Текст книги "Лекарь Империи 23 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Лекарь Империи 23
Глава 1
Да, я узнал его по голосу. Этот мягкий, чуть тягучий выговор очень воспитанного и очень немолодого человека я слышал однажды, в мраморных коридорах под Москвой, куда меня вели спасать девочку, которой по бумагам не существовало.
Сейчас, по тому, как осел и посерел при звуке этого голоса магистр Канцелярии, я понял, что обслугой там не пахло.
– Помню, Филипп Самуилович, – сказал я. – Чем обязан?
– Я наслышан о ваших муромских чудесах, голубчик. И о том, через что вы прошли на юге. Признаться, я рад, что вы живы и в добром здравии. Очень рад.
Я молчал и ждал. Его теплые слова явно были прелюдией и я предпочел дать ему самому перейти к делу.
– Но я звоню не за тем, чтобы справиться о вашем самочувствии, – продолжил он. Мягкость в голосе осталась прежней, но сквозь нее проступило что-то твердое, камешек под бархатом. – Вы нужны в Москве, Илья Григорьевич. Срочно. И это не запрос Канцелярии, не служебная надобность магистра Серебряного. Это личная просьба Его Императорского Величества. Вопрос, не побоюсь сказать, вселенского масштаба.
– Какой именно вопрос? – спросил я.
– На этой линии я вам его не назову, голубчик, и вы как умный человек понимаете почему. Скажу одно. То, что висит сейчас над нами всеми, важнее любого вашего пациента и любой вашей войны. Государь хочет видеть вас. Лично.
Я отвел трубку от уха и оглядел свой кабинет. У меня здесь была война, недобитый отец, разоренный хаб и пациенты с диагнозами на разных стадиях. У меня здесь была вся моя жизнь.
И меня звали бросить все это и лететь. Снова.
– Филипп Самуилович, – сказал я. – При всем уважении к Государю. У меня здесь мать после тяжелейшей операции, она едва пришла в себя и путается в годах. У меня жена на первом триместре. Много тяжелых на балансе. И у меня под боком отец, который только что сорвался с цепи и стал опаснее, чем был. Я не могу сейчас все бросить и улететь в Москву. Просто физически не могу.
Он выслушал не перебивая, до последнего слова. А потом помолчал еще, давая моим доводам осесть и обесцениться.
– Я понимаю вас, – сказал он наконец. – Каждое ваше слово понимаю, голубчик, и ни одно не считаю пустым. Вы хороший сын, хороший муж и хороший лекарь, и за все это я вас глубоко уважаю. Но позвольте старику быть с вами честным, как я бываю честен с очень немногими. Сейчас Империя нуждается в вас сильнее, чем ваша мать, ваша жена и ваши пациенты, вместе взятые. И ваш долг, Илья Григорьевич, ваш настоящий долг сейчас здесь, рядом с Государем. Я не приказываю. Я просто называю вам вещи своими именами.
В его голосе не было ни нажима, ни угрозы и оттого отказать было во сто раз тяжелее. Серебряному я мог упереться и заорать. Этому мягкому старику и возразить было не на что, он не оставлял точки опоры для злости.
Я закрыл глаза. Под веками плавали красные круги от бессонной ночи, выскобленный колодец внутри отзывался пустотой там, где раньше дышала Искра.
– Я вылетаю, – сказал я.
– Вот и хорошо, голубчик, – Старик не торжествовал, он просто принял мой ответ как должное. – Передайте трубку Игнатию. И не тревожьтесь о матушке. О ней позаботятся по высшему разряду, даю вам слово. Везите ее к нам. До скорой встречи, Илья Григорьевич. Я буду рад пожать вам руку.
Я опустил трубку и какое-то время просто стоял, глядя в окно. Пути назад больше не было. Я его сам только что отрезал.
– Двуногий, – подал голос Фырк. Он перестал примеряться к забытому на блюдце ореху и смотрел на меня круглыми внимательными глазами. – У тебя лицо человека, который проиграл партию, еще не сев за стол. Что там?
