Текст книги "Лекарь Империи 23 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Глава 2
Воздух в кабинете дрогнул снова, и рядом с золотым львом сгустились ещё двое.
На моё плечо тёплой гирей опустился Фырк, материальный до последнего волоска, и обвёл сумрачный имперский кабинет хозяйским взглядом, будто прикидывал, где тут принято кормить гостей.
А на спинку императорского кресла, прямо над головой Государя, не спросясь и никого не стесняясь, спорхнула Айла. Сложила серебристые перепонки, повела острой мордочкой и оглядела самого могущественного человека Империи сверху вниз, с ленивым превосходством.
Александр Четвёртый поднялся из-за стола во весь рост и смотрел на Ррыка, и я ждал в его лице чего угодно, только не того, что увидел. Страха не было.
В усталых глазах Государя разгорался азарт охотника, который полжизни гонялся за легендой и вот наконец увидел её живьём, в двух шагах, дышащую огнём из гривы.
– Четыре тысячи лет, – проговорил он тихо, не отрывая от льва глаз. – Столько вас не было для нас. И вот вы стоите в моём кабинете, – он коротко, почти с восхищением, качнул головой. – Я ждал многого от этой ночи. Но не этого.
– Мы пришли на твой зов, Владыка, – пророкотал Ррык, и хрустальные подвески люстры отозвались тонким звоном. – Чтобы говорить.
– Тогда будем говорить, – Александр обошёл угол стола и остановился напротив льва, держась как равный с равным, монарх с монархом. – Я знаю у вас старые счёты с Российской Империей. Знаю, что мои далёкие предки сделали с вашим народом, чем заплатили за свою силу. Капканы, батареи, выпитые досуха души. Я остался без хранителя. Что ж всего этого не оправдываю и не прошу прощения за мёртвых. Но я живой, и я хочу другого. Я хочу мира между нами. Настоящего, на тысячу лет вперёд.
Значит, император тщательно скрыл, что ему известно о духах. И до конца правду он вряд ли расскажет. Судя по его речи, историей взаимодействий его рода с духами невозможно гордиться.
Айла на спинке кресла выразительно зевнула, показав мелкие острые зубы. Я расслышал её мысль так ясно, будто она шепнула мне на ухо: «Тысячу лет вперёд. Какая трогательная самонадеянность у этих однодневок».
Государь её, к счастью, не слышал.
– Красивые слова, – согласился Ррык, и в его басе звучала одна древняя усталость. – Их говорили и до тебя.
– До меня их говорили те, кто лгал, – Александр чуть подался вперёд. – Я не лгу. И в доказательство сразу перейду к делу, потому что время дорого нам обоим. Мне мало мира с тобой, Хранитель. Ты силён и честен, но ты один, – он обвёл взглядом кабинет, скользнул по Фырку у меня на плече, по Айле над своей головой. – Вас здесь горстка. А я говорю о судьбе двух народов. О таком не уговариваются с младшими. Я привык вести дела с первыми лицами. Если мы строим новый мир, мне нужен ваш Совет. Те, кто стоит над вами.
Вот оно. Я внутренне напрягся. Александр сделал ровно тот ход, которого я боялся с той секунды, как Ррык вышел из астрала. Он захотел напрямую к Старейшинам.
Лев не моргнул. Он смотрел на Императора долгим тяжёлым взглядом, и молчание это тянулось так, что Серебряный за моей спиной перестал дышать.
– Нет, – сказал Ррык наконец. – К Старейшинам не входят без стука, Владыка, – продолжил он, и теперь от его баса задрожали и стёкла в задёрнутых окнах. – И уж точно не по прихоти смертного, будь он хоть трижды в короне. Они ушли за Врата четыре тысячи лет назад, когда твой народ показал, чего стоит дружба с людьми. Они сидят на холодном камне над вашими головами и смотрят вниз, и весь ваш мир, со всеми его империями и войнами, для них – один короткий вздох. Ты родился и умрёшь, а они не успеют повернуть головы. Дверь между нами закрыта. И открыть её по щелчку твоих пальцев не в моей власти и не в твоей.
Я ждал, что Александр вспыхнет. Любой самодержец на его месте счел бы такой ответ пощечиной. Но Государь выслушал отповедь льва до конца, и на скулах его не дрогнул ни один мускул.
Он принял отказ не как обиду, а как условие задачи, которую только что положили перед ним на стол. Я почти видел, как у него в голове щелкает костяшки счетов. Иерархия духов абсолютна. Старейшин не купить. К ним можно только попасть, и ключ от двери находится не у него.
