Текст книги "Лекарь Империи 23 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Глава 8
Ночь я провёл над пленками, и к третьему часу мне стало по-настоящему холодно.
Холод шёл не от окна. Во дворце было тепло, есть выводы, от которых тело стынет раньше головы. Я разложил старые снимки под лампой, водил пальцем по руслу воротной вены и проговаривал логику вслух, вполголоса, потому что держать её в черепе молча оказалось выше моих сил. Проговоренное вслух перестаёт быть кошмаром и становится условием задачи.
– Печени на двоих нет, – говорил я. – Это факт, ему много лет. Чен знает это наизусть. Операция назначена. Значит, смерть Лань на столе, это утвержденная величина, заложенная в план. С ней смирились задолго до моего появления здесь.
Фырк молчал. За всё время он не вставил ни слова, сидел рядом с лампой, сгорбившись и смотрел на меня, я чуял спиной, что он видит сейчас мою ауру и что зрелище ему не нравится.
– Дальше, – я передвинул палец на край плёнки. – Вопрос, который я должен был задать себе в Москве. Зачем им я? У Чена лучшая бригада страны, опыт, оборудование. Второй хирург через полмира, без языка и своих людей, с совещательным голосом, который никто не собирается слушать. Для дела я не нужен, это мне показали в первый же вечер. Тогда для чего?
Я знал ответ уже час. Пытался найти другой, но ничего больше там не ложилось в здравую логику.
– Для протокола. Лань умирает на столе, рядом стоит чужак. Заезжий лекарь с севера, о котором потом напишут ровно то, что понадобится. Меня звали сюда отвечать. Стоять вторым у стола и принять на себя то, что нельзя вешать на национальную гордость Китая. Я удачно подвернулся, благодаря, совету нашего Императора, чтобы не пришлось валить на китайского подданного.
Вот теперь всё было сказано, в комнате стало так тихо, как бывает в операционной после слов «фиксирую время».
Странная вещь, паники не было. Ни страха за себя, ни желания поднимать среди ночи Филиппа и требовать самолёт. Вместо всего этого во мне поднималась знакомая ледяная злость, та самая, с которой я когда-то шёл на прорывные операции без прав и разрешений. Нас с девочкой посчитали расходниками.
– Двуногий, – тихо позвал Фырк.
Я поднял глаза. Бурундук сидел столбиком, прижав уши, глаза у него были круглые и серьёзные.
– От тебя фонит, – сказал он. – Знаешь, чем? Я такое чуял один раз, от Ррыка, перед тем как он пошёл рвать ту тварь у капсулы. Ты остынь чуток, а то у меня шерсть дыбом. И скажи, что будем делать? Бежать?
– Нет.
Слово вышло само, раньше любых рассуждений, я понял, что решение принято давно, ещё в покоях девочек, просто теперь оно оформилось.
– Бежать не будем, – сказал я. – Теперь мне нужна свежая плёнка, добытая законно. И план, которого нет ни у кого в этом дворце. Я им девочек не отдам. Ни одну.
Фырк шумно выдохнул, всей грудью, его уши вернулись на место.
– Ну слава духам, – проворчал он. – А то сидит, бормочет, весь красный, хмурый. Узнаю двуногого. Пойду покараулю, что ли. Плёнки твои никуда не денутся.
Спать я не лёг. Придвинул лампу ближе, собрал снимки и стал раскладывать их заново, в другом порядке, и смотрел я на них теперь иначе. Час назад передо мной лежали улики готовящегося убийства. Теперь на столе лежала хирургическая задача, самая скверная из всех, что мне доставались, с задачами я умел обращаться лучше, чем с уликами.
Утром я выложил всё Филиппу.
Старик слушал молча и я видел, как мой рассказ проходит по нему двумя волнами. Сначала человеческой, он медленно бледнел, от щёк к губам, и его рука, лежавшая на столе, один раз дрогнула.
Он понимал то же, что я понял ночью, только с поправкой на собственную роль, это он уговаривал меня в Москве, он вёз меня сюда, своими руками, через полмира, в аккуратно выкопанную яму. А потом, поверх бледности, лицо его собралось, закрылось и напротив меня сел другой человек, холодная рабочая рука Империи.
– Изложите выводы ещё раз, – попросил он. – Коротко. Как для документа.
– Печень анатомически неделима. Чен это знает. Операция по его плану означает гибель Лань на столе. Я приглашён вторым хирургом, чтобы было на кого списать. Даты не знаю, но счёт идёт на дни, – я встал. – Всё, Филипп Самуилович. Одевайтесь. Мы идём к Императору. Прямо сейчас, без записи. Он отец, он много лет запрещал резать, его обманом заставили снять вето. Он должен узнать, что подписал.