– Москва, – сказал я. – Нас зовут в Москву. Сам Император.
Ррык приоткрыл один глаз. Айла на шторе перестала вылизывать лапку и навострилась, и в ее движении сквозило холодное любопытство.
– Москва, – протянула летяга, смакуя слово. – Двор. Престол. Большая клетка с золотыми прутьями, где ласково улыбаются, а режут тихо. Как мило. Всегда мечтала там побывать. Я уж думала, в этой вашей провинции я помру со скуки, не увидев ни одной приличной интриги.
– Помолчи, белка, – буркнул Фырк, пока я оборачивался к Серебряному.
Магистр преобразился.
Минуту назад он стоял посреди моего кабинета серый, усталый, перееханный поверх головы тем самым голосом из трубки, и в нем не оставалось ничего от несгибаемого чиновника. А теперь, пока я говорил с Филиппом Самуиловичем, он на моих глазах распрямился, подобрался, и на губах проступило выражение, которое я мог сравнить разве что с мордой кота, добравшегося до хозяйской сметаны.
– Ну вот видите, Разумовский, – сказал он почти ласково, и в голосе его звенело тихое, мстительное удовольствие. – А вы упирались. Грозили мне духами, кричали про сейфы и клетки, обещали лечь костьми. И что в итоге? Одного звонка хватило. Государственная необходимость все расставила по местам тихо и без скандала.
Я смотрел на него и молчал. Сказать было нечего, он был кругом прав, мы оба это понимали.
– А самое прекрасное, – продолжал он, и удовольствие в его голосе стало почти неприличным, – что мне для этого и пальцем шевелить не пришлось. Я столько времени ломал об вас зубы, доказывал, грозил, выходил из себя, чего, поверьте, со мной не случалось лет двадцать. А оно вон как обернулось. Ваша мать едет в Москву под имперскую защиту, ровно туда, куда я и просил ее отвезти. Только теперь это не мое самоуправство, на которое вы плевали, а воля Государя, против которой вы не рискнули пойти, – он развел руками. – Согласитесь, есть в этом некая высшая справедливость.
– Радуйтесь, Игнатий, – сказал я устало. – Вам идет.
– О, я радуюсь, – кивнул он. – После всего имею право.
Он уже доставал второй аппарат, свой обычный, набирал номер, и голос его на глазах терял всякую эмоцию, возвращаясь в привычное русло сухой казенной деловитости. Маска вернулась на место, будто и не слетала.
– Балков. Серебряный. Подъем по тревоге, протокол эвакуации первой категории. Цель в Москве, время вылета сжать до предела. Готовьте медицинский модуль для лежачего пациента на искусственном дыхании, нет, отставить, на самостоятельном, но под полным мониторингом. Борт и сопровождение по высшему разряду, санкция Резиденции. Подтверждение получите через канал Зеро. Время пошло.
Он говорил коротко, рублеными фразами, и за каждой его фразой где-то по ту сторону телефона приходила в движение огромная, отлаженная имперская машина.
Поднимались по тревоге люди, прогревались двигатели, и кто-то уже бежал по коридорам с приказами. Я наблюдал за этим со стороны и впервые за всю эту войну чувствовал себя простым грузом. Ценным, важным грузом, который большая сила решила переместить из точки А в точку Б, и мое мнение об этом перемещении уже никого не интересовало.
– Двуногий тоскует, – заметил Фырк, спрыгнув со стола ко мне на плечо. – Чую за версту. Перестань. Подумаешь, столица. Сожрем там что-нибудь приличное хоть раз, а то твоя жена кормит тебя гречкой, как воробья.
– Тебя послушать, так весь смысл имперского кризиса в том, чтобы ты дорвался до столичной кухни, – сказал я.
– А в чем же еще, – искренне удивился бурундук.
Я хмыкнул, и от этой нелепицы внутри и впрямь чуть отпустило. Я отлепил его от плеча, ссадил обратно на стол, к вожделенному ореху, и отошел к окну.