– Понял, – сказал он просто. – Спасибо за прямоту, Хранитель. Я ценю, когда мне говорят «нет» в лицо, а не кланяются и саботируют за спиной. – Он помолчал, и в усталых глазах снова зажёгся тот охотничий огонёк. – Значит, будем искать другой ключ.
Государь отошел к столу, постоял, опершись на него костяшками, и я понял, что он перестраивает всю партию на ходу.
– Золотом вас не купишь, – сказал он, скорее себе, чем нам. – Землёй, титулами, властью – тоже. Что я могу предложить народу, который старше моей короны на тысячи лет и которому от меня ничего не нужно, – он поднял голову, и взгляд его остановился на мне, затем на льве. – Но кое-что общее у нас есть. Один общий враг. И одна общая ненависть к нему.
Куда он клонит, я понял по одному его тону, ещё без имени.
– Григорий Радулов, – произнёс Александр, и само это имя в его устах прозвучало как приговор. – Он крадет вашу Искру, Хранитель, выпил досуха сотни ваших младших, держал их в батареях. Он же два десятилетия гадил в моей Империи, плел сеть, тянул силу из живых людей, как клопов доил. Вы хотите его голову. Я хочу того же, – он выпрямился. – Так возьмём её вместе.
– Говори, – коротко уронил Ррык.
– Я кладу на стол всё, что у меня есть, – голос Государя налился металлом, и в кресле распрямился самодержец, поднимающий державу на дыбы, ничего не осталось от усталого старика. – Армию. Тайный сыск. Всю Канцелярию до последнего оперативника. Я объявлю Радулова врагом престола номер один, закрою ему все границы, перекрою все норы, подниму на ноги каждого осведомителя от Варшавы до Владивостока. Империя загонит его, как волка флажками, – он перевёл дыхание. – Мне не нужны клятвы на бумаге и кровь на алтаре. Вы хотите его голову – Империя добудет её для вас. А когда он падет и его кровь на деле скрепит наш союз, ты, Хранитель, станешь моим поручителем. Сам, по доброй воле, дойдёшь до своих Врат и замолвишь за меня слово. Откроешь мне эту дверь к Старейшинам. Вот и весь торг.
В кабинете повисла тишина. Я затаил дыхание. Это был хороший ход, очень хороший. Александр не требовал у Ррыка невозможного, не лез к Старейшинам напролом. Он предлагал льву заслужить право замолвить слово, заплатив за него головой Радулова. И отказаться от такого было трудно, потому что голову Радулова Ррык хотел не меньше Государя.
Лев медленно склонил тяжёлую голову и грива его колыхнулась, осыпав на драгоценный паркет горсть гаснущих искр.
– Скреплено, – пророкотал он. – Мы принимаем твою охоту, Владыка. Загоняй зверя. А когда он будет лежать у наших ног, я дойду до Врат и скажу о тебе то, что ты заслужишь. Не больше и не меньше.
– Большего я и не прошу, – кивнул Александр.
Айла на спинке кресла шевельнулась и проводила взглядом гаснущие искры с гривы Ррыка. Её тихая ядовитая мысль скользнула мне в голову, предназначенная мне одному.
– А недурно для однодневки, – сказала она. – Не стал клянчить у льва невозможного, не полез к Старейшинам с парадного крыльца. Купил себе будущего ходатая, расплатившись чужой охотой, которую и так вёл. Твой Государь, Лукумон, торгуется, как старый восточный купец на ковровом базаре. Берегись такого союзника пуще иного врага. Тот, кто так ловко берёт чужими руками, однажды так же ловко возьмёт и тебя.
Я промолчал, но мысль её запомнил.
Тихо выдохнул, и плечи у меня сами опустились, будто с них сняли мешок с песком. Я бился об эту стену можно сказать в одиночку, гонялся за тенью отца силами одной муромской больницы, горстки лекарей и пятерых духов, и тень эта всякий раз утекала у меня сквозь пальцы.
А теперь за моей спиной вставала вся махина Империи. То, что я тащил на горбу как личную войну, минуту назад стало государственной задачей с высшим приоритетом. Спину мне прикрыли броней, и впервые за долгое время я почувствовал, что в этой охоте мы перестали быть дичью.
Ррык качнул гривой, золотой контур его поплыл и истаял, уходя в астрал. Следом серебристой искрой мигнула и пропала с императорского кресла Айла. Фырк на моём плече остался, но обмяк, прикинулся неживой меховой горжеткой и только косил по сторонам круглым глазом. В кабинете снова сделалось просто трое людей, лев исчез, и от этого тяжёлая дворцовая тишина навалилась с новой силой.
