на аккордеоне. Не бойся, я поговорю с ним.
Алима подошла ближе к Саяку и стала зашнуровывать его ботинки. Саяк поблагодарил девочку и попросил отвести его на речку.
– Хорошо, – сказала Алима, – только сначала позавтракайте. Я уже два раза разогревала чайник.
…Он сидел на веранде за дастарханом в обществе заботливой маленькой хозяйки.
С востока от ложбины тянул прохладный ветерок и чуть слышался шум горной реки. Саяк как бы физически ощущал ее напористость и бодрящий холод.
Когда позавтракали, девочка взяла Саяка за руку, и они пошли на речку, довольные друг другом. Саяк шутил, стараясь развеселить Алиму, и та звонко смеялась, как когда-то смеялась Жамал.
* * *
Почти целый день провел Саяк на реке. Метр за метром расширял он здесь свое жизненное пространство: запоминал все впадины и бугорки, находил себе удобную дорожку среди беспорядочно разбросанных камней, нащупывал кромку воды тросточкой. Облюбовав себе камень у самой воды, долго сидел, жадно вдыхая чистый и свежий воздух гор. Еще не прошло и суток, как он очутился в этих местах, а как далека теперь вчерашняя жизнь! Он здесь совсем один… Один? А маленькая Алима со своим темиркомузом? Как не хотела эта девочка уходить домой, боялась оставить его одного у реки. Сколько в этом маленьком создании затаенной обиды, недоумения, отчаянной смелости, как предана она своим бесхитростным мелодиям – ни угрозы не отвращают ее от них, ни побои!.. Не знаю, как только рука поднимается у Жокена на нее. Или, может быть, в глубине своей он все тот же ненавистник и вор? Нет, зачем думать о человеке плохо. Разве не встретил он тебя как дорогого и близкого сородича. Конечно, есть у него недостатки, а у тебя их нет? Может, оттого, что не знаешь многоцветья жизни, ты так нетерпим к чужим недостаткам. Нельзя судить о людях сгоряча. Будь с ними ровней, терпимей, не ищи в них зла. Ты ведь чувствуешь, как благодатна, прекрасна земля. А люди плоть от плоти ее… Вот ты приехал вчера, и Жамал твоя оказалась совсем не такой, какой ты мечтал ее встретить. И сразу решил, что ничего не осталось от прежней Жамал. Как бы не так! Тебе чужды люди самодовольные, благополучные. Долго не задумываясь, ты причислил к ним и Жамал. А не могло ли случиться так, что, как изголодавшийся на еду, набросилась она на вещи, радуется им, похваляется своим достатком. Почему ты решил, что душа Жамал наглухо закрыта? Почему ты судишь о дорогой тебе женщине так поверхностно? Нет, Жамал добрее тебя… Вспомни, что было. Ах, тебе неприятно, горько вспоминать, ты хотел, бы вычеркнуть этот случай из памяти! Ты не рассказывал о нем никому, даже Шакиру. Тебе не нравится сегодняшняя Жамал. Но вспомни, каким был ты…
* * *
Когда привозили кино, а это случалось нечасто, два-три раза в год, Жамал брала с собой в клуб Саяка. Клуб этот был на центральной усадьбе колхоза, километрах в двух от их кыштака. Летом кино показывали прямо под открытым небом на стене клуба.
Жамал и Саяк садились рядом. Он слушал разговоры героев картины, музыку, выстрелы, шум леса, плеск волн, а Жамал торопливо, в двух-трех словах объясняла, что происходит на экране. Саяк порой терял нить действия, начинал волноваться, забывал, где находится и что кругом него люди, которым он мешает, тянул Жамал за руку: «Что случилось? Как он оказался здесь?» Но лишь только кто-нибудь шикнет на него, переходил на шепот, но все равно не давал покоя Жамал, пока она не объяснит ему ход событий.
Чаще всех утихомиривал его Жокен.
– Хватит тебе, Саяк, – грубо кричал всегда устраивающийся впереди Жокен. – Ты мешаешь нам. Кино не для слепых, все равно не видишь. Что ты притащился сюда и шумишь, как в гостях у бабушки.
Тут же слышались голоса: «Правильно, пусть не мешает!», «Что вы пристали к слепому!», «Тише!», «Тише!».
Слышать такое Саяку было тяжело, но он терпел: сам был виноват, нарушил порядок.
После кино, когда они возвращались домой, Жамал подробно пересказывала ему содержание картины, и Саяк заново переживал все события.
…В тот вечер показывали кинокартину о подвигах нашего разведчика, оказавшегося в самом логове фашистов. Вначале Саяка больше всего волновало то, как наш разведчик может остаться не замеченным фашистами. Но Жамал быстро помогла ему вникнуть в суть происходящего. На сей раз, чтобы никто не ругал Саяка, она уселась с ним позади всех.
Когда картина приближалась к концу, оборвалась лента, и механик стал возиться с аппаратом. И тут раздался голос Жокена:
