Текст книги "Лекарь Империи 23 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Колеса коснулись пекинской полосы мягко, без единого толчка, и за иллюминатором поплыла чужая земля.

Я смотрел на нее и ничего не узнавал. Размах был другой. Аэродром тянулся до самого горизонта, бетон уходил в дымку, окрашенную солнцем в цвет остывшего чая, вдоль рулежек стояли самолеты с незнакомыми гербами на килях.

Воздух над полосой дрожал от жары. Даже свет тут падал иначе, чем дома и от этого, простая мысль «я на другом конце света» вдруг сделалась тяжелой и осязаемой.

– Чуждо тут, двуногий, – затараторил Фырк, и по самой скорости его трепа я понял, что бурундук на нервах. – Пахнет не так. Гудит не так. Воздух чужой, маслянистый какой-то, в нем сто запахов, и ни одного знакомого. Ты заметил, что у них тут даже солнце висит косо? Непорядок. Я, конечно, везде освоюсь, мне что Муром, что край земли, но скажу тебе честно, исключительно как наблюдение бывалого духа…

– Ты боишься, – сказал я тихо, одними губами.

– Я⁈ – оскорбился он и тут же сбавил тон. – Я насторожен. Это разные вещи. У меня чутье работает, а ты не мешай.

Я не стал спорить. Фырк всегда прятал тревогу за болтовней, я давно это знал и давно перестал его за это поддевать.

Самолет остановился. Подали трап, и в открывшуюся дверь хлынул влажный незнакомый воздух, плотный, как в парной. Я спустился следом за Филиппом Самуиловичем, придерживая на плече наконец притихшего бурундука, и у нижней ступени остановился.

Нас встречали по полной программе.

У трапа, ровным строем выстроилась делегация, два десятка человек, в безупречных темных костюмах. При нашем появлении они слаженно, в один поклон, склонили головы, и поклон был выверен до градуса. Вперед выступил пожилой китаец с тонким умным лицом и произнес длинную церемонную фразу нараспев, явно отполированную веками протокола.

Я не понял ни слова, но интонацию уважения спутать было нельзя.

А за спинами встречающих, на залитой солнцем площадке, ждал кортеж.

Я повидал на своем веку казенных машин, но это было другое. Не аэропортовский микроавтобус уж точно. Череда длинных черных лимузинов с тонированными стеклами и флажками на крыльях, мотоциклы сопровождения по бокам, люди в форме, замершие у распахнутых дверей.

От одного вида этой колонны становилось ясно, что повезут не в гостиницу и не в клинику, а туда, куда возят лиц, с которыми считается государство.

Так и вышло.

Нас усадили в среднюю машину, колонна тронулась, впереди мотоциклы поехали расчищать дорогу. Пекин раскрылся за стеклом, огромный, многоэтажный, кипящий, перерезанный широкими проспектами. Перекрестки замирали. Светофоры гасли перед нами и зажигались за спиной. Регулировщики в белых перчатках придерживали тысячи чужих машин, чтобы пропустить наши, и весь этот гигантский город на несколько минут расступался, давая нам дорогу.

– Нас везут не в больницу, – сказал я Филиппу, глядя в окно. – И не в отель.

– Во дворец, – спокойно подтвердил он. – Прямо к императору. Вас, Илья Григорьевич, принимают не как приглашенного хирурга. Вас принимают как представителя российского престола. Привыкайте.

Я промолчал. Здесь все перевернулось. Здесь меня, лекаря из провинции, везли через расступающийся миллионный город под мотоциклетным эскортом, и от этого было не столько лестно, сколько неуютно.

Сопровождающий на переднем сиденье, тот самый пожилой китаец, обернулся, что-то сказал и Филипп Самуилович ему ответил.

По-китайски. Бегло, так свободно, будто говорил на родном. Они обменялись несколькими фразами, китаец одобрительно покивал, а у меня брови сами поползли вверх.

– Вы говорите по-китайски? – спросил я, когда сопровождающий отвернулся.

– Немного, – скромно сказал Филипп, и в уголках его глаз собрались морщинки.

