Текст книги "Лекарь Империи 23 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Глава 12
Филипп попробовал заговорить трижды, по-китайски, каждый раз в новом регистре, и трижды конвой не ответил. На четвёртый раз старик перешел на русский, уже для меня.
– Ни звука, голубчик, – сказал он вполголоса, и его голос был мрачен. – Вы понимаете, что это значит? Молча вести человека моего ранга умеют в двух случаях. Либо это беззаконие, за которое завтра полетят головы. Либо приказ отдан с такой высоты, что исполнителям запрещено даже дышать в нашу сторону. И я, признаться, не знаю, какой из вариантов мне нравится меньше.
Я не ответил.
Шли мы, по моим прикидкам, минут десять, и всё это время я держал в поле зрения обоих ближних конвойных, отмечая машинально, оружие в кобурах. Нас не тащили, а доставляли, бережно, как ценный груз, и эта бережность не вязалась ни с одной из моих версий. Голова была занята этим несоответствием.
Внутри работал всё тот же счётчик, перебирая версии, и главная тревога была не за себя.
Таймер. Если двор почуял и решил изолировать беспокойного гостя, то завтра утром девочек положат на стол и поведут по разметке Чена, и остановить это будет некому.
Я прикидывал на ходу. Продиктовать Фырку? Бурундук не запомнит сосудистый этап, он честно скажет «жила туда, жила сюда»… Продиктовать Фырку для Панды. Дух духу, Панда поймёт, Панда видел ту печень. Если меня запрут, рыжий понесёт план Хранителю, а он найдёт способ. Кривой канал. Дырявый, но канал.
– Двуногий! – Фырк метался рядом невидимкой, проскакивая сквозь конвойных, отчего тех, к моему мрачному настрою, никак не пробирал озноб. – Двуногий, я могу глаза им выцарапать! Всем шестерым, только скажи! Могу проявиться и рявкнуть, они тут духов отродясь не видали, разбегутся, как тараканы по кухне!
– Ждать, —ответил я ему мысленно. – Ждать и слушать.
Коридоры уходили вглубь дворца и вниз, с каждым поворотом что-то в них менялось. Исчезли парадные галереи и гвардейцы у колонн. Потолки стали ниже, свет мягче, под ногами легли ковры, глушившие шаги до полной беззвучности, и по стенам пошло темное, старое дерево, без всякой позолоты. Мы шли уже не по дворцу-учреждению. Мы шли по чьему-то дому.
Конвой остановился перед дверью.
Дверь была высокая, двустворчатая, крытая тёмным лаком, без табличек и стражи, и меньше всего она походила на дверь караулки или камеры. Так выглядят двери, за которыми живут.
Старший конвоя постучал, дождался ответа, неслышного для меня, и распахнул обе створки. А потом весь конвой синхронными шагами отступил назад и в стороны, освобождая проход, и старший коротким поклоном указал нам внутрь.
За дверью были личные покои, и в покоях нас ждали двое.
Комната оказалась небольшой, по дворцовым меркам почти тесной, книги вдоль стен, низкий стол с одинокой лампой, ни трона, ни церемониальной пустоты. На краю стола, у самой лампы, стояла фотография в простой рамке, две девочки лет пяти в одинаковых платьях, и я узнал на этом снимке девочек, прежде чем человека у стола.
У стола, в простом темном халате поверх домашнего костюма, стоял Император Китая.
С его лица ушло всё парадное, а остались только усталость, бессонница и глаза отца, две недели живущего от консилиума до консилиума.
А в глубине комнаты, в тени между книжными стеллажами, неподвижной чёрно-белой горой сидел Панда.
Я стоял на пороге, и за это время холодная часть моего рассудка успела достроить всю механику этой ночи, раньше слов, по одной расстановке фигур в комнате. Позвать русского открыто, среди ночи, после моего ультиматума, значило объявить двору, что чужак прорвался к трону.
