Текст книги "Лекарь Империи 23 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)
Лену вынесло из палаты. Алина у двери вжалась в стену, прижимая ладони ко рту.
– Сёма, – Ника уже сидела в кровати, спустив ноги, и в голосе её стоял испуг, какого Семён не слышал от неё никогда. – Сёма, что с ней⁈
– Лежи! – рявкнул Семён так, что зазвенел стакан, и сам шагнул вбок, вставая между её кроватью и кроватью Марины, закрывая Нику собой, как закрывают от осколков. – Лечь, укрыться и не сметь к ней подходить! Это инфекция.
Глава 6
Утро я встретил за столом, над чистыми листами, с карандашом в руке.
Целую стопку бумаги мне принесли по первой просьбе. Я разложил листы веером и занялся единственным делом, которое успокаивает хирурга накануне большой войны. Начал рисовать операцию.
Доступ. Линии разрезов по общей брюшной стенке, с запасом на ревизию. Этапы: мобилизация, ревизия моста, сосудистый этап, разделение паренхимы, желчные протоки, диафрагма, пластика.
Под каждым этапом я оставлял поле и вписывал туда вопросы, на которые у меня не было ответов, эти поля заполнялись куда быстрее самих схем. К третьему листу я поймал себя на том, что рисую вслепую, как штурман, которому выдали компас и отобрали карту.
А ещё меня волновала фраза…
«Нас уже лезали».
Мэй обронила это, взбивая подушку, легко, как роняют про старый переезд или про детскую свинку, с той минуты эта фраза сидела во мне, как игла, обломившаяся под кожей. Я откладывал карандаш, возвращался к схемам, и рука сама съезжала на чистое поле и рисовала не линию разреза, а тонкую белесую полоску вдоль нижнего края моста.
Рубец. Старый, выцветший до цвета кожи, почти рассосавшийся. Вчера, до реплики Мэй, я честно держал его в графе непонятного: мало ли, грыжу общую убирали в детстве, аппендикс у кого-то из двоих, у сросшихся и не такое оперируют. Теперь эта графа сгорела. Полоска лежала ровно там, где хирург входит в общий живот торакоомфалопагов, по нижней границе сращения, и длина её, если я верно восстановил в памяти, была не аппендикулярной. Это был след большого доступа. Их вскрыли на всю зону сращения, дошли до чего-то, и это что-то оказалось таким, что хирурги отступили, зашили обратно и вычеркнули двенадцать лет из бумаг.
Что их остановило?
Кровотечение я отмёл сразу, после катастрофы с кровопотерей не зашиваются аккуратно, после неё хоронят или дорезают, и анестезиологическую аварию отмёл следом. Остановило их что-то увиденное. Анатомия, при виде которой опытная бригада посреди операции сложила инструменты и признала поражение.
Такое не забывают и не теряют, его снимают, описывают, подшивают в протокол, этот протокол сейчас лежал где-то во дворце, в сейфе потолще ченовского, среди бумаг, которых мне никогда не покажут.
Значит, придется добывать. Сам я по дворцу копать не мог: каждый мой шаг за порогом покоев стерегли двое молчаливых провожатых, любой мой вопрос проходил через переводчика и оседал в чьих-то отчётах. Оставалось делать то, что делает хирург, когда сам не дотягивается до нужного слоя. Работать инструментами.
Инструментов у меня было два, и за завтраком я выложил задачу первому.
– Филипп Самуилович, – сказал я, дождавшись, пока прислуга выйдет. – Мне нужна история той операции. Много лет назад, здесь, во дворце или в столичной клинике. Кто оперировал, что нашли, почему остановились и, главное, куда легли бумаги. Понимаю, что прошу почти невозможного.
– Почти невозможное, голубчик, это моя основная специальность уже лет сорок, – Филипп неспешно намазывал джем на тост. – Невозможное начинается там, где я развожу руками, и до этого мы с вами, смею надеяться, еще не дошли. Много лет назад, говорите. Хорошо. У событий такого веса всегда остаются круги на воде: кто-то ушёл в отставку сразу после, кого-то наградили за молчание, какая-то клиника внезапно получила новый корпус. Такие вещи из архивов не вычёркиваются, потому что лежат не в архивах, а в людских биографиях. Дайте мне день.
– Хорошо, – сказал я. – Но бумаги той ночи мне нужны, без них я к столу не подойду.
Филипп посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул и ушёл.
Второй инструмент дожидался своей очереди на спинке кресла, всем видом изображая смертельную скуку.