– Сядьте.
– Филипп Самуилович…
– Сядьте, Илья Григорьевич.
Я не сел. Я пошёл к двери, и тогда этот сухой семидесятилетний старик поднялся с неожиданной для его лет быстротой и встал у меня на пути. Плечом к косяку, ладонью в мою грудь, и ладонь твердо упёрлась.
– С чем вы пойдёте? – спросил он тихо и зло, и от этой тихой злости я осёкся на полушаге. – Ну? С чем? С отданной плёнкой многолетней давности, которую вам передала прислуга в нарушение всех законов этой страны? Еще её подставите. Со словами двух девочек? Это в ваших руках доказательство, голубчик, а в руках двора это уголовное дело о похищении государственной тайны, и первой по нему пойдёт ваша тётушка Сун. К вечеру ее сотрут в порошок, тихо, без суда, вы даже не узнаете. Императора убедили его собственные лекари, лучшие в стране, во главе с национальной легендой. Ваше слово против их, это пыль.
– Они умрут! – сорвался я, и голос мой ударил по комнате. – Обе, вы понимаете? Их режут через считанные дни! Молчать сейчас, это соучастие!
– А обнародовать сейчас, это приговор! – Филипп повысил голос впервые за всё время нашего знакомства. – Я вам не мешаю, Илья Григорьевич! Я вам жизнь спасаю! И им обоим тоже! Ворвётесь к императору с непонятной плёнкой и к обеду вы в самолёте, служанка в подвале, а девочки на столе у Чена, по его разметке, и защищать их будет некому! Никому, кроме тех, кто их туда положил!
Мы стояли друг против друга, старик с ладонью на моей груди, дышали оба тяжело, как после драки. Потом я отступил на шаг. Сел. Разжал кулаки.
Старик был прав.
– Хорошо, – сказал я, когда снова смог говорить ровно. – Тогда по-вашему. Нужно доказательство, которое нельзя украсть, оспорить и замолчать. Свежая ангиография, выполненная официально, руками самих китайцев, с моим присутствием в аппаратной. Их аппарат, контраст и протокол. Пусть их собственная машина покажет то, что они прячут.
– Уже лучше, – Филипп вернулся к столу и опустился в кресло, разом постарев. – Осталась мелочь, заставить их эту ангиографию провести. Они увиливают от неё. Прячут от вас и уведут снова.
– Не уведут, – сказал я. – Я её потребую так, что отказ станет признанием.
* * *
Визит к девочкам в тот день стоял официально в расписании, плановый осмотр в присутствии переводчика и лекаря из команды Чена, отменять его я не стал бы ни за какие сокровища двора.
Мне нужно было их увидеть. Не как хирургу, хирург в этот час уже получил всё, что можно взять руками и стетоскопом. Увидеть как человеку, потому что решения, подобные принятому этой ночью, нельзя носить в себе абстрактно, они требуют живых лиц.
Девочки встретили меня как родного.
– Лекаль! – Мэй просияла и захлопала по кушетке рядом с собой. – Садись. У нас улок. Мы тебя будем учить китайскому, а то ты тут совсем немой ходишь, Филипп Самулилыс за тебя отдуваетса.
Отказаться мне не дали. Следующие десять минут я послушно повторял за Мэй короткие певучие слова, у меня выходило примерно то же, что выходит у первокурсника с узлами в глубокой ране.
– Ма, – терпеливо тянула Мэй и вела рукой по воздуху, как дирижёр. – Певлым тоном, ловно-ловно. Это «мама». А ты гудишь вниз, и получается «лошадь». Ты сейчас всех мам Китая обозвал лошадьми, лекаль!
– Ма, – старательно повторил я.
– Лошадь! – Мэй повалилась на подушку, общий корпус качнулся так, что Лань привычно упёрлась ладонью в кушетку. – Опять лошадь! Лекаль у двели плятал улыбку в маску, а тепель смотли, он плачет!
Я смеялся вместе с ними, не по обязанности, эти двое умели вытаскивать смех даже из нынешнего меня. А поверх смеха, во мне работало то, что я принес в эту комнату с собой, и от контраста было физически больно.
Я единственный здесь знал, что по утвержденному плану одна из этих смеющихся девочек уже списана, что линия на её животе проведена и что где-то в этом дворце лежит протокол, в котором её смерть предусмотрена.
Держать лицо мне приходилось всерьёз и всё равно Лань что-то почуяла.