Александр провёл ладонью по лицу, и я увидел, как из него разом вышел весь азарт, оставив одну серую усталость. Он потянулся к графину, налил себе воды, выпил залпом, как простой смертный после тяжёлой смены.
– На сегодня большая политика кончилась, – сказал он. – Дальше по вашей части, Разумовский. Филипп Самуилович.
Он кивнул куда-то мне за спину. Я обернулся. Старый Гольдман отлип от стены у дверей, где простоял всё это время неприметной тенью, и шагнул в круг света от настольной лампы. Лицо у него было такое, будто он только что присутствовал при сотворении мира и теперь спешил вернуться к делам земным.
– Дело вот в чём, – начал он. – Китай. Поднебесная империя, как они себя называют. Их император нам не враг и не союзник, на таком уровне в друзьях не ходят. И у него беда. Две дочери, близнецы.
Он сделал паузу, и я уже знал, что услышу дальше, по тому, как он подбирал слова.
– Сросшиеся, – сказал Филипп. – От рождения. Сиамские, как говорят у нас. Двадцать лет прожили одним телом на двоих. И вот теперь решено их разделить.
Что-то у меня в груди дрогнуло и подобралось. Сиамские близнецы. Двадцати лет.
– За операцию взялся лучший хирург Китая, – продолжал Гольдман. – Профессор Чен, у себя дома фигура почти культовая. Но он поставил условие: со своими резать отказался наотрез. Сказал, что ему нужен второй оператор его уровня, а во всём Китае такого нет. Их император разослал запрос по миру. А его величество, был как раз с визитом тогда в Поднебесной, – лёгкий кивок в сторону Александра, – и назвал ваше имя, Илья Григорьевич.
Дальше я уже не слушал придворных округлостей. Во мне щёлкнул тумблер, тот самый, что включается у меня поверх любой усталости и любого страха, и я подался вперёд.
– Тип сращения? – спросил я сухо, по-деловому. – Где они срослись и насколько глубоко? Торакопаги, омфалопаги, что именно?
– Грудь и живот, – мягко ответил Филипп. – Грудная клетка и верх живота.
– Торако-омфалопаги, – я кивнул сам себе, и в голове уже разворачивалась тревожная, манящая разом картинка. – Общая грудина? Один перикард на двоих или два? Самое главное – сердца. Сердца раздельные, в своих сумках, или есть мост? Общее предсердие, общий крупный сосуд? Печень? От этого зависит всё, абсолютно всё.
Филипп слушал мой напор, но даже бровью не повел, и я понял, что цифр из него не вытрясти.
Если паренхима общая, мне нужно знать линию раздела, как расходятся желчные протоки, хватит ли каждой сестре своего оттока желчи. Воротная вена одна на двоих или две? Куда уходит нижняя полая?
Если у них общий венозный коллектор, при разделении кровь одной из девочек может провалиться в никуда, и я получу труп на ровном месте. Нужно знать общая ли диафрагма? И кишечник – где переход от одной к другой, нет ли общего участка, который придётся отдать одной и оставить без него вторую?
– Ладно, на все мои вопросы ответит анамнез, – сказал я. – Но главное, чего я не понимаю, – почему двадцать лет? Таких разделяют в первые месяцы жизни, пока всё мягкое, пока организм податлив. Двадцать лет – это два сросшихся взрослых человека со своими характерами, со своей общей кровью, что десятилетиями течёт туда-сюда между ними. За такой срок их тела сплелись так, что я пока и вообразить не берусь. Что заставило ждать так долго? И что заставило вдруг заспешить?
У меня за пазухой завозился и высунул нос Фырк.
– Слушай, двуногий, – проворчал он вполголоса, так, чтобы слышал только я. – Ты там про печёнку завёл, у меня аж в животе заурчало. Нельзя ли потише про потроха, я с утра не евши. И вообще, чего ты раскипятился раньше времени. Дадут тебе твоих принцесс, ты их разрежешь, сошьёшь, обе живы, тебе медаль, мне утка. Делов-то. Не пойму, из-за чего шум.
– Знал бы ты, пушистый, – мысленно ответил я. – Будь всё так просто, эти девочки давно бегали бы порознь, и не пришлось бы императору Китая двадцать лет держать их одним телом, а потом гнать за хирургом на другой край земли.