– Это не немного. Это свободно. Где лекарь из столицы так выучил не самый простой язык?

– Бабушка научила, – обронил он и отвернулся к окну, давая понять, что тема закрыта.

Я посмотрел на него внимательнее. Бабушка. Личный лекарь императора, неформальная правая рука престола, мимоходом говорящий на пекинском диалекте, отшучивается про бабушку. С каждым часом этот тихий старик обрастал новыми слоями, я уже понимал, что докопаться до дна не дадут.

Фырк завозился, высунул нос из-за воротника и уставился в окно, на проплывающие рынки, лотки уличной еды, над которыми поднимался пар.

– Двуногий, – выдохнул он с благоговением. – Ты это видишь? Там в каждой подворотне что-то жарят и коптят. Я носом чую штук сорок блюд, которых в жизни не пробовал. Слушай сюда. Я намерен попробовать все. Считай это официальной целью моего визита.

– Тебя никто не звал есть, – сказал я. – Ты прокрался зайцем.

– Я прокрался консультантом, – с достоинством поправил он.

Кортеж сбавил ход. Впереди выросла длинная, темно-красная, стена, с тяжелыми воротами под изогнутой золоченой кровлей, в эти ворота втянулась наша колонна, оставив снаружи шумный город.

За стеной открылся двор такого размаха, что у меня перехватило дыхание. Череда дворцов под рыжей черепицей, мраморные террасы, мосты через искусственные протоки, ряды колонн, уходящие в перспективу, и все это огромное, выверенное, подавляющее самой своей размерностью.

Даже Фырк замолчал. Притих, вжался мне в шею и не сказал больше ни слова.

Проняло, выходит, и его. Затем нас долго вели к императору.

Сначала по широкому двору, затем через анфиладу залов, один другого выше, под потолками, теряющимися в полумраке, мимо лаковых ширм и неподвижной стражи у каждого порога.

Впереди скользил церемониймейстер, тот самый пожилой китаец, и задавал неспешный, размеренный темп. Я шел и невольно считал двери, привычно превращая чужое незнакомое пространство в карту.

Я готовился к холодному официальному приему. К трону в глубине зала, долгому ожиданию, долгой приветсвенной речи через переводчика и протянутой для поцелуя руке. Получил я совсем другое.

Зал, в который нас ввели, был светлым и не таким огромным, как предыдущие. Мы едва вошли, как человек, сидевший в кресле в дальнем конце, поднялся нам навстречу.

Я не сразу понял, что это и есть император. Немолодой, сухощавый, с коротко стриженными седеющими волосами и усталым лицом, в простом темном костюме без всяких регалий.

Он встал и сделал к нам несколько шагов, я краем глаза увидел, как застыли и переглянулись стоявшие у стен сановники. Филипп едва слышно выдохнул, и по этому выдоху я понял, что произошло что-то из ряда вон.

Правитель Поднебесной поднялся и шагнул навстречу простому лекарю. Он не был обязан. Он мог принять меня сидя, это было бы в порядке вещей. А он встал.

– Лекарь Разумовский, – сказал он, и переводчик за его плечом негромко повел русскую речь следом за китайской. – Спасибо, что приехали. Я знаю, что вы проделали огромный путь и оставили дома неотложные дела. Для меня большая честь принимать вас.

– Ваше величество, – я склонил голову.

Он жестом пригласил меня сесть напротив и сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. И принялся расспрашивать о работе.

– Мне говорили, что вы много оперируете, – сказал он, разглядывая меня внимательными глазами. – Сколько? В неделю, в месяц?

Я ответил. Он кивал, уточнял, спрашивал, как поставлено дело в моем центре, сам ли я набираю команду, сколько сплю в сутки во время тяжелых случаев. Вопросы были не праздные. Он понимал, о чем спрашивает, и внимательно слушал ответы.

– Талантов на свете много, – сказал он, и переводчик аккуратно перенес его слова. – Я видел на своем веку много блестящих людей. А вот тех, кто год за годом работает на износ ради чужой жизни, тех, кто ставит чужого человека выше собственного сна и покоя, таких единицы. Я знаю им цену. Я сам работаю много и таких узнаю сразу.