Достал телефон. Оставалось еще одно дело, и откладывать его я не хотел. Позвонить Нике, сказать, что улетаю, и услышать, как она обзовет меня сволочью своим особым голосом, в котором ругань и нежность всегда замешаны в одно тесто.
Я набрал ее номер.
Гудки шли долго, а потом оборвались. Сбросила.
Я нахмурился. Ника не сбрасывала мои звонки никогда, даже когда злилась, даже в самые тяжелые дни. Она могла ответить и наорать, могла ответить ледяным молчанием, но сбросить, нет, это было не в ее правилах.
Я набрал снова, и тут телефон в моей руке завибрировал сам. Входящий. Только не от Ники. На экране высветилось имя, которого я не видел давненько.
Анна Витальевна Кобрук. Главврач Муромской больницы.
Еще с трубкой в руке, на полпути к уху, я почувствовал, как нехорошо екнуло сердце.
– Анна Витальевна?
– Разумовский, – голос Кобрук звучал тем самым тоном, которым она годами осаживала зарвавшихся магистров на совещаниях. – Слушай меня внимательно и не паникуй. Сразу говорю, чтобы ты не успел ничего себе нафантазировать. С ребенком все в порядке. С Никой тоже все под контролем.
Смысл слов я еще не успел поймать, а пол уже ушел из-под ног. Внутри все оборвалось и полетело куда-то вниз.
– Что с ней? – выговорил я. – Анна Витальевна, что случилось?
– Твоя жена у меня в отделении, лежит на сохранении, – отчеканила Кобрук. – Поступила вечером самотеком. Тянущие боли внизу живота, гипертонус матки. Угроза прерывания на фоне стресса, Разумовский. Доигралась твоя боевая фельдшерица, набегалась по своим войнам.
Я вцепился рукой в подоконник. Выскобленный пустой колодец внутри отозвался ледяным сквозняком. Гипертонус, угроза, первый триместр.
– Кровотечение? – Слова сами выстроились в привычный ряд, лекарь включился поверх трясущегося мужа. – Есть кровотечение, Анна Витальевна? Что на УЗИ, сердцебиение?
– Молодец, что про дело спрашиваешь и не воешь, – одобрила она. – Слушай. Кровотечения нет, мажущих выделений нет. Шейка сформирована, закрыта, длина в норме. На УЗИ плодное яйцо в полости, сердцебиение есть, отслойки нет, ретрохориальной гематомы нет. Слышишь меня? Ничего страшного по факту не случилось. Это просто тонус и нервы, до катастрофы тут далеко.
Я медленно выдохнул. Каждое ее слово ложилось как кирпич в стену, и стена эта понемногу заслоняла разверзшуюся было пропасть. Закрытая шейка, есть сердцебиение, нет отслойки. Я цеплялся за эти цифры и формулировки, как тонущий за брошенный конец.
– Что назначили? – спросил я.
– А ты меня еще проэкзаменуй, целитель, – фыркнула Кобрук,. – Полный покой, постельный режим, никаких нагрузок и никаких нервов, что в ее случае самое сложное. Прогестероновую поддержку, дидрогестерон по схеме. Спазмолитики, дротаверин внутримышечно по потребности. Магний с витамином B6 внутрь, легкую седацию на травах. Никакой твоей хваленой магнезии в вену я ей лить не стала, рано еще для таких фокусов и незачем. Будем наблюдать в динамике, контроль ХГЧ и УЗИ. К утру тонус уже наполовину сняли. Через недельку отлежится и будет как новенькая, если ты, не примчишься сюда сверкать глазами и таскать ее по странам.
Я закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. Она все сделала правильно. Все до последней мелочи, грамотно, спокойно, по уму. Моя жена была в надежных руках.
– Почему я узнаю об этом от вас? – спросил я тихо. – Почему она мне не позвонила?
Кобрук на том конце помолчала.