– Подробностей такого рода я не держу в голове, я ведь не хирург, – Гольдман развёл руками с виноватой улыбкой. – Знаю общее. Картина, как меня заверили, благополучная. Печень делится, сосуды позволяют, господин Чен совершенно уверен, что при вашем участии обе девочки встанут со стола живыми. Это, Илья Григорьевич, дело чести. И дело мира между двумя великими державами.
Я смотрел на него и думал о другом.
«Картина благополучная». «Печень делится». «Совершенно уверен». В моей профессии, чем глаже стелют, тем жёстче бывает спать, и за годы двух жизней я наслушался таких гладких слов перед самыми скверными операциями.
Что-то тут не сходилось, и я это чувствовал затылком. Двадцать лет таких близнецов никто не трогал и вдруг приспичило, да ещё и срочно. Лучший хирург огромной страны не желает резать со своими и выписывает второго пилота с другого конца света. Странно. Очень странно.
Но под этой странностью, заглушая её, поднималось во мне совсем другое чувство, и стыдно было себе в нём признаться в такую минуту. Азарт. Голодный, мальчишеский азарт хирурга. Я ни разу в жизни не разделял сросшихся близнецов.
Ни в этой жизни, ни в той, прошлой. Об операции такого класса можно было только мечтать, единицы в мире держали в руках подобное, и я, что скрывать, мечтал об этом всегда. И вот теперь это лежало передо мной, стоило протянуть руку.
Я выпрямился и потёр лицо ладонями. Усталость никуда не делась, она сидела во мне ледяным комом, и поверх неё в голове разом вдруг встало всё, от чего меня сейчас уводили на другой край земли. Ника на сохранении, в палате, с тянущими болями. Мать, которая выкарабкалась к жизни считанные часы назад и ещё путает, какой нынче год. Команда без меня. Дом без меня.
И против всего этого – воля Государя, к которой теперь намертво пристёгнута охота на Радулова. Откажись я лететь – и эта только что заключённая сделка пойдёт трещинами в первый же час. Выбора мне, по сути, не оставили. Его и не было с той минуты, как я в три часа ночи сказал в трубку «я вылетаю».
– Я поеду, – сказал я.
– Я знал, что вы скажете именно это, – Филипп тепло улыбнулся.
– Хорошо хоть, что вы будете рядом, Филипп Самуилович, – вдруг сказал император.
– Что? Я? – вытаращил на него глаза старик.
– Да, – твердо кивнул государь. – Лишняя пара опытных рук у стола, человек, который видел всякое. На таких операциях каждый ассистент на счету, а свой человек дороже золота. Но дело больше не в медицине. Вы проследите, чтобы Илья Григорьевич ни в чем не нуждался и будете политическим гарантом при дворе Императора.
– Я вполне могу справиться один, – сказал я, пытаясь выгородить Филиппа Самуиловича.
Гольдман и Государь переглянулись, а потом оба посмотрели на меня.
– Что ж, его величество, решил весьма справедливо. Голубчик, – мягко сказал Филипп, и под этой мягкостью знакомо звякнул металл. – Я еду с вами. В Китае у меня будет важная роль, – он чуть выпрямился, и на миг сквозь добродушного старичка проступил тот, кем он был при дворе на самом деле. – Там я при вас голосом его величества. Понадобится среди ночи перекрыть улицу, чтобы провезти донорскую кровь, – её перекроют. Сунется местная служба безопасности в вашу операционную – выставлю одним звонком. Потребуется прибор, которого нет на всём белом свете, – он будет у вас к утру. Вы – скальпель, Илья Григорьевич. А я при вас – та рука, что отведёт от вашего горла любое чужое лезвие, пока вы заняты делом. Думайте только о девочках. Остальное на мне.
Я смотрел на этого тихого седого человека, который совсем недавно ночеал у постели императорской дочери, а теперь говорил со мной голосом престола, и понимал, что в это путешествие со мной едет не милый старый лекарь. Со мной ехало оружие в бархатных ножнах.
Из кабинета Государя мы с Филиппом спустились на несколько этажей вниз, в ситуационную комнату Канцелярии, чтобы начать подготовку. Длинный стол, погасшие экраны по стенам, запах остывшего кофе и бессонницы. Я сразу потребовал главное.
– Медицинскую карту. Всё, что есть на близнецов. Снимки, протоколы, анализы.
Молодой офицер принёс мне папку. Я взял её в руки и сразу понял, что дело худо, потому что приличная история болезни на такой случай весит как хороший том энциклопедии, а эта папка была тоньше школьной тетради.