Я ему поверил. По лицу, по той особой усталости в развороте плеч, какая бывает у людей, тянущих непосильное годами, я видел, что лести в его словах нет.

А потом он заговорил о дочерях, и все в нем переменилось.

Твердость дала трещину. Голос остался прежним, но под ней проступило другое, и я, привыкший читать людей, увидел это сразу. Страх. Отцовский, ничем не прикрытый страх за своих детей.

– Они у меня все, что есть, лекарь, – сказал он тихо. – Двадцать лет я смотрю, как они растут одним телом на двоих, и двадцать лет боюсь этого дня. Мне обещают, что вы спасете обеих. Я в это верю. Я должен в это верить, – он поднял на меня глаза, и в них была одна надежда. – Вы поможете вернуть мне двух дочерей. Я знаю. Александр мне обещал.

Он не давил. В том и было дело. Он не намекал на цену вопроса, не клал мне на плечи груз. Он просто верил, всем сердцем, что я спасу обеих, и эта его чистая вера легла мне на плечи тяжелее любого приказа.

– Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество, – сказал я и не стал обещать большего, потому что обещать было нельзя.

Он принял это и кивнул, будто услышал то, что хотел. А после хлопнул в ладоши и отдал распоряжение. Церемониймейстер склонился. Император сказал мне через переводчика, что нас разместят во дворце, в гостевых покоях, и что он будет рад видеть нас за обедом.

Когда мы выходили, Филипп тронул меня за локоть и шепнул:

– Личное приглашение к столу, в первый же день. Это, Илья Григорьевич, очень редкая честь. Запомните этот обед, его потом припомнят все, кто сегодня стоял у стен.

Гостевые покои оказались отдельным маленьким дворцом.

Шелк на стенах, резьба по темному дереву, тяжелая старинная мебель, курильница, от которой тянуло сладковатым незнакомым дымком. Бесшумная прислуга возникала из ниоткуда, кланялась, разбирала наш скудный багаж, разворачивала постель, разливала чай, и снова растворялась, не поднимая глаз.

Я не знал, куда себя деть.

Дома у меня все было просто. Я сам носил свою сумку, ставил чайник, стелил себе на диване в кабинете. Я привык все делать сам и привык командовать, когда надо, чтобы делали другие.

А здесь меня обступила чужая роскошь, в которой за меня делали все, не спрашивая, и от этого я чувствовал себя музейным экспонатом. Я стоял посреди шелка и резьбы, держа руки по швам, и не понимал, можно ли мне сесть на эту расшитую драконами кровать или только смотреть.

Фырк, в полную мне противоположность, освоился мгновенно.

Он сел на столике у вазы с фруктами, обошел ее кругом, обнюхал незнакомый плод с шипами, попробовал коготком, забраковал и тут же наметил себе следующую цель.

– Шикарно живут, – резюмировал он. – Двуногий, ты глянь, у них тут фрукты, которых я не знаю. Я-то думал, что все на свете перепробовал. Нет, определенно стоило сюда лететь. Так, у меня уже наклевывается план на обед. Где, ты говоришь, банкетный зал?

– Тебя там никто не увидит, – напомнил я. – И накормить не сможет.

– Это мы еще посмотрим, – ответил он и убежал обследовать покои.

Филипп между тем не дал мне долго маяться. Он усадил меня в кресло, сам сел напротив, и лицо его стало собранным.

– Теперь к делу, Илья Григорьевич. У нас мало времени, а вам сегодня предстоит пройти по минному полю, и я хочу, чтобы вы прошли его без потерь. Слушайте меня внимательно. Потому что банкет здесь, это не просто банкет. Это операция, со своими правилами, и за нарушение этих правил иногда платят дороже, чем вы думаете.

Я подобрался. Вот это был знакомый жанр. Чужие правила, цена ошибки, инструктаж перед входом. Это я понимал.

– Говорите.