– Фырк. Работа есть.
– Наконец-то, – бурундук перетёк со спинки на стол и сел столбиком. – А то я уже думал, ты меня в декоративные грызуны перевёл. Излагай.
– Ищу бумаги. Старые, про первую операцию девочек. Папки, плёнки, что угодно с виду медицинское, спрятанное отдельно от прочего. Пройдись по дворцу ещё раз, теперь не по кухням. Кабинеты, архивы, сейфы, всё, куда людей не пускают. Заодно слушай, чем фонят те, кто при девочках день и ночь. Мне нужны не только бумаги, мне нужны люди, которые помнят.
– Понял, не дурак, – Фырк деловито умыл мордочку. – Бумажки и старожилы. Учти, двуногий, читать по-ихнему я не умею, по-нашему, честно скажу, тоже не очень. Но нюх при мне. Жди к вечеру.
Он ушёл, покои опустели. Я остался один на один со своими схемами, с занозой под кожей и с длинным дворцовым днём, который предстояло прожить в роли спокойного, ничего не подозревающего гостя.
Роль эта далась мне тяжелее любой операции.
Первым к вечеру вернулся Фырк, и по тому, как он вылетел из стены, я сразу понял, что улова нет.
Бурундук плюхнулся на стол, растянулся на прохладной столешнице всеми четырьмя и застонал так, будто отпахал смену в шахте.
– Двуногий, – сказал он трагически, – я облазил этот муравейник от подвалов до чердаков. Докладываю. Дворец огромный, как три наших Мурома, дверей в нём тысячи, и за каждой второй сидит чиновник и перекладывает бумажки. Бумажек тут, к слову, больше, чем черепицы. Комнаты с бумажками я нашёл, целых четыре, здоровенные, со шкафами до потолка. И что мне с ними делать прикажешь? Иероглифы твои для меня узоры. Я в них носом тыкался, честно, до косоглазия. Может, там про девчонок, а может, накладные на рис за позапрошлый век. Пахнут одинаково, пылью.
– Сейфы?
– Сейфов навалом, – Фырк перевернулся на живот. – Короче, по бумажной части я пустой, двуногий. Признаю. Казни.
– Отставить казнь, – сказал я. – Люди?
– Вот с людьми интереснее, – он сел и пригладил усы. – Во-первых, страдал я не зря, пролетел через кухню, а там мандариновую утку томят. Двуногий, ты не представляешь. Она в цитрусе, в меду, корочка звенит, я туда сунулся на минуточку по служебной надобности и вышел другим духом. Постаревшим. Утка с тебя теперь две.
– Фырк.
– Всё-всё, по делу, – он посерьёзнел, как умел только он, без перехода. – При твоих девчонках есть одна старуха. Служанка, самая старшая из всех, остальные перед ней по струнке. Она при них неотлучно, я три раза мимо ходил, и она там, то воротнички им гладит, то сидит в углу со своим шитьём. И вот что я тебе скажу. Все прочие вокруг девчонок фонят службой, страхом, чем угодно. А эта смотрит на них знаешь как? – Фырк помолчал, подбирая. – Как твоя Ника на тебя смотрит, когда ты после суточного дежурства жрать садишься. Вот таким же лицом. Это не прислуга, двуногий. Она за них глотку порвёт, я такие вещи носом чую.
Я отложил карандаш.
Старая служанка. Самая старшая, неотлучная, при девочках, которым двадцать. Если она при них давно, то могла стоять за дверью той самой операционной. Прислуга такого ранга видит всё, кого вносили, кого выносили, кто плакал, кто отдавал приказы.
– Молодец, – сказал я. – Это лучше любого сейфа.
– Само собой, – Фырк зевнул во всю пасть. – Я всегда лучше любого сейфа. Буди, когда принесут ужин.
Филипп Самуилович явился затемно, и с порога я понял, что его день прошёл иначе, чем у Фырка. Старик был подтянут, свеж и нёс своё тело с особой аккуратностью.
– Наливайте чай, Илья Григорьевич, – сказал он, усаживаясь. – Разговор будет долгий, а горло у меня сегодня наработалось.
Я налил. Филипп отпил, подержал чашку в ладонях, собираясь, и негромко заговорил.