Двор, тот его слой, что держал Чена за горло, немедленно понял бы, что игра вскрыта. А вот арест, был ровно тем, чему этот слой обрадовался бы и что не стал бы проверять. Нас взяли молча, вели тайно и доставили к Императору под ликование самого заговора.
– Прошу простить за способ, – сказал Император, Филипп перевел мне его слова. – Открыто позвать вас я не мог. Тот, кто следит за вами, лекарь, должен был этой ночью спать спокойно. Полагаю, он спит.
Сухо, коротко, без тени самолюбования, и в этой сухости мне впервые открылся человек, которого я не разглядел на банкете за отцовской тоской. Игрок. Двадцать лет двор считал его горюющим отцом, слепым к интригам вокруг дочерей, и, похоже, сильно ошибался в диагнозе.
Панда в глубине комнаты качнулся, подаваясь назад, в тень, к стене, словно решив, что его часть работы окончена.
– Останься, – сказал Император.
Дух замер, потом медленно опустился обратно, больше между ними ничего не произошло. Много лет разрыва не решаются за одну ночь и не решились. Просто дух сидел в комнате человека, который не желал его знать, и человек сказал ему «останься». Для первого шага через многолетнюю пропасть этого было довольно с избытком.
Император прошёл к столу, опустился в кресло и указал мне на второе, напротив. Между нами лампа освещала пустую столешницу, приготовленную, как операционное поле. А Филипп встал между нами, чтобы стать единственным доверенным в этом диалоге.
– Говорите, лекарь, – сказал он. – Ещё раз. И до конца.
Говорить в третий раз то, что уже дважды разбивалось о стены этого дворца, следовало иначе, и я решил это ещё в машине, без дипломатии и вступлений.
– Начну с того, что можно потрогать, государь. С анатомии.
Я взял лист бумаги, карандаш и начал зарисовывать. Говорил коротко, без терминов, где без них можно было обойтись, переводя много лет чужой лжи на язык, понятный отцу.
– Печень у ваших дочерей одна. Вся её кровь, вот эта река, принадлежит Мэй. К доле Лань от реки когда-то тянулся ручей, вот он. На старом снимке он, тонкий, но живой. Теперь смотрите сюда, – я прорисовал нынешнее положение дел. – Ручей пересох. От него остался тупик длиной в два пальца. А вот здесь, – карандаш мой водил по бумаге уверенно, – умирающая ткань. Печень Мэй девятнадцать лет работает за двоих и больше не справляется. Она отказывает, государь. Умирает не Лань и не Мэй. Умирают обе, вместе, одной печенью, и счёт идёт на недели. В худшем случае на дни. Спешка вашего лекаря, это не интрига. Это правда, единственная, которую вам сказали.
Император смотрел на снимки не отрываясь. Руки его лежали на столе неподвижно. Один раз, на слове «обе», он прикрыл глаза, на один вдох, и открыл их уже сухими. Этот человек умел принимать удары молча.
– На старой плёнке, – я придвинул к лампе рисунок. – Приговор тот же. Ваши хирурги увидели это в ту ночь, когда раскрыли девочек впервые. Они поняли то же, что понимаю я, реку нельзя разделить, любая линия раздела оставляет Лань с мёртвым куском и убивает её. Поэтому они остановились и зашили. Не потому, что дрогнули руки. Руки у них были честные.
– Он говорит правду, – глухо сказал Панда из тени. – Я стоял в той операционной, за спинами. Я видел реку своими глазами. Всё, что нарисовано на этой бумаге, я знаю.
Император не повернул головы. Он принял голос духа и продолжал смотреть на рисунок.
Старик посмотрел на меня долгим взглядом и наклонил голову. И я понял по этому движению, что он принял моё объяснение.