Она вообще смотрела на меня сегодня иначе. Пока Мэй гоняла меня по тонам, тихая сестра почти не смеялась, сидела, чуть склонив голову, и наблюдала за мной внимательным, взрослым взглядом, каким смотрят когда привыкли читать чужие лица из своего тихого угла.
– Лекаль устал, – сказала она вдруг негромко, посреди очередного взрыва хохота. – Мэй, не мучай его. У него глаза сегодня длугие.
Мэй осеклась и присмотрелась на меня, мне сделалось неуютно под четырьмя одинаковыми тёмными глазами.
– Работы много, – сказал я. – Готовимся. Это обычные глаза лекаря перед большим делом, Лань. Им положено быть серьезными, иначе комиссия не утвердит.
Девочки переглянулись, Мэй фыркнула, а Лань улыбнулась, но взгляда не отвела. Я так и не понял, поверила ли она хоть одному моему слову.
Перед уходом, когда я уже поднялся, Лань завозилась и достала из-под подушки что-то маленькое, бережно завернутое в платок.
– Это тебе, – сказала она и протянула на раскрытой ладони.
На ладони сидели два бумажных журавлика. Сложены они были из одного листа, я не сразу понял, как такое возможно, их крылья переплетались, левое крыло одного проходило сквозь правое крыло другого и разъединить их, не порвав бумагу, было нельзя.
– Мы такие с детства складываем, – Лань смотрела на журавликов и голос её был тихим. – Только такие. По отдельности не умеем, смешно, да? Возьми. На удачу. А после опелации мы плиедем к тебе в Лоссию в гости, лекаль. Обязательно. Обе.
Обе.
Слово ударило меня под дых, точно и глубоко. Я взял с её ладони журавликов, поблагодарил и вышел в коридор, унося на ладони два переплетённых крыла.
Фырк молчал всю дорогу до покоев. Ни одной шутки, ни слова про уток. Только раз, уже у дверей, он шумно вздохнул.
Журавликов я поставил на стол, рядом с лампой, под которой ночью лежали плёнки.
Через полчаса совещание в зале медицинского крыла шло своим чередом, гладко и по-китайски благообразно, и я терпеливо ждал своей минуты.
Зал был устроен как маленький амфитеатр, длинный стол, экран, за столом Чен со своими ассистентами, сбоку переводчики, у стены пара чиновников от двора, чьих должностей мне не называли, в углу Филипп, с лицом дремлющего кота.
Обсуждали логистику, график подготовки, состав бригад, анестезиологическое обеспечение. Пункты сменяли друг друга, переводчик журчал, ассистенты кивали, вся эта отлаженная машина катилась к операции, дата которой в бумагах значилась «по готовности».
Я поднял руку на пункте «предоперационное обследование завершено».
– Дополнение от второго хирурга, – сказал я, вставая, и голос я поставил громкий и протокольный. – Прошу зафиксировать в стенограмме.
Переводчик заторопился. Чен, без выражения поднял на меня глаза.
– Как второй хирург операции я заявляю следующее. К столу я не встану без свежей ангиографии сосудов общей печени, выполненной до операции и разобранной на совместном разборе с моим участием. Артериальная фаза, портальная система, венозный отток, полный протокол. Это стандарт при любом разделении паренхиматозного органа, и я не подпишу ни один документ, пока стандарт не выполнен.
* * *
Муром. Отделение патологии беременности, красный контур. Ночь.
По коридору красной зоны, в свете ночных ламп, к седьмой палате прокатили штатив, следом прошли две фигуры в глухих костюмах, и стеклянная дверь палаты отсекла их вместе со всем, что там сейчас происходило.
Семён схватил трубку внутреннего телефона.
– Пост, доложите по седьмой. Это Величко.
– Разумовская, температура тридцать семь и четыре на вечернем замере, – дежурная говорила тем ночным полушёпотом, каким говорят в спящих отделениях. – Контрольный замер через час, тридцать семь и шесть. Работаем по протоколу третьей контактной. Осмотр кожи, кровь на посев и тромбоциты, стартовая доза антибиотика. Семён Игоревич, вам туда нельзя, вы же знаете.
Он стоял у стекла, прижав трубку к уху, и смотрел через два стекла и коридор, как в глубине седьмой палаты двигаются белые силуэты. Один склонился над кроватью с фонариком, и Семён, не видя деталей, видел всю картину по памяти, луч идёт по коже, рукам, голеням и животу, сантиметр за сантиметром, в поисках первых багровых точек. От того, найдутся эти точки или нет, зависело всё, и Семён ловил себя на том, что не дышит.