– Попытка разделения была. Это я вам говорю как факт, выверенный по трём независимым источникам, имён которых вы от меня не услышите. Девочкам не исполнилось и года. Собрали лучшую бригаду страны, готовились в тайне, оперировали здесь, во дворце, в том самом медицинском крыле. Дошли до печени. На печени операцию остановили. Экстренно, посреди этапа, со срочным гемостазом и ушиванием. Обеих едва не потеряли на столе, реанимация, переливания, неделя между жизнью и смертью. Выжили обе, так тогда говорили, чудом.
– Что они увидели на печени? – спросил я.
– Этого не знает ни один из моих источников, – Филипп покачал головой. – Те, кто стоял у стола, молчат, и молчат так, что двое из бригады покинули страну в тот же год, а главный хирург скончался, не оставив мемуаров. Известен только итог. Император, получив дочерей живыми, лично наложил вето. Полный запрет на любые хирургические вмешательства в зону сращения, навсегда, под личную ответственность каждого. Двенадцать лет это вето стояло нерушимо, как стена. Девочек лечили, наблюдали, обследовали, но резать не смели даже заикаться.
Он сделал паузу и посмотрел мне в глаза.
– А теперь главное, голубчик. Недавно вето сняли. Сам Император снял. И убедил его в этом один-единственный человек. Профессор Чен.
– Чем убедил?
– Не знаю, – Филипп развёл руками, и в этом жесте было честное поражение. – Вот тут стена без единой щели. Разговор был с глазу на глаз. После него Император отменил собственное вето, объявили подготовку к операции, начали собирать бригады со всего мира. Чем Чен взял государя, какими словами и бумагами, закрыто наглухо. Я сегодня истратил на это весь свой арсенал.
Я встал и прошёлся по комнате. Картина, которая складывалась, нравилась мне всё меньше, потому что в ней перестал сходиться сам Чен. Гордец, прячущий снимки от заезжего конкурента, в эту картину ещё вписывался. Человек, сумевший переломить императорское вето двенадцатилетней выдержки и тут же засекретивший от второго хирурга всю суть дела, торчал из неё, как гвоздь из доски.
– Мне нужны бумаги той ночи, – сказал я. – Протокол, снимки, что угодно из первых рук. Без них я не встану к столу, повторю это хоть перед троном.
– Вы их не получите, – спокойно ответил Филипп. – По официальным каналам, во всяком случае. Запросить их, значит открыто заявить двору, что мы знаем про первую операцию, которую вы от нас скрыли. Спросят, откуда знаем. Ответ у нас один, со слов принцесс, сказанных на осмотре, который я с боем выбил под слово чести, что он сугубо медицинский. Это обвинение двора во лжи устами его же дочерей, голубчик. Дипломатический скандал, конец миссии, а девочки останутся с Ченом наедине. Нужны твёрдые улики, добытые так, чтобы за них не пришлось платить вами.
– Значит, пойдём не через двор, – сказал я. – Спросим ту, кто была с ними все это время.
Филипп поднял бровь.
– Фырк нашёл при девочках старую служанку, – я сел напротив него. – из тех, что при воспитанницах всю жизнь. Она любит их, Филипп Самуилович, любит, как родных, и мой источник в таких вещах не ошибается. Если в ту ночь она была во дворце, она помнит всё. А то, что помнит любящий человек, иногда лежит ближе к рукам, чем-то, что заперто в сейфах.
Старик долго молчал, глядя в чашку, и я почти слышал, как у него в голове щёлкают костяшки невидимых счётов, риски и последствия.
– Тётушка Сун, – сказал он наконец. – Так её зовут, я наводил справки о ближнем круге принцесс ещё в Москве. Сорок два года во дворце, при девочках со дня их рождения. Подступиться к ней будет труднее, чем к иному министру, её преданность здесь легенда. Но попробовать можно. Только, ради всего святого, Илья Григорьевич, никакого нажима. Один неверный тон, и она уйдёт в молчание до конца дней, а заодно доложит о нас куда следует.
– Нажима не будет, – сказал я. – Я много лет разговариваю с людьми, которым страшно. Устройте встречу.
* * *
Муром. Кабинет главного врача Муромской больницы.
В кабинете Кобрук не хватало воздуха.
Собрались все, кого удалось выдернуть среди ночи, и кабинет, рассчитанный на степенные планёрки, трещал по швам. За столом сидела Кобрук, серая, с жёстко поджатым ртом. По правую руку от неё тяжело устроился Шаповалов.
Вдоль стен выстроилась команда Центра, Тарасов с багровыми от недосыпа глазами, Зиновьева со стопкой распечаток на коленях, Лена на краешке стула, и Семён, подпиравший шкаф с грамотами. В дальнем углу, у окна, прислонился к стене Грач, и за весь час он не произнёс ни слова, только глаза его бегали по невидимым строчкам, как бегают у него всегда, когда внутри молотит счётная машина.