Я раскрыл её и принялся листать, и с каждой страницей во мне поднималась злость. Ангиограммы были, но обрезанные, без артериальной фазы, без половины бассейнов.
Трехмерной реконструкции печени, без которой к такому животу подходить – самоубийство, не было вовсе. Эхокардиография двух сердец, та самая, от которой зависела жизнь обеих, уместилась в три строчки общих фраз. Ни цифр, ни заключений, ни внятной анатомии.
Бумажки кончились, а я так и не узнал ни одной из тех вещей, без которых хирургу к ножу подходить нельзя.
– Это не история болезни, Филипп Самуилович, – я бросил папку на стол. – Это рекламный буклет турагентства. «Приезжайте, у нас всё прекрасно». Я не знаю, как у вас там в большой политике, но в хирургии есть закон без исключений. Режешь вслепую – получаешь два трупа на столе. Мне нужны снимки. Настоящие. Все.
Гольдман нахмурился, без улыбки взял трубку спецсвязи и заговорил, понизив голос. Я не понимал слов, но прекрасно понимал тон разговора. Он просил, потом требовал, под конец давил авторитетом престола. А в ответ ему текло что-то ровное, гладкое, бесконечно вежливое и непробиваемое, как стена, обтянутая шелком. Он положил трубку и помолчал.
– Извиняются, – сказал он наконец, задумчиво. – Кланяются, рассыпаются в любезностях. Протоколы безопасности их императора, видите ли. Дескать, всё, что касается тел принцесс, – государственная тайна высшей категории, и по каналам связи такое не передают ни под каким видом. Клянутся, что профессор Чен лично передаст вам полную картину прямо у трапа, как только вы приземлитесь, – он развёл руками. – Придётся потерпеть. И читать с листа на месте.
Я молча сгрёб со стола тощую папку. Злость на спрятанные снимки никуда не делась, у меня чесались руки от того, что меня заставляют выходить на такую операцию вслепую.
И где-то на краю сознания опять зудело то самое «странно». Странно было прятать снимки от хирурга, которого сами же выписали через полмира, и не нашел лучший хирург Китая напарника ближе чем за десять тысяч километров.
Но я отогнал это зудение. Разберусь на месте. Разверну Чена за пуговицу и вытрясу из него каждую цифру у того самого трапа. А пока – пока во мне всё равно, упрямо, не слушая никаких «странно», разгоралось предвкушение.
Перед вылетом я ушел в пустую ситуационную комнату и сделал несколько звонков по защищенной линии. Первым был номер жены.
Ника взяла не сразу, но голос её, когда зазвучал, был крепкий и деловой, и я выдохнул. Деловая Ника – здоровая Ника.
– Разумовский, докладываю по форме, чтобы ты не накручивал себя на ровном месте, – начала она вместо «здравствуй». – Тонус сняли полностью. Нигде не кровит, сердцебиение есть, лежу пластом, как велено. Состояние удовлетворительное, динамика положительная. Вопросы есть?
– Вопросов нет, фельдшер Орлова, – усмехнулся я. – Вечером жду повторный доклад.
– Будет тебе доклад, – в трубке коротко, тепло усмехнулись. – А ты как?
– Я лечу в Китай, – сказал я.
– Ого! В Китай.
– Да, нужно, разделить сиамских близнецов. Две девушки. Операция мечты можно сказать.
О том, что это дочери императора я, разумеется, умолчал.
– Вот оно как, – лукаво произнесла Ника. – Лучшего хирурга нашли через полмира. Не абы кого между прочим. Тогда иди и сделай так, чтобы обе сошли со стола живыми. И вернись целым, это не обсуждается. Ты обещал.
В её голосе не было ни капли иронии, только спокойная гордость за своего мужа.
– Вернусь, – сказал я ровно, потому что причин возвращаться у меня теперь хватало с лихвой, и отступать от этого слова я не собирался.
– То-то же, – короткая пауза, голос чуть сел. – И чаю нормального привези, листового. Той бурды в пакетиках, что мы пьём, я уже напилась.
– Привезу, – я усмехнулся.
– Люблю тебя, – сказала Ника.
– А я тебя, – ответил я и отключился.
Последним делом, уже перед самым отъездом в аэропорт, я завернул в закрытый медблок Канцелярии, туда, куда поселили мать.
Внутрь меня не пустили, разрешили только постоять у стеклянной стены палаты. Анна спала. Лежала на высокой белой кровати под куполом четвёртого уровня, бледная, спокойная, и грудь её ровно поднималась и опадала.