– А вот про это спроси у нее сам, – сказала она другим голосом. – Держи. Передаю трубку. Только, Разумовский, – голос ее снова стал жестким. – Без фокусов. Не смей ее накручивать. Ей нужен покой, и никаких твоих трагедий в лицах. Понял меня?
– Понял, – сказал я.
В трубке зашуршало. Сначала до меня дошло ее дыхание, чуть учащенное, но ровное, а потом голос.
– Привет, дорогой, – сказала Ника слабо, и от этого знакомого слова, сказанного знакомым тоном, у меня предательски защипало в глазах.
– Привет, – сказал я. – Ну ты даешь. Ты почему мне не позвонила, а?
– Потому что знала, что ты сделаешь ровно то, что делаешь сейчас, – ответила она. – Бросишь там свою войну, свою мать и примчишься ко мне трястись надо мной. А мне не нужно, чтобы ты трясся. Мне нужно лежать, чтобы меня тут обкололи всякой полезной дрянью и оставили в покое. И тебе нужно делать свое дело, а не нянчиться со мной. У меня тонус, Илюш, а не разрыв матки. Полежу и встану.
– Я как раз собирался тебе звонить, – сказал я. – Меня вызывают в Москву. Сам Император. Я улетаю через час.
Она помолчала.
– Вот и хорошо, – сказала она наконец, и ее слабый голос дрогнул. – Значит, так тому и быть. Лети в свою Москву, делай, что должен. Я тут полежу. Только пообещай мне одну вещь, слышишь? – она перевела дыхание. – Не вздумай геройствовать там сверх меры. Не лезь под пули за чужих дядек. У тебя теперь есть я и вот это, – я почти увидел, как ее ладонь легла на живот, – и нам нужно, чтобы ты вернулся домой целым и живым. Геройство и мученичество оставь книжкам. Мне нужен живой муж. Это приказ. Понял?
– Понял, – сказал я. – Обещаю.
– Эх и гад ты, Разумовский, – сказала она с такой нежностью, что у меня перехватило горло. – Лети уже. И позвони, как сядешь.
Она отключилась. Я постоял у окна с погасшей трубкой в руке. Где-то внизу спала ничего не помнящая мать. В соседнем корпусе лежала на сохранении жена, которую я не мог сейчас даже навестить. А я должен был лететь прочь от всех, кого хотел защитить, к человеку, которому не мог отказать.
Тяжелые имперские вертолеты сели на пустыре за больницей.
Их было три, огромных, выкрашенных в темную краску, с двуглавым орлом на бортах. Лопасти молотили воздух, поднимали тучу пыли и сухой травы, и от их рева дрожала земля и звенели стекла в больничных окнах. Я стоял на краю поля, придерживая воротник, и смотрел, как из приемного покоя выкатывают каталку.
На каталке, укрытая до подбородка, спала моя мать. Спала спокойно, здоровым сном, не зная и не чувствуя, что ее снова куда-то везут.
Над ней покачивалась стойка с монитором, тихо пищал пульсоксиметр, и медбрат в имперской форме катил все это хозяйство к раскрытому брюху среднего вертолета, где ждал герметичный медицинский модуль, похожий на маленькую белую капсулу.
Духи шли рядом с каталкой. Ррык тек сбоку золотой тенью, не отставая ни на шаг, и я знал, что он не отойдет от нее, пока она дышит. Айла перепархивала над капельницей, придирчиво наблюдая за медбратом, будто проверяла, достаточно ли он почтителен с ее подопечной.Шипа и Ворон, оба потрепанные, держались позади, прикрывая тыл.
Анну закатили в модуль, защелкнули фиксаторы, загерметизировали. Рампа поднялась. Я в последний раз увидел ее лицо в иллюминаторе и отвернулся.
Меня позвали в головную машину. Я поднялся по трапу, согнувшись под лопастями, втиснулся в жесткое десантное кресло, и кто-то сунул мне на колени гарнитуру и страховочные ремни. Дверь задраили. Рев стал глуше, навалился вибрацией, машина тяжело оторвалась от земли, и Муром поплыл, рассыпанный редкими ночными огнями.