– Дальше – люди, – сказал я. – И здесь я прошу выслушать меня внимательно, потому что говорить я буду не то, чего вы ждёте. Я не пришёл обвинять. Мне нужно объяснить. Вам лгали много лет государь, и лгали не из злобы. Из страха. Ни один человек в этой стране не смел подойти к трону и сказать, одна из ваших дочерей обречена, выбирайте. Такие слова не говорят перед отцом, тем более перед отцом-императором. И ложь росла, слой за слоем, пока не стала стеной, которую уже никто не решался тронуть.
– Чен, – сказал Император. Одно слово, и в нём не было вопроса.
– Чен не убийца. Он сломлен, государь, это другое. Он был в той операционной много лет назад, младшим в бригаде, и с той ночи живёт с этим приговором. Я видел, как он смотрит на свежие снимки, не как заговорщик, как человек, у которого кончилась надежда. И ещё одно. Его держат. Кто-то, у кого достало силы продавить ваше вето и достало власти отчитывать национальную легенду, как мальчика. К нему ходили люди из дворца. Это всё, что я знаю, и знаю я это не из бумаг.
Я замолчал. Император сидел неподвижно, и я видел, как за его усталыми глазами идёт быстрая точная работа, старик перебирал свой двор, прикладывая моё «направление» к лицам, которые знал по именам. Перебор длился недолго.
Он произнёс имя.
Три слога, негромко, по-китайски, и следом титул, который я не разобрал. Мне это имя ничего не говорило. Ему, говорило всё. Я смотрел, как узнавание проходит по старому лицу, как оно делается беззащитным и по-человечески раненым, старик узнал своего, кого-то, кому верил, кого, может быть, сам поднял и как следом всё это закрывается, створка за створкой, до неподвижности.
– Этим я займусь сам, – сказал он. – После.
Слово «после» он поставил, как ставят печать, и я понял, что месть в этой комнате только что была взвешена и признана важной и отложена. Девочки весили больше.
– Теперь третье, – сказал я. – План.
Я подвинул рисунок ближе.
– Делить реку нельзя, это мы установили. Но Лань не нужна половина чужой реки. Ей нужен собственный колодец, – я вёл карандашом по схеме, медленно, чтобы успевал отец. – Мы не делим печень. Мы берём из массива Мэй небольшую живую долю, с её сосудами, как берут долю у живого донора для пересадки, это отработанная операция, я делал её сам. И пересаживаем эту долю Лань. Подключаем к её собственным сосудам, к тем самым, что спали за ненадобностью. Они нищие, но живые, а живое русло раскачивается потоком. Донор, сестра. Идеальный донор, государь, лучшего не существует в природе, одна кровь, одна ткань, тело Лань примет эту долю как свою, потому что она и есть своя. Лань получит собственную жизнь. Обе, государь. Этот план написан ради слова «обе».
Император слушал, не перебивая, и смотрел уже не на рисунок. На меня.
– Теперь то, что вы обязаны знать до решения, – сказал я. – Этой операции не делал никто. Никогда, ни в одной стране. У неё нет статистики, нет учителей и нет права на ошибку, а репетировать её негде. Я не буду обещать вам, что всё получится, гарантий у меня нет, и всякий, кто пообещает их вам в таком деле, солжет. У меня есть другое. План Чена убивает Лань, это не риск, это арифметика, мы видели её на снимках. Мой план даёт шанс обеим. Шанс, государь. Это всё, что есть у медицины честного, и это больше, чем у вас было вчера.
– И последнее, – я отодвинул рисунок на середину стола, к нему. – Я не прошу себе скальпель. Пусть оперирует ваш хирург, ваш Чен, любой, кого вы сочтете достойным ваших дочерей. Я прошу одного, чтобы на столе реализовали этот план. Потому что это единственный шанс для ваших дочерей.
В комнате стало тихо. Снимки и блокнот лежали на границе света, и Панда в тени не дышал, если духи вообще дышат.
Император долго молчал.
Он не изображал раздумье и не тянул паузу, он проживал её, всю, до дна, и я не мешал, потому что знал, что происходит сейчас за этим сухим старым лицом. Он взвешивал. Я видел этот выбор в глазах десятков отцов и матерей над операционными согласиями, и ни разу, ни единого раза он не давался легко.