– Первое. Куда вас посадят, решает хозяин, и место за столом здесь значит больше, чем у нас орден на груди. Не вздумайте сесть сами, ждите, пока укажут. Второе. Если поднимут тост, а его поднимут, и не один, отказаться нельзя. Не пить, значит оскорбить. Пейте, сколько нальют, держите лицо, остальное я возьму на себя. Третье, и самое важное, – он чуть подался вперед. – За едой вам дадут палочки. Никогда, ни при каких обстоятельствах не втыкайте их вертикально в чашку с рисом. Стоймя. Запомните это намертво.

– Почему? – спросил я.

– Потому что так ставят курительные палочки перед поминальным алтарем, по умершим, – сказал Филипп. – Воткнуть палочки в рис на пиру у человека, чьи дочери завтра лягут к вам на стол, это пожелать им смерти у всех на глазах. Вас не поймут и не простят. И никакая операция уже не понадобится.

Я кивнул. Картинка была неприятная.

– Что еще?

– Не торопитесь. Не тянитесь через стол. Не хватайте кусок первым. Следите за хозяином и повторяйте за ним, не ошибетесь, – он откинулся назад и впервые улыбнулся. – И не волнуйтесь так. Вы быстро учитесь, я заметил. А я буду рядом и подстрахую.

Меня кольнуло знакомым. Бывалость. Этот тихий старик знал чужой этикет назубок. Опять из-под маски, выглянул кто-то другой, повидавший куда больше, чем положено придворному лекарю. Но допытываться времени не было.

За дверью раздались мягкие шаги. Церемониймейстер пришел звать нас к столу.

Я встал, одернул пиджак и сделал глубокий вдох. Меня ждал чужой ритуал. Я шагнул к двери.

Банкетный зал ударил по всем чувствам разом.

Огромный, под потолком терялись резные балки, расписанные алым и золотом. Десятки круглых столов, белые скатерти, мерцание фарфора и серебра, приглушенный гул голосов, который стих, когда мы вошли. Сотни глаз скользнули по мне, оценили, взвесили и вернулись к своим разговорам. Я шел за церемониймейстером через весь зал и чувствовал спиной эти оценивающие взгляды.

Во главе стола, на невысоком возвышении, уже сидел император, сменивший деловой костюм утренней аудиенции на темный церемониальный. При нашем появлении он коротко кивнул мне, как знакомому, и указал на место по правую руку от себя.

Меня подвели туда и усадили. Я не сразу сообразил, что произошло. А Филипп, опускаясь рядом, наклонился к самому моему уху.

– Вас посадили по правую руку от пустого кресла от самого императора, – шепнул он. – Выше всех его сановников. Выше министров, которые служат ему по тридцать лет. Поглядите на их лица, только незаметно. Они все до единого это заметили и это запомнят.

Я скосил глаза. Лица китайских вельмож были безупречно вежливы, но в нескольких я поймал холодок. Меня, чужака, посадили выше них, и они это проглотили, но не забудут.

Заиграла тихая музыка, и начали подавать.

Блюда несли чередой, и каждое было маленьким спектаклем. Филипп, склоняясь ко мне, негромко объяснял.

– Рыба, – пояснил он, когда передо мной поставили целую рыбину на длинном блюде, лаково блестящую, в переливающемся темном соусе, украшенную зеленью и тонкими лепестками перца. – Целиком, с головой и хвостом, к изобилию и достатку. Запомните, переворачивать на блюде ее нельзя. Дурная примета, перевернешь рыбу, накличешь беду. Ешьте с верхней стороны, а низ оставьте.

Я кивнул и попробовал. Рыба таяла во рту, нежная, сладко-острая, с дымным незнакомым привкусом, какого я не пробовал.

– Лапша, – продолжал Филипп, когда внесли следующее блюдо, дымящиеся гнезда невероятно длинной, в локоть, лапши. – Долголетие. Чем длиннее нить, тем дольше жизнь. Ее не режут и не кусают, втягивают целиком. Резать лапшу здесь, все равно что укорачивать кому-то век.