Я смотрел в иллюминатор на уплывающий город и чувствовал, как меня выдирают с корнем, из ординаторской с продавленным диваном, из дома у реки, из команды, от Ники, от всего теплого и привычного, что я растил здесь.
Выдергивают и бросают в холодные имперские жернова, где я никто и звать меня никак, маленький провинциальный лекарь среди огромной чужой силы.
Привычная, теплая тяжесть навалилась на плечо. Фырк соткался прямо из воздуха и устроился у меня на плече поудобнее, вцепившись коготками в ткань куртки.
– Не кисни, двуногий, – проворчал он мне в самое ухо, перекрывая гул. – Сидишь, как воду в рот набрал, тоску нагоняешь. Ну столица, ну император, эка невидаль. Мы с тобой по таким дырам лазили, что этой твоей Москве и не снилось. В межмирье побывали, в лунной тюрьме отсидели, к твоему папаше в бункер наведались. И отовсюду вылезли. Вылезем и отсюда. Главное, чтоб кормили прилично.
Я скосил на него глаз. Бурундук сидел нахохлившись, делая вид, что ему совершенно все равно, и только хвост, обмотавшийся вокруг моей шеи чуть теснее обычного, выдавал, что засранец за меня волнуется.
– Спасибо, пушистый, – сказал я.
– Не за что, – он отвернулся, шмыгнув носом. – И вообще, я тут исключительно ради столичной кухни. Не обольщайся.
Вертолет лег на курс, задрал нос и пошел забирать высоту. Внизу таял Муром. Впереди, за сотни верст, в предрассветной мгле лежала Москва и ждал меня человек, которому я не сумел сказать «нет».
Москва встретила нас закрытым военным аэродромом где-то на окраине, обнесенным бетонным забором с колючкой и вышками.
Не успели остановится лопасти, как к машинам подкатил кортеж. Черные автомобили с тонированными стеклами, мигалки без звука, люди в одинаковых пальто, двигавшиеся слаженно и молча.
Каталку с Анной выкатили из медицинского модуля и повезли к отдельному фургону, без окон, похожему на инкассаторский. И вот тут я дернулся.
– Стоп, – я шагнул следом. – Куда ее? Я еду с матерью.
– Не едете, Разумовский, – Серебряный возник у меня на пути, уже застегнутый на все пуговицы. Ночная буря в моем кабинете не оставила на нем и следа. – Ваша мать отправляется в закрытый стационар Канцелярии под купол четвертого уровня. Это лучшая защищенная клиника в Империи, лучше нет ни у кого, включая Государя. Ментальная блокада, физическая охрана, медицина высшей категории. Туда не войдет ни Радулов, ни сам черт. Я лично прослежу за ее размещением, даю слово. А за вами, – он кивнул на головную машину кортежа, отличавшуюся от прочих неуловимым лоском, – прислали отдельный борт. Из Резиденции. Вас ждут, и ждут давно.
Я смотрел, как белый фургон глотает каталку с моей спящей матерью, как защелкиваются дверцы, как он трогается и катит к выезду с площадки.
Мне ничего не оставалось кроме как довериться Серебряному. Чего делать крайне не хотелось, учитывая его репутацию в моих глазах. Он еще ни разу на моей памяти не вышел победителем из битв. Однако сейчас он звучал убедительно. К тому же это была Москва, а не Муром. Серебряный находился на своей территории.
Машина из Резиденции приняла меня в кожаное нутро, бесшумно тронулась и понесла по просыпающейся Москве. За стеклом разворачивался огромный город. Перекрытые улицы, по которым нас пропускали без задержки.
Посты с вооруженными людьми на перекрестках. Громады имперских зданий, серый гранит, колонны, орлы, все построенное так, чтобы человек рядом с этим чувствовал себя мелким и лишним. Рамки, шлагбаумы, проверки, на которых наш кортеж лишь притормаживал, и нас узнавали и пропускали дальше, в самое сердце.