Семён смотрел на всех этих людей и думал, что последний раз они собирались таким составом в ночь, когда резали привязь. Тогда врага было видно. Теперешний враг не имел ни лица, ни адреса, и от этого в кабинете было тяжелее, чем в том разгромленном боксе.
– Докладываю положение на четыре утра, – Шаповалов говорил ровно, по-военному, и только пальцы его безостановочно вертели ручку. – Две пациентки отделения патологии беременности, одна палата. Первая, Гусева Марина, тридцать шесть лет, двадцать восемь недель. Начало в двадцать один десять, озноб, гипертермия до сорока и двух, геморрагическая сыпь на голенях, животе, предплечьях, сыпь при витропрессии не бледнеет. Сейчас в реанимационном боксе внутри контура, сознание спутанное, давление держим на прессорах, сыпь распространяется. Вторая, Ковалёва Алина, двадцать один год, шестнадцать недель. Начало через два с половиной часа после первой, лихорадка до тридцати девяти и шести, ломота, единичные элементы сыпи на бёдрах, пока бледнеющие. В сознании, стабильна, наблюдаем ежечасно.
Он перевел дыхание. Продолжила следом за ним Кобрук тем же рубленым строем.
– Меры. Отделение закрыто в двадцать два ноль-ноль, введён красный контур, этаж перекрыт, шлюз развёрнут, работаем в защитных костюмах. Контактные списки составлены, все контактные первой очереди изолированы внутри контура. Мазки из носоглотки, кровь на посев и ликвор у Гусевой взяты, ушли в лабораторию с нарочным. Эмпирическую терапию начали, не дожидаясь посевов: цефтриаксон в максимальных дозах обеим, дексаметазон, инфузия. Химиопрофилактика контактным начата этой же ночью. Счёт тут на часы, ждать бумажку я не стала.
– И правильно, – подал голос Тарасов. Он подался вперёд, упёршись локтями в колени. – Чего тут ждать, Анна Витальевна. Это классика, я такую сыпь видел дважды в жизни и оба раза помню до сих пор. Звёздчатая геморрагия, не бледнеет, молниеносное течение, за три часа от озноба до прессоров. Менингококцемия, фульминантная форма. Нужно разворачивать реанимацию прямо там, внутри контура, по полной, с запасом плазмы. Они поплывут, обе могут поплыть с минуты на минуту, а ДВС ждать не станет.
– Кровь странная, – сказала Зиновьева, глядя в свои распечатки.
На неё обернулись, и она подняла голову.
– Первые анализы Гусевой. Лейкоцитоз есть, воспаление есть, тромбоциты уже поехали вниз, тут всё сходится. А формула не такая. При менингококке я жду одну картину сдвига, а вижу другую, и прокальцитонин по цифрам ниже, чем положено при таком клиническом обвале. Меня смущает, что…
– Саша, – Шаповалов перебил её, не повышая голоса, и от этого негромкого голоса в кабинете стало тише. – Пятна есть? Лихорадка есть? Течение молниеносное? Пока не пришли посевы, это менингококк. Формулы, сдвиги, прокальцитонины, всё это мы с тобой обсудим утром, с посевами на руках, и если ты окажешься права, я первый сниму перед тобой шляпу. А сейчас цена ошибки в твою сторону, пересмотренный диагноз. Цена ошибки в другую сторону, три гроба до утра. Считай сама.
Зиновьева сжала губы и опустила глаза в распечатки. Спорить она не стала, но свои листы не отложила, наоборот, подчеркнула что-то ногтем.
– А Ника? – спросила вдруг Кобрук.
Вопрос выпал из строя совещания. Она спросила это другим голосом, без командного ритма, и все посмотрели на неё.
– Как Ника? У неё есть сыпь?
– Чистая, – сказал Семён. – Температура вечером тридцать шесть и семь. Жалоб нет.
Кобрук кивнула, поймала на себе взгляды и выпрямилась.
– Простите. Продолжаем.
Она снова стала главврачом, серым и собранным, но Семён уже увидел то, что увидел, и смотреть на это было тяжело. Анна Витальевна Кобрук ела себя заживо. Тонус Нике сняли ещё при поступлении, можно было выписывать под наблюдение, и Ника просилась домой каждый день.