Я втянул скользкую горячую нить, стараясь не уронить достоинства, и поймал краем глаза одобрительный взгляд соседа-сановника.

– А вот это, – Филипп показал глазами на парные блюда, что несли по два одинаковых сразу, два цветка из теста, две рыбки, – это неспроста. Парность. Здесь во всем ищут пару. Сегодня это и про двух наших держав, что садятся за один стол, и про двух сестер, ради которых мы здесь. Тонко, без слов, а сказано все.

Я слушал и понемногу втягивался. Чужой ритуал, прочитанный знающим человеком, переставал быть угрозой и становился языком, на котором со мной говорили, и этот язык оказался красивым.

А потом начались тосты.

Первым поднялся сам император. Он взял крохотную рюмку с прозрачной жидкостью, обвел взглядом стол и произнес несколько неспешных слов, а под конец повернулся ко мне и наклонил голову. Переводчик у его плеча тихо передал мне, что государь пьет за здоровье гостя издалека и за руки, которые вернут ему дочерей. Все за столом встали. Филипп едва слышно подсказал: «Байцзю. До дна, отказа нет». Я поднялся и опрокинул рюмку следом за императором.

Горло мне обожгло, будто я глотнул жидкого огня. Байцзю оказался крепче всего, что я пил в жизни, под шестьдесят градусов, с резким сивушным духом, по пищеводу он прокатился раскаленным шаром. Я не поморщился.

Император кивнул, сановник одобрительно крякнул и налил по новой.

А дальше эстафету перехватил дородный краснолицый сановник, кто-то из старших министров, и я понял, что меня проверяют. Он поднимал тост за тостом, за дружбу народов, за здоровье государя, за искусство врачевания, за гостя издалека, и каждый раз надо было пить до дна, и каждый раз он смотрел на меня с прищуром, ждал, когда чужак поплывет.

Я пил и не плыл. Я хирург, я знаю свою меру и знаю, как держаться на ногах, когда нельзя иначе. К пятому тосту прищур министра сменился уважением, а к седьмому он перегнулся через стол, хлопнул меня по плечу и сказал через Филиппа, что у русского доктора, оказывается, и руки золотые, и голова крепкая.

Я улыбнулся и мысленно отметил, что завтра мне оперировать, и на этом счет прекратил.

Император рядом со мной наблюдал за этой дуэлью молча, чуть сузив глаза. А когда краснолицый министр отвалился, довольный собой, государь склонился ко мне и негромко проговорил несколько слов. Переводчик подхватил их вполголоса:

– Государь говорит, что умение сохранить ясную голову там, где ее теряют другие, он ценит в человеке не меньше твердой руки. И что за завтрашний день ему теперь чуть спокойнее.

Я поймал его взгляд. За вежливой полуулыбкой в темных усталых глазах стояло все то же, что я разглядел еще на аудиенции. Отец, который цепляется за каждый добрый знак, потому что держаться ему больше не за что.

И тут случилось то, о чем предупреждал Филипп.

Я отвлекся. Краснолицего понесло в долгий тост, Фырк бубнил мне в ухо, и я, машинально, с набитым ртом и чашкой риса в руке, потянулся отложить палочки и чуть не сунул их в рис стоймя, торчком, чтобы освободить руку.

Пальцы Филиппа быстро сомкнулись на моем запястье.

– Не надо, – выдохнул он одними губами, забирая у меня палочки и кладя их поперек, на специальную подставочку. – Чуть не накликали. Положите их вот так, на край. Всегда поперек.

Я похолодел и тут же выровнялся. Никто не заметил, кроме нас двоих. Вот это было уже на меня не похоже. Китайский напиток немного дурманил.

Я положил палочки поперек, как показали, кивнул Филиппу в безмолвной благодарности и нашел стакан воды. Выпил его залпом. Потом еще один. Алкоголь выводит жидкость из организма, поэтому ее нужно постоянно пополнять, чтобы ему было легче.