– Если не выйдет, – сказал он наконец, не поднимая глаз от блокнота. – Если ваш колодец не выйдет, лекарь. Я теряю обеих?
– Возможно, государь, – сказал я. Врать этому человеку было нельзя, и я не стал. – Операция огромная, и худший исход в ней существует. Такой исход есть. Скрывать его от вас я не вправе.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня, на снимки, где умирала одна печень его дочерей, затем куда-то мимо, туда, где сидел дух.
– Да, – сказал Император.
Я думал, разговор окончен, и потянулся за блокнотом. Император остановил меня движением ладони.
– Сядьте, Илья. Осталось главное.
Он помолчал, собирая слова на чужом для себя языке, и заговорил, глядя мне в лицо.
– Вы полагаете, что эта ночь первая наша откровенная встреча. Это не так. Я знаком с вами полторы недели, – он чуть усмехнулся моему лицу. – Мои дочери были очарованы русским лекарем с первого вечера. Мэй пересказывала мне ваши уроки. Лань, которая молчит обо всех, говорила о вас. А я старый человек и старый правитель, лекарь, и когда мои дети очарованы чужаком, я навожу справки. Мой советник собирал неделю о вас доклад. По своим каналам. Хотите знать, что в нём?
Отвечать было не нужно, он продолжил сам.
– Браслет дома Османов, спящий двести лет, признал вашу кровь и проснулся на вашем запястье. Духи, которых не видел никто из живущих, идут за вами через договор, какого не заключали четыре тысячи лет. Лорда в Лондоне, от которого отказался его собственный консилиум, спасли вы. Город в Малой Азии, о котором молчат все канцелярии мира, стоит до сих пор потому, что там были вы. Мне читали этот доклад два вечера, и ближе к концу второго я поймал себя на мысли, которой устыдился как отец и запомнил как правитель. Я хотел, чтобы моих дочерей оперировали вы, – он посмотрел мимо меня, в тень, где сидел Панда. – А этой ночью, когда ко мне вошёл тот, кто много лет не переступал моего порога, и попросил за вас, я убедился. Хранитель этой земли не ходит просить за проходимцев.
Он снова перевёл взгляд на меня, и его голос отвердел до государственного.
– Оперировать будете вы, мастер-целитель Разумовский. Ведущим. По вашему плану, собственными руками. Это решение принято, и оспаривать его я не разрешаю никому, включая вас.
Я сидел молча. Внутри, там, где всю ночь стучал таймер, что-то сместилось. Я просил правды на столе, а не место у стола. Мне только что вручили и то и другое, вместе со всей тяжестью, которая к этому прилагалась.
– Чена заменить? – спросил Император, как спрашивают о комплектации. – Назову любого хирурга Империи, он будет в вашем распоряжении к утру. Если согласится, конечно.
– Нет, – сказал я. – С Ченом я справлюсь. И никто в мире не знает тела ваших девочек лучше него. Восемнадцать лет назад он уже стоял над этой печенью, государь. Пусть отстоит.
Император долго смотрел на меня, и в его усталых глазах я прочитал ход его мысли так же ясно, как он, вероятно, читал мою. Русский только что попросил себе в ассистенты человека, который его обманывал, водил за нос и вёл на заклание. Такое делают либо безумцы, либо люди из того самого доклада.
Он кивнул. Это значило, что завтра я буду делать операцию, которую никто и никогда в мире не проводил.
* * *
Муром. Седьмая палата, красный контур. Ночь.
Часы над дверью палаты показывали десять минут четвёртого. Денис Грач стоял у койки Гусевой сорок первую минуту подряд.
Рука его больше не лежала на зажиме, линию давно разобрали, сняли пакет, промыли катетер, всё это сделала под его диктовку дежурная сестра, не переставшая смотреть на него, как на гранату с выдернутой чекой.
Стоять у койки больше не требовалось. А он стоял.