– Какая безвкусица, – заметила Айла. Серебристая летяга примостилась на спинке переднего сиденья и разглядывала проплывающие дворцы с холодным презрением. – Сколько камня, сколько золота, сколько усилий, и все ради того, чтобы напугать гостя еще на пороге. У моего Султана дворец был вдесятеро богаче и тише. Истинная сила тиха, Лукумон. Колоннами и золотом кричит только та, что в себе не уверена. Запомни это, когда будешь говорить с их главным.
– Учту, – пробормотал я.
– И еще, – Айла повернула ко мне острую мордочку, и в черных бусинах ее глаз блеснул древний расчетливый огонек, совсем не беличий. – Здесь все улыбаются. Запомни и это. Чем шире улыбка, тем острее нож за спиной. Я этих дворов навидалась, везде одно и то же. Держи спину прямо и не верь ласковому голосу. Особенно ласковому.
Я подумал о мягком голосе Филиппа Самуиловича в трубке и промолчал.
Меня привезли к боковому подъезду огромного здания, провели через несколько постов, проверок и рамок, под расписку отобрали телефон, поднялись со мной на лифте без кнопок куда-то наверх и наконец впустили в приемную перед кабинетом Императора.
Здесь все дышало старой роскошью. И отличалось от того «бункера», в который меня привозили в прошлый раз.
Дубовые панели по стенам, потемневшие от времени портреты в золоченых рамах, наборный паркет, на котором страшно было наследить и тяжелые портьеры, гасившие всякий звук.
Двое охранников застыли по сторонам высоченных двустворчатых дверей, и за этими дверями стояла такая тишина, что у меня заложило уши. Я сел на краешек неудобного антикварного кресла, чувствуя себя в своей мятой куртке нелепо и не к месту, и принялся ждать.
Ждать пришлось недолго. Малозаметная боковая дверь открылась, и ко мне вышел тот самый человек.
Я узнал его издалека. Высокий сухощавый старик, очень прямой, с гривой совершенно седых волос, зачесанных назад, в безупречном темном костюме, который сидел на нем так, будто он в нем родился. Лицо умное, тонкое, изрезанное морщинами, а глаза светлые, спокойные и пронзительные, видящие тебя насквозь и при этом глядящие с искренней доброжелательностью. Он шел ко мне неспешно, чуть улыбаясь, и протягивал руку.
– Илья Григорьевич! Голубчик! – он перехватил мою руку обеими ладонями, сухими и теплыми, и долго не отпускал, разглядывая меня с откровенной радостью. – Дайте же на вас наглядеться. Виделись год назад, а на вид будто десять лет прошло. Осунулись, постарели, в глазах не пойми что. Оно и понятно, после всего, через что вас протащило. Но живы, и слава богу.
– Здравствуйте, Филипп Самуилович, – сказал я и пожал его сухую руку крепче. – Рад вас видеть. Не думал, что при таких обстоятельствах, но рад.
– И я рад, голубчик, и я, – он понизил голос, покосился на застывших у дверей гвардейцев и отвел меня на шаг в сторону. – Вы ведь хотите спросить про нее. Спрашивайте, не стесняйтесь. Цветет наша с вами девочка. Бегает, шалит, музыкой замучила весь дом. Моторика вернулась полностью, ни следа не осталось. Ваших рук дело, Илья Григорьевич, и я этого не забыл и не забуду до конца дней. Старый Гольдман умеет помнить добро.
Он отпустил наконец мою руку и заговорил тише, мягко, и под этой мягкостью я опять различил тот самый камешек в бархате.
– Теперь слушайте меня внимательно, Илья Григорьевич, и не перебивайте старика. Времени мало. Через минуту вы войдете в эти двери, и там вас будет ждать самый могущественный человек Империи. Ситуация, в которую вас зовут, тяжелейшая, тяжелее всего, с чем вы сталкивались, поверьте моему опыту. Вам понадобится весь ваш ум, все ваше хладнокровие и вся ваша знаменитая прямота. Государь, к слову, эту вашу прямоту ценит, она ему в новинку, его ею давно никто не баловал. Так что говорите с ним честно, не юлите, он фальшь чует за версту. – Старик чуть наклонился ко мне. – Но помните, голубчик, где вы находитесь. Прямота прямотой, а стены здесь имеют уши, глаза и очень долгую память. Взвешивайте слова. Я буду рядом.