А поперёк порога её палаты, невидимый для охраны и аппаратуры, золотой глыбой разлегся Ррык и не сводил с нее глаз. Тыл здесь был прикрыт так, как не снилось ни одной армии мира.
Я прижал ладонь к холодному стеклу.
– Береги её, – сказал я, зная, что лев услышит сквозь любую стену. – И вот ещё что. Радулова теперь начнут травить по всей Империи. Загнанный и отчаявшийся, он может пойти вразнос и кинуться на то, что мне дороже всего. На неё. На Нику. Если что ты последний рубеж.
Ррык там, за стеклом, не пошевелился. Только медленно, тяжело опустил и поднял огромную голову. Я понял и отнял ладонь от стекла.
В ангар, к правительственному борту, меня привезли уже днем.
До этого я расставил духов. Лев оставался стеречь мать и быть последним рубежом, Айла помогала ему. Ворон и Шипа оставались у Серебряного, искать остаточные ментальные следы, по которым только и можно было идти за Радуловым.
А со мной через полмира летел один Фырк, и бурундук, едва услышав про Китай, забыл обо всех имперских делах разом.
– Утка по-пекински, – мечтательно бормотал он, потирая лапки и устраиваясь у меня за пазухой. – хрустящая, с тонкими блинчиками. Двуногий, ты хоть представляешь, что они там готовят. Ради одного этого стоило тащиться в такую даль. Считай, я еду исключительно по гастрономической надобности, а твои близнецы так, по ходу дела.
У самого трапа нас провожал Серебряный.
Магистр Канцелярии стоял, сунув руки в карманы пальто, и смотрел на разгорающийся рассвет. Когда я подошёл, он не сразу заговорил, сперва вытащил папиросу, прикурил, затянулся.
– Разумовский, – сказал он негромко, глядя мимо меня, куда-то в светлеющее небо. – Дам вам один совет на дорогу. Бесплатно, хоть мы с вами и не друзья. Не верьте там никому. Ни единому слову, ни единой улыбке. И меньше всего верьте их великому профессору Чену.
– С чего вдруг такая забота? – спросил я.
– А вы подумайте сами на досуге, – он наконец повернул ко мне голову, и в его холодных глазах я не увидел игры, – Подумайте, отчего этот полубог так отчаянно искал именно вас. Я ведь навел справки, работа такая. За последний месяц на этих девочек уже посмотрели трое. Лучшие бригады планеты. Немцы из Гейдельберга. Израильтяне. Швейцарцы из Женевы. Все трое – светила, каких поискать. И знаете, что любопытно? Все трое съездили в Пекин, поглядели на принцесс вблизи, а потом в тот же день собрали чемоданы и улетели домой. Молча. Ни один не взялся, – он стряхнул пепел. – Вот и весь мой совет. Подумайте над этим в полёте, Разумовский. Времени у вас будет вдоволь.
Он коротко кивнул мне, развернулся и пошёл прочь, оставив меня с этой занозой у трапа самолета.
Роскошный салон имперского борта проглотил нас. Вскоре самолёт оторвался от земли, и Москва поплыла внизу, тая в утренней дымке.
Фырк выбрался из-за пазухи, перетёк на откидной столик и тут же отыскал там вазочку с орехами, принесенную расторопной обслугой. Он грыз кешью, щёлкал скорлупой и развлекал меня тем, что вслух прикидывал, каковы из себя китайские духи.
– Наверняка мелкие, – рассуждал он с набитым ртом. – Местные духи всегда мельче приезжих, заморыши. То ли дело я, отъевшийся, представительный. Выйду к ним – они меня за местное божество примут, вот увидишь.
Филипп Самуилович в соседнем кресле невозмутимо прихлёбывал чай из тонкой фарфоровой чашки и улыбался своим мыслям, спокойный, как удав.
А я сидел с тощей папкой на коленях и смотрел в иллюминатор на тающую внизу столицу и думал над словами Серебряного. Папка без единого порядочного снимка. И три лучшие бригады мира, которые поглядели на этих девочек и сбежали в один день, не сказав ни слова. Что-то тут было нечисто, и я это понимал.
Но поверх этой мути во мне всё разгоралось упрямое, мальчишеское, почти постыдное нетерпение. Сросшиеся близнецы, двадцать лет одним телом на двоих, разделение, которое не далось трём светилам подряд. И я, чего уж там, предвкушал встречу с этой загадкой.