Монитор над Мариной держал ровные восемьдесят два на пятьдесят пять, без единой поддержки, второй час, Грач смотрел на эти цифры так, как всю жизнь смотрел на цифры в распечатках, только распечатки никогда не дышали.
За цифрами лежал живой человек, измученный, с тёмными полями по ногам, и человек этот был теперь его, до утра, по прямому приказу.
В маске, которую ему передали через шлюз, дышалось непривычно. Всё здесь было непривычно, звук чужого дыхания за ширмой, тепло, идущее от лежащего тела, когда поправляешь одеяло. За годы работы с бумагами он забыл, что от больных идёт тепло.
– Сядь, – сказали сзади.
Ника сидела на своей кровати, привалившись к спинке, со сложенными на животе руками, и смотрела на него. Спать она, судя по всему, не собиралась.
– Сядь, говорю, – повторила она и кивнула на стул у койки Марины. – В ногах правды нет, а тебе до утра стоять. Стоя ты к шести часам свалишься, и мне придётся тебя откачивать.
Грач сел.
– Цифры хорошие, – сказала Ника, кивнув на монитор. – Второй час хорошие. Я слежу.
– Рано, – сказал Грач. – По кинетике антител падение должно остановиться к утру, тромбоциты начнут отвечать через сутки-двое. Сейчас это ещё ничего не значит.
– Значит, – сказала Ника. – Она час назад пить попросила. Сама. Голосом. Ты по своим кривым это не увидишь, я тебе говорю, когда они начинают просить пить, они возвращаются.
Грач посмотрел на неё, на спокойное лицо жены Разумовского, беременной женщины, запертой с ним в очаге, который он сам вскрыл, и сказал то, чего не собирался говорить никому и никогда:
– Я могу ошибаться. Кинетика сходится, даты сходятся, всё сходится, я проверил двадцать раз. Но я уже ошибался там, где всё сходилось. И если я ошибся сейчас, то через несколько часов ей станет хуже без прикрытия, и виноват буду я, лично, вот этими руками, – он посмотрел на свои руки. – Я поэтому и не подходил к ним никогда. К койкам. С бумагой проще. Бумага не умирает, если ты в ней ошибся.
Ника выслушала это молча, не перебивая и не утешая, и Грач был ей за это благодарен, потому что утешения он бы не вынес.
– Знаешь, что я вижу? – сказала она наконец. – Я вижу мужика, который сидит там, куда боялся войти всю жизнь. Но вошёл, когда созрел. Когда стало надо, без скафандра, за четыре минуты до непоправимого. Страшно тебе? Правильно, что страшно. Нам всем страшно, всю дорогу, каждый вызов. Фокус не в том, чтобы не бояться, Денис. Фокус в том, где ты стоишь, пока боишься, – она поудобнее устроила руки на животе. – Ты стоишь у койки. Значит, всё уже случилось правильно, а остальное расскажет утро. Меряй ей давление каждые полчаса и не мельтеши.
Грач молчал. Потом взял с тумбочки тонометр, оставленный сестрой, и стал накладывать манжету на руку Марины, неловко, во второй раз в жизни, и Ника со своей кровати следила за его руками и вслух, спокойно, по-инструкторски, подсказывала, где подтянуть.
К пятому замеру он справлялся сам. К седьмому Марина в полусне, не открывая глаз, привычно подставила ему руку, как подставляют её людям, которым доверяют, и Грач сидел над этой протянутой рукой дольше, чем требовало измерение.
За окном седьмой палаты понемногу светлело.
Рассвет пришёл с цифрами, и цифры были на стороне Грача.
В семь утра Марина Гусева открыла глаза. Посмотрела на потолок, на человека в маске у своей койки, попросила пить и спросила, какое сегодня число, и Грач, наливая воду трясущейся, совершенно не счётной рукой, назвал число дважды, потому что в первый раз голос сорвался.