– Кожа чистая, – сказала трубка через вечность. – Сыпи нет. Ставим капельницу.
Семён выдохнул и обмяк плечом о стену.
Внутри палаты медсестра прикладывала к руке Ники систему, и даже отсюда, издалека, было видно, как спокойно лежит ее рука. Ника не дёргалась и не отворачивала лица. Она приподняла голову, посмотрела, как игла входит в её вену, потом что-то сказала медсестре и та на полсантиметра поправила катетер.
– Она там инструкции раздаёт, – не выдержала дежурная в трубке, и в голосе её мелькнуло что-то живое. – Говорит, пластырь криво.
– Узнаю, – сказал Семён. – Слушайте её. У неё рука лучше, чем у половины нашего штата.
Дежурная фыркнула и положила трубку.
Медсёстры закончили и вышли, шлюзуясь по всем правилам. В седьмой погас верхний свет, остался ночник, и палата стала аквариумом, где тихо попискивал инфузомат у кровати Ники да перемигивался монитор за ширмой Алины.
Семён остался у стекла. Идти ему было некуда.
Ника лежала на спине, слушала, как капает в неё антибиотик, и воевала со страхом единственным известным ей способом, по-рабочему.
Страх был. Отрицать его перед собой она не стала, на скорой быстро отучаешься врать хотя бы себе. Холодный тяжёлый страх сидел под грудиной и время от времени пробовал подняться выше, к горлу, тогда Ника загоняла его обратно делом.
Дел в её положении оставалось немного, но она их нашла. Каждые полчаса она подтягивала к себе смартфон, включала экран на полную яркость и просвечивала себе ноги, живот, предплечья, участок за участком.
Кожа в мертвенном свете экрана выглядела синеватой и каждый раз, не найдя ни одной багровой точки, Ника выключала экран и разрешала себе десять минут покоя. Жара она не боялась. Жар, это просто цифра, с ним можно работать. Боялась она пятен, потому что видела, во что они превращаются, и пустая, заправленная койка Марины белела наглядным пособием.
Слева, за ширмой, тяжело, с усилием дышала Алина, ее монитор попискивал чаще Никиного инфузомата.
Между этими двумя звуками, между пустой койкой и ширмой, Ника лежала третьей и делала то, что делала всегда на самых скверных вызовах. Докладывала обстановку напарнику.
Ее свободная рука лежала на животе и она говорила туда шёпотом, едва шевеля губами, потому что вслух это звучало бы дико, а молчать было нельзя.
– Докладываю, напарник. Давление в норме, я мерила. Пульс частит, но это нервное, не бери в голову. Температура тридцать семь и шесть, для боевых условий терпимо. Капают нам с тобой цефтриаксон, препарат проверенный, по беременности разрешён, я сама его людям лила сто раз. Так что держимся. Мы с тобой ещё и не такие смены вытягивали.
Напарник не отвечал, по малости срока это было простительно.
Телефон лежал у бедра, тёплый от её руки. Дважды за ночь пальцы сами открывали список контактов и останавливались над именем, которое там стояло первым. Разница с Пекином, пять часов, у него глухая ночь или раннее утро, он снимет трубку на втором гудке, он всегда снимает на втором. И по одному её «привет» всё поймёт.
Ника знала своего мужа. Услышав «тридцать семь и четыре» и «карантин», этот человек бросит императора со всем его Китаем, пошлёт к чёрту дипломатию, две короны и через полмира примчится сюда, к стеклу, за которое его тоже не пустят. Будет метаться за жёлтой линией рядом с Сёмой, сгорит там, снаружи, где от него ничего не зависит, вместо того чтобы спасать тех двух девочек, у которых, кроме него, похоже, никого нет.
– Нельзя, – шепнула она и убрала телефон под подушку. – Потерпим. Он там нужнее.
Потом она приказала себе спать, по-настоящему, как приказывала на суточных дежурствах, и организм, вышколенный скорой, начал нехотя подчиняться. Дыхание выровнялось, писк инфузомата растворился, край сна подошёл ближе.
Рука с живота не ушла до самого утра.
Утро принесло цифры, и они были хорошими.
– Тридцать шесть и восемь, – дежурный лекарь докладывал через стекло, и голос его в динамике звучал почти празднично. – Упала сама, без жаропонижающих. Экспресс-анализы, лейкоциты в норме, формула спокойная, тромбоциты сто девяносто, ни намёка на потребление. Первые мазки чистые. Кожа чистая, жалоб нет, аппетит есть. Требует нормальный завтрак и, цитирую, «прекратить на неё смотреть, как на бомбу».