Но Кобрук перестраховалась. Оставила жену Разумовского «отлежаться ещё недельку», под своим крылом, где спокойнее, а свободная койка на всё отделение нашлась одна, в той самой палате.
Из лучших побуждений, по всем канонам осторожности. И теперь жена командира сидела запертой в очаге, из которого нельзя выйти, и каждый час этой ночи Кобрук пересчитывала своё решение заново.
Семён отвёл глаза. Он знал по себе, что с этой арифметикой человек должен справляться сам, чужое утешение тут только солит рану.
– Теперь о главном, – Шаповалов грузно поднялся и вышел к доске, на которой ещё с вечера остался план этажа с красной штриховкой контура. – Скажу то, что тут все думают и молчат. Меня эта вспышка не устраивает. Менингококк так себя не ведёт. Полная больница народу, общие коридоры, столовая, процедурные, а заболели две женщины в одной палате, с разницей в два часа, и больше по всей больнице ни одного температурящего. Ни среди персонала, ни в соседних палатах. Вспышка из воздуха, очаг размером с одну комнату. Так не бывает, и я это знаю не хуже Саши с её формулой.
Он обвёл кабинет тяжёлым взглядом.
– И тем не менее. Бьём по худшему сценарию. Худший сценарий, это менингококцемия, и пока лаборатория не скажет иного, мы работаем против неё, по всем правилам. Сомнения я складываю вот сюда, – он ткнул пальцем себе в лоб, – и достану, когда придут посевы. Все услышали? Работаем против худшего.
Кабинет отозвался вразнобой, кивками и глухим «да».
– Дальше, – Шаповалов упёрся кулаками в стол. – Про то, чем это грозит, скажу прямо, здесь все свои и все с дипломами. Менингококцемия у беременной бьёт не только жаром. Она бьёт по свёртыванию. ДВС-синдром на фоне беременности разворачивается быстрее, чем у любого другого пациента, и убивает двоих разом, мать и плод. Поэтому реанимацию внутри контура разворачиваем немедленно, Тарасов прав. Плазма, запас крови, всё по протоколу септического шока, и акушерская бригада на связи круглосуточно. Гусеву будем вытаскивать тяжело. Ковалёву, если она пойдёт тем же путём, надо встретить на пороге, со всем готовым.
– Игорь Степанович, – Семён оторвался от шкафа. – Нику надо выводить из палаты. Немедленно. Она здорова, она там сидит между двумя заболевшими, каждый час в этой комнате, это лишний час экспозиции. Переведите её в чистую зону, в отдельный бокс, куда угодно, я сам буду её наблюдать, я…
– Сёма, – сказал Шаповалов.
Он сказал это негромко и Семён осёкся.
– Остынь и послушай. Я люблю Илью и Нику не меньше твоего. И именно поэтому скажу тебе то, что скажу. Ника – контактная первой очереди. Она трое суток дышала с заболевшими одним воздухом и пила с ними из одного чайника. Если зараза уже в ней, то сейчас, вот в эти самые часы, она может её выделять, и никакой градусник этого пока не покажет. Выведи я её за красную линию, и через инкубационный период мы будем собирать такое же совещание по чистым этажам, по роддому и детскому корпусу. Закон эпидемиологии един для всех, и для жены командира тоже, иначе это решето, а решетом заразу не удержишь.
– Тогда бокс внутри контура, – упрямо сказал Семён.
– А вот это уже разговор, – Шаповалов кивнул. – Как только внутри освободится и обработается отдельный бокс, переведём. Раньше физически не выйдет, внутри контура сейчас каждый метр занят под реанимацию. Потерпи до утра.
Он выпрямился, оглядел кабинет и добавил
– И последнее. Илье, ни слова. Пишите ему, что всё штатно, Ника здорова, лежит, скучает, ждёт. Всё это, заметьте, чистая правда на текущий час. А то, что сверх правды, ему знать рано, потому что сказать мы ему можем только одно, что нам страшно. Страх через полмира по телефону не лечится, он только сбивает руку. Наш командир сейчас стоит там один против неизвестно чего, и ему нужна твёрдая рука. Кто проговорится, тот у меня до Нового года будет дежурить в приёмнике. Вопросы?
Вопросов не было. Семён смотрел в пол и думал, что впервые в жизни приказ молчать совпадает с тем, что он и сам сделал бы, и от этого совпадения на душе ничуть не легче.
– Тогда по местам, – Шаповалов взял со стола лист. – График дежурств у шлюза расписываю сейчас. Первая смена, с шести утра, Величко и Ордынская.