В восемь пришла лаборатория. Тромбоциты Гусевой, падавшие неделю, впервые качнулись вверх. У Ковалёвой свежих высыпаний за ночь не появилось, температура сползла до тридцати семи и двух, и Алина, проснувшись, первым делом потребовала телефон, звонить Диме, из чего Ника заключила вслух, что пациентка идёт на поправку опережающими темпами.
В девять собрался консилиум.
Зиновьева доложила динамику, разложив кривые веером, как накануне раскладывал карты Грач. Кобрук зачитала проект решения. Препарат отменить обеим окончательно, из листов изъять, в карты внести отметку о лекарственной реакции, терапию перестроить на поддержку и восстановление. Возражений не прозвучало. Тарасов, от которого все ждали последнего боя, сидел молча, тяжело, глядя в свои сцепленные на столе руки, и, когда Кобрук спросила «возражения», поднял голову.
– Возражений нет, – сказал он. – Есть заявление. Я неделю лил максимальные дозы в двух женщин, у которых не было инфекции. По всем правилам лил, по протоколу, и правила мои были верные, а я, нет. Это со мной не впервые, но привыкнуть к такому нельзя, и не надо к такому привыкать, – он повернулся к смотровому стеклу, за которым, в глубине палаты, виднелась фигура в маске у дальней койки. – Разбор этого случая проведу я. Лично. По косточкам, с занесением во все методички, чтобы следующий Тарасов в следующей больнице вспомнил про ваши антитела на третьи сутки, а не на седьмые. И это, – он крякнул, – соедините меня с палатой кто-нибудь.
Ему подали трубку внутренней связи. За стеклом Грач, которому махнула Ника, подошёл к аппарату.
– Слушаю.
– Тарасов говорит, – старый хирург стоял у стекла, широкий, мятый, невыспавшийся, и говорил в трубку, глядя Грачу в глаза через два стекла и коридор. – Я тебе вчера сказал, что ты самоубийца. Беру назад. Ты был прав, а я неделю бил не туда, и если бы не твой ночной цирк, я бы сегодня утром убил её. С меня разбор, бутылка и извинение при всех, порядок любой, на твой выбор. Всё. Конец связи.
Он повесил трубку, не дав Грачу ответить, и тяжело пошёл прочь по коридору, Семён, стоявший у стекла, смотрел ему вслед с чувством, которому не сразу подобрал название.
Уважение, слово было слишком маленькое.
Днём Нике впервые разрешили покинуть палату.
Она вышла с телефоном к окну, к тому самому, у которого «ловит», села на подоконник и набрала первый номер в списке.
Гудки шли длинные, заграничные, с той особой пустотой в паузах, по которой всегда слышно расстояние, один, три, семь, и на десятом включился холодный механический голос на двух языках, и оба сообщили ей, что абонент не может ответить.
Ника опустила телефон и посмотрела в окно.
Не может ответить. Она знала своего мужа, его телефон не отвечал в двух случаях, в самолёте и за красной чертой оперблока. В самолёт ему было рано. Значит, он стоял сейчас там, где стоял всегда, когда пропадал со связи, под белым светом, над чужой бедой, руки в поле, телефон в шкафчике.
– Работаешь, – сказала она.
И это, взвесила она, было к лучшему. Расскажи она ему всё сейчас, посреди его войны, про карантин, про сорок и два у соседки, про собственные тридцать семь и четыре, про ночь, когда она стояла со штативом между Грачом и охраной, и он бросит там всё. А не расскажи, и придётся врать, а врать ему по телефону она умела плохо, он слышал её насквозь через любые помехи.
– Потом, – сказала она себе. – Вернётся, сядем на кухне, и я ему всё разом. Пусть хватается за голову.
Она посидела ещё немного на подоконнике, затем набрала Лену Ордынскую, у которой был выходной после смены, и следующие полчаса палата слушала, как жена командира обсуждает с биокинетиком Центра коляски, и только раз, под конец, понизила голос: «И вот ещё что, Лен. Посмотри там на Сёму, он неделю у стекла простоял, серый весь. Только не говори, что я просила, он же гордый». Трубка ответила что-то, от чего Ника хмыкнула и посмотрела на телефон с уважением.