И в этих последних словах, в том, как он это сказал, до меня окончательно дошло, кем стал за этот год тихий доктор, спасавший со мной ту девочку. Он мерил Государю давление и слушал его сердце, и этим его роль давно не исчерпывалась.
Он стоял у самого престола, ближе всех, в той точке, где медицина смыкается с большой политикой, и через его руки проходило куда больше, чем рецепты. Он модерировал. Смягчал острые углы, подсказывал решения. Личный лекарь, которому Император доверял свое тело, а заодно, похоже, и часть своих решений.
Высокие двустворчатые двери впереди дрогнули и медленно, тяжело распахнулись.
– Идемте, – сказал Филипп Самуилович и легонько тронул меня за локоть. – Вас ждут.
Кабинет Императора оказался огромным и сумрачным.
Высокие окна были задернуты, горели лишь настольная лампа да бра по стенам, и в этом приглушенном свете тонул тяжелый кабинет, обшитый темным деревом, заставленный книжными шкафами до потолка.
Посреди стоял исполинский письменный стол, за которым свободно уместилось бы человек шесть, а за столом сидел человек, которого я в последний раз видел год назад, когда он надевал мне на грудь знак Мастера и брал с меня клятву молчания.
Император Александр Четвертый постарел за этот год. Лицо осунулось, у глаз залегли темные тени, в висках прибавилось седины. Но взгляд, когда он поднял на меня глаза, остался прежним, твердым и пристальным, взглядом человека, привыкшего, что под ним прогибаются.
Возле стола, чуть в стороне, в позе почтительной и собранной, уже стоял Серебряный, успевший добраться сюда раньше меня. Значит, мать он разместил и примчался докладывать.
– Разумовский, – Государь поднял на меня глаза, и сквозь усталость в них проступило что-то почти личное, память о долге, который не оплатишь деньгами. – Вот мы и снова встретились. Садитесь. И благодарю, что прилетели, бросив все. Я знаю, чего вам это стоило, и знаю, что вы предпочли бы остаться. Тем ценнее.
– Ваше Величество, – я сел, чувствуя спиной присутствие застывшего у дверей Филиппа Самуиловича.
– Не будем тратить время на любезности, его у меня нет, – Император кивнул Серебряному. – Доложите нам обо всем.
Серебряный заговорил четко, по-военному.
– Положение на южном направлении следующее. Хаб сети Радулова обнаружен и обезврежен. Реактор, через который сеть качала колоссальные объемы краденой Искры, остановлен, – он сделал крохотную паузу и нехотя повернул голову в мою сторону. – Остановлен, должен признать, не нашими усилиями. Его погасил Илья Григорьевич. В ту ночь, когда перерезал привязь на своей матери. Анна Разумовская и была живым руслом хаба, главным источником, через который Радулов питал свою машину. Лишившись ее, реактор обескровел в считанные часы, – он снова повернулся к Государю. – Однако сам объект, Радулов, ушел. Бросил хаб и скрылся у нас из-под рук, кольцо замкнуть мы не успели. Местонахождение неизвестно.
– Он ушел с расчетом, – сказал я.
Серебряный осекся и недовольно покосился на меня. Перебивать его доклад перед Государем было нарушением всех мыслимых субординаций, и он дал мне это почувствовать одним взглядом. Но я уже не мог остановиться.
– Простите, что вмешиваюсь, но это важно, Игнатий, – продолжил я, выдержав его взгляд. – Моя разведка доложила, что Радулов не бежал в панике. Он понял, что главного реактора лишился насовсем, перевел хаб на малый автономный ход, бросил все лишнее и ушел в тень. И вот что важнее всего, – я подался вперед. – Он стал маневреннее и опаснее. И он больше не за тысячи километров от нас. Он где-то рядом.