– Видишь, до чего доводит невнимательность, – наставительно зашипел мне в ухо невидимый Фырк, и в голосе его было чистое страдание. – А все потому, что ты меня не слушаешь. Двуногий. Дву-но-гий. Я тут с ума схожу. Ты вообще понимаешь, что со мной творится?

Я понимал. И в этом была отдельная пытка моего вечера.

Фырк сидел у меня за воротником, невидимый для всех китайцев в зале, потому что показаться им он не мог, не на государственном же банкете материализовать бурундука. А значит, не мог и съесть ни крошки из всего этого великолепия. Впервые в жизни вокруг него громоздился пир его мечты, сорок незнакомых блюд, парящих, благоухающих, исходящих соком, и он не мог урвать ни кусочка.

И отыгрывался он на мне.

– Что это ты сейчас ел? – горячечно шептал он. – Вот это, белое, в листе? Как оно? Мягкое? Тает? Опиши мне. Подробно. Не молчи, изверг, я же чувствую запах, я схожу с ума. А это что несут? Чем пахнет? Сладким? Острым? Илья, я тебя умоляю, отломи кусочек, спрячь в салфетку, я потом, в покоях…

– Тихо, – выдавил я углом рта, делая вид, что промокаю губы. – Я на приеме. Не могу с тобой разговаривать.

– Ему, видите ли, неудобно! – взвыл Фырк. – А мне каково⁈ Я духовно голодаю! Это пытка, это изощренная пытка голодом! Ну хоть рыбу опиши, я видел, ты ел рыбу…

Я сидел на государственном банкете, по правую руку от самого императора, выше министров, с светским и непроницаемым лицом, и сквозь зубы, шевеля губами не больше необходимого, описывал голодному невидимому духу вкус припущенной рыбы. Если бы китайские вельможи знали, чем на самом деле занят русский лекарь с золотыми руками и крепкой головой, протокол бы не выдержал.

– Хрустит сверху, мягкая внутри, – мысленно сказал я. – Успокойся. Ты же дух. У тебя нет чувства голода.

– Хрустит сверху, – простонал Фырк с таким чувством, будто я описывал ему рай. – Мягкая внутри. О-о. За что мне это.

Гул в зале вдруг изменился. Голоса стихли и тут же поднялись снова, на другой ноте, головы повернулись к боковым дверям. Я поднял глаза.

В зал вводили дочерей императора.

Их было двое, и они были одним целым.

Я знал, на что иду, я держал в голове данные из медицинской карты, торако-омфалопаги, сращение груди и живота. Но одно дело строчка в бумаге, и совсем другое, две живые молодые девушки, вошедшие в зал единым телом.

Они двигались вместе, бок о бок, спаянные по борту от груди до низа живота, в широком общем платье, сшитом на двоих, и шли тем особенным слитным шагом, который выработали за двадцать лет, не глядя под ноги и не задумываясь.

Левая вела левой ногой, правая правой, корпус они держали чуть развернутым, и со стороны это походило не на увечье, а на странный плавный танец, который они танцевали всю жизнь.

Их усадили за наш стол, напротив меня, на широкое общее кресло.

Я скосил глаза на императора. Государь смотрел на дочерей, и с лица его сошла вся дневная выдержка. На несколько секунд правитель огромной державы куда-то делся, и за столом остался немолодой отец, глядящий на двух своих девочек так, будто видел их целыми в последний раз. Он поймал мой взгляд, и на дне его глаз плескалась такая голая, беззащитная надежда, что мне стало не по себе.

Они оказались двумя обычными двадцатилетними девчонками, любопытными, смешливыми, с блестящими темными глазами, которые тут же с откровенным интересом уставились на заморского лекаря.

– Здлавствуй-те, – сказала та, что сидела слева, по-русски, с забавным акцентом. Лицо у нее было бойкое, с лукавой искрой. – Вы есть лусский лекаль. Котолый нас… – она запнулась, подбирая слово, и пошевелила в воздухе пальцами, – … котолый нас будет чинить.

– Лазделять, Мэй, – мягко поправила вторая. – Не чинить. Мы не чайник.