Официальная часть заняла два дня, и Семён наблюдал её вблизи, потому что Кобрук припрягла его к бумагам.
Из области приехала комиссия санитарной службы, три человека с портфелями, и два дня в кабинете главврача шло то, что Тарасов называл «разбором полётов у людей, которые не летают». Посевы, взятые до старта терапии, легли на стол, все до единого стерильные. Легли кривые Зиновьевой, листы назначений с датами, доклад о динамике после отмены препарата, обе пациентки в стабильном улучшении, новых случаев нет, контактные здоровы. Диагноз в итоговом акте записали длинно и скучно, тяжёлая лекарственная реакция с иммунным разрушением тромбоцитов, и Семён, вычитывавший проект, подумал, что за этой строчкой никто и никогда не увидит ни ночного шлюза, ни руки на зажиме.
Претензия у комиссии нашлась одна, и прозвучала она на второй день, устами старшего с портфелем: объявление карантина по особо опасной инфекции оказалось необоснованным, ресурсы задействованы, область поставлена на уши, кто принимал решение?
– Я принимал, – сказал Шаповалов, опередив Кобрук. Он сидел у стены и поднялся, заполнив собой полкабинета. – Я объявил карантин, я держал его неделю, и, доведись мне решать снова, я объявлю его снова, теми же словами и в те же сроки. У меня были две беременные с геморрагической сыпью и молниеносным течением. Если в такой ситуации лекарь думает про обоснованность, а не про роддом на соседнем этаже, гоните его из профессии. Пишите в акт, решение моё, ответственность моя. Что-то ещё?
Ещё у комиссии не нашлось.
Карантин сняли к вечеру второго дня, официально, актом, и красный контур начали разбирать, сняли шлюз, вывезли коробки с костюмами, отклеили с пола жёлтую ленту.
Грача выпустили из контура вместе со снятием карантина, чистым по всем анализам, и первым, кого он увидел за разобранным шлюзом, был отец.
Шаповалов стоял в коридоре, там, где неделю проходила жёлтая линия, и ждал. Они не виделись с той ночи, старик разговаривал с ним через стекло и трубку, коротко, по делу, о дозах и динамике, и ни разу ни о чём другом. Теперь стекла между ними не было.
– Живой, – констатировал Шаповалов, оглядев сына с головы до ног. – Худой только. Тебя там что, не кормили?
– Кормили, – сказал Грач. – Ника следила. У неё не забалуешь.
– Это да, – согласился Шаповалов.
Они пошли по коридору рядом, не касаясь друг друга, двое высоких сутуловатых мужчин, похожих со спины до неразличимости, и разговор их звучал как разговор о погоде. О тромбоцитах Гусевой. О сроках восстановления. О разборе, который готовит Тарасов. И только у самой лестницы Шаповалов остановился.
– Я тебе скажу одну вещь, – проговорил он, глядя не на сына, в окно, где над муромскими крышами стоял серый день. – Скажу один раз и повторять не буду. Ты в ту ночь через шлюз пошёл без защиты, наплевав на приказ, на протокол и собственную голову. По всем правилам я обязан бы дать тебе хорошую взбучку, – он помолчал. – Весь в мать. Та тоже всю жизнь сначала делает, потом думает. И всегда, зараза такая, оказывается права.
Грач стоял, не зная, куда девать руки. За тридцать с лишним лет отец сравнивал его со многими, с собой, с чужими сыновьями, с идеалом лекаря, которого не существовало. С матерью, впервые.
– Отоспись, – Шаповалов уже шагал вниз по лестнице. – Завтра в девять разбор, Тарасов тебя без ножа зарежет своими вопросами, будь готов. И это. Зайди к нам в воскресенье. Мать пироги затеяла, спрашивала про тебя.