В кабинете повисла тишина. Император слушал меня, не перебивая, и его тяжелый пристальный взгляд прицепился к одному слову.
– Ваша разведка, – повторил он негромко. – Вот, значит, как, – он откинулся в кресле. – Мне про вашу разведку, Разумовский, все уши прожужжали. Канцелярия рапортами завалила. Будто бы возле вас вьются некие духи, древние силы, которые видят то, чего не видят мои лучшие агенты. Серебряный мне это докладывал с таким лицом, будто сам не до конца верил, – Государь подался вперед, и в усталых глазах зажегся острый, цепкий огонек. – Скажите мне честно, как вы умеете. Эти ваши духи. Они существуют? Они сейчас здесь, с вами?
Я посмотрел ему прямо в глаза. Соврать этому человеку было нельзя, да я и не собирался.
– Существуют, Ваше Величество, – сказал я спокойно. – И да, они здесь. Сейчас. В этом кабинете. Рядом со мной. Просто не хотят показываться вашим глазам.
Император долго молчал, глядя на меня. А потом тяжело вздохнул.
– Знаете, Разумовский, что страшнее всего для правителя? – заговорил он, и в голосе его не было ни гнева, ни самодурства, одна горькая, выстраданная усталость. – Не враг. Враг это понятно, врага видно, с врагом ясно, что делать. Страшнее всего воевать вслепую. А я последний год воюю именно так. У меня под носом, в моей собственной Империи, которую я знаю, казалось, до последнего уезда, оказывается, живет целый народ. Древние силы, старше моего престола, старше всей нашей истории. Они ходят по моим городам, видят мои тайны, а я о них и знать не знал, гонял Канцелярию по ложным следам, искал измену среди людей, пока настоящая игра шла совсем на другом поле, – он стукнул ладонью по столу, с глухой досадой. – Если бы я знал правду раньше. Если бы понимал, с чем имею дело, я бросил бы на Радулова всю имперскую, а не цеплялся бы за полумеры. Мы упустили его, Разумовский. Все вместе упустили. И теперь, как вы верно сказали, он на свободе и где-то рядом.
Он умолк, потер пальцами усталые веки, а потом посмотрел на меня прямо, и в его взгляде была решимость человека, переступающего через что-то большое.
– Я не хочу больше воевать вслепую, – сказал Император. – Хватит. Я готов к союзу. Люди и духи, против общей беды. Я протягиваю руку, Разумовский. Открыто, первым, перешагнув через свою гордость. Передайте это вашим. Скажите им, что Император Александр зовет их не как слуг, не как оружие, а как равных. Если они меня слышат.
Воздух в кабинете дрогнул.
Я почувствовал это кожей и только потом понял. Пространство рядом со мной сгустилось, налилось тяжестью, по затылку прошел знакомый холодок. Они услышали. Все пятеро услышали слова Государя, и приняли их всерьез.
– Они вас слышат, Ваше Величество, – выговорил я, и сердце у меня заколотилось. – И, кажется, готовы ответить лично.
Пространство перед массивным дубовым столом пошло рябью, будто кто-то качнул толщу воды. Свет ламп дрогнул, тени метнулись по стенам. И прямо посреди сумрачного имперского кабинета, на наборном паркете, по которому ступали поколения царей, начал сгущаться, набирать плотность и цвет золотой исполинский силуэт.
Ррык вышел из астрала во всей своей мощи.
Огромный лев, Хранитель Москвы, реальный до последнего волоска. Его грива пылала живым огнем, по ней пробегали настоящие искры, с тихим треском срываясь в воздух.
Когти, выпущенные на всю длину, вдавились в драгоценный паркет и оставили на нем глубокие борозды. Он повел громадной башкой, неспешно оглядел кабинет и остановил глаза на Императоре.
– Мы услышали тебя, Владыка, – пророкотал Ррык, глядя Императору в глаза. – И мы пришли.