Семён, простоявший у стекла почти всю ночь, стянул ладони с лица и обнаружил, что смеётся. Смех выходил хриплый, помятый, как он сам, и остановиться было трудно.
К нему подошла Кобрук. Забежала сюда до планерки.
Она вошла в шлюзовой тамбур своей обычной походкой, прямая, с папкой под мышкой, и по её лицу нельзя было прочесть, что эта женщина не спала вторую ночь. Она выслушала доклад дежруного и Семёна, кивнула, сделала пометку. Подошла к стеклу. Ника как раз сидела в кровати с подносом и, увидев главврача, поприветствовала ей ложкой.
И вот тут строгое лицо Анны Витальевны Кобрук сломалось.
Ломалось оно недолго, но Семён стоял рядом и видел всё, как дрогнули жёсткие складки у рта, как глава лучшей больницы губернии моргнула чаще положенного и как рука её легла на стекло, ладонью, будто стекла можно коснуться насквозь.
Она взяла трубку внутренней связи.
– Ника, – голос у неё сел, и она не стала его выравнивать. – Я тебя послушаю на обходе, всё как положено. А сейчас я не как лекарь. Прости меня, девочка. Это я тебя сюда положила. Перестраховалась, понадёжнее хотела, под своё крыло. Понадёжнее вышло вот так.
За стеклом Ника отложила ложку. Посмотрела на Кобрук долгим взглядом, и Семён напрягся, не зная, что сейчас будет, потому что права высказать всё у Ники имелись.
– Анна Витальевна, – сказала Ника веско в трубку, – вы мне вот что скажите. Компот у вас тут кто варит?
Кобрук моргнула.
– Пищеблок… Зинаида, кажется.
– Передайте Зинаиде благодарность, – Ника снова взялась за ложку. – Такого компота я сто лет не пила. Так что не выдумывайте, я тут выспалась впервые за месяц, обследована лучше космонавта и охраняюсь строже императрицы. Идите работайте, Анна Витальевна. Тем двум девочкам вы нужнее.
Кобрук постояла ещё, кивнула и пошла к лифтам. Семён проводил её взглядом и подумал, что за этот юмор висельника Ника когда-нибудь ответит перед мужем, потому что школа его, до последней интонации.
Температура была ложной тревогой. Скорее всего из-за нервов. Он повторил это себе дважды и почти поверил. В том что это менингокок он до последнего верить не хотел. И ждал, что анализы его опровергнут.
Шаповалов и Тарасов уходили в красную зону в девять.
Переход границы занимал десять минут и был отработан до автоматизма, комбинезон, бахилы с завязками, первая пара перчаток, респиратор третьего класса, щиток, вторая пара перчаток поверх рукавов, скотч по стыкам.
С каждым слоем двое лекарей теряли человеческие черты, и в шлюз уходили уже две белые фигуры без лиц, различимые только ростом да походкой. Семён смотрел им вслед и думал, что слово «обход» сюда больше не годится. Двое уходили на ту сторону.
Обход они начали с реанимационного бокса, и лучше бы там что-нибудь изменилось.
Марина лежала под аппаратурой вторые сутки, и вторые сутки в неё шло всё, что могла дать больница, антибиотики максимальными дозами, по двум линиям, свежая плазма, поддержка давления.
Лист назначений, который Тарасов держал в двойных перчатках, был безупречен, он сам составлял его и сам трижды сверял с лучшими протоколами, какие только знала интенсивная терапия. По этому листу пациентка должна была стабилизироваться ещё вчера.
Пациентка уходила.
Пятна на её ногах слились в сплошные тёмные поля и перешли на бёдра. Тромбоциты в утреннем анализе просели ещё на треть. Давление держалось на прессорах, и дозы прессоров медленно ползли вверх.
Тарасов стоял над койкой и с фронтовой смотрел на монитор, злой досадой человека, который всё сделал правильно и проигрывает. Рука его сама пошла вверх, потереть лицо, стереть эту ночь со лба, и упёрлась перчаткой в пластик щитка. Он опустил руку. В этом коротком тычке перчатки о пластик бессилия было больше, чем в любых словах.
Шаповалов стоял рядом, у изножья. Из всего старого хирурга остались одни глаза над респиратором, и эти глаза глядели мимо мониторов, цифр, на саму женщину, на тёмные поля по её ногам, на серое лицо под кислородной маской. Глядел он долго, тяжело, как глядят на задачу, у которой не сходится ответ.
– Не так эта зараза себя ведёт, – пробормотал он. – Не так.