– Лазделять, – согласилась Мэй и фыркнула. – Чинить тоже холошо. Лекаль чинит людей. Я учу лусский, – гордо сообщила она. – Мы обе учим. Уже два года. Лань учит лучше, она усидчивая. Я нет.

– Илья Разумовский, – представился я и, поддавшись чему-то, добавил: – А чинить и разделять, оба правильно. Я и правда вас немного починю.

Мэй просияла и что-то быстро сказала сестре по-китайски, обе засмеялись, одинаково запрокинув головы.

Дальше они засыпали меня вопросами. Мэй тащила разговор, бойко коверкая падежи, перевирая слова, нисколько этого не стесняясь, и хохотала над собственными ошибками. Лань поспевала следом, и всякий раз, когда сестра залетала в тупик, мягко ее выручала.

Император не понимал ни слова из нашего разговора, но ловил каждую их улыбку. Он наблюдал за этим диалогом, с тяжелым взглядом. Было видно, что он любит дочерей. И очень за них переживает.

– Лекаль, скажи, как будет… – Мэй наморщила лоб, ткнула пальцем в блюдо с длинной лапшой и беспомощно глянула на сестру.

– Лапша, – подсказала Лань.

– Лап-ша! – обрадовалась Мэй. – Лапша долгая. Чтобы жить долго. Мы едим, чтобы жить долго, лекаль. Очень-очень долго, – и тут же, без перехода, – После того как ты нас разделишь.

Она сказала это легко, весело, как само собой разумеющееся, и потянулась палочками к блюду. А Лань, не глядя, привычным движением чуть склонила их общий корпус в ее сторону, ровно настолько, чтобы сестре стало удобно дотянуться. Мэй взяла кусок, и Лань так же плавно вернула корпус обратно. Они проделали это не задумываясь, не переглянувшись, не сказав ни слова. Просто одно тело знало нужду другого без слов.

Я смотрел на этот короткий слитный жест и чувствовал, как у меня что-то переворачивается в груди.

Я ведь шел сюда смотреть на задачу. На хирургический случай небывалой сложности, на анатомический ребус, который мечтал распутать всю жизнь. А передо мной сидели две девчонки, которые смеялись, договаривали друг за друга фразы и без слов знали движения друг друга, потому что двадцать лет в одном теле срастили в них не только печень и грудину. Они срастили души.

И вот их мне и предстояло разрезать.

По спине прошел холодок. Я гнал от себя эту мысль, но она встала рядом и не уходила. Завтра или послезавтра я возьму в руки нож и рассеку надвое то, что природа и время сплавили в одно целое. И как бы блестяще я ни сработал, что-то в этом слитном смехе навсегда оборвется.

Лань вдруг посмотрела на меня внимательнее, чем сестра. Будто прочла что-то на моем лице.

– Ты не бойся за нас, лекаль, – сказала она, и акцент ее был мягче, чем у Мэй. – Мы не боимся. Мы давно хотим. Хотим жить две жизни. Две, понимаешь? Каждая своя.

– Свою, – машинально поправил я и осекся.

– Свою, – повторила Лань и улыбнулась.

За воротником завозился притихший Фырк. Он молчал всю эту сцену, что само по себе было чудом. А теперь подал голос, и в нем не было ни ехидства, ни нытья про еду.

– Знаешь, двуногий, – проговорил он серьезно, как говорил очень редко. – Я тут о жратве талдычил весь вечер. А они вон какие. Светлые. Ты их вытащи, слышишь? Обеих. Не дай этому смеху оборваться. Очень тебя прошу.

Я не ответил. Только под скатертью сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

Обед катился к концу. Унесли последние блюда, разлили по чашкам что-то ароматное на посошок. Император поднялся первым, и весь зал встал следом. Прощаясь, он задержал мою руку в своей, сухой и горячей, и посмотрел мне в глаза долго, без переводчика и без слов. Слова были и не нужны, весь этот взгляд говорил одно: на тебя вся надежда. Я выдержал его и коротко кивнул. Больше он ничего и не просил.

Государь вышел, уводя с собой дочерей, а церемониймейстер склонился ко мне и объявил, что гостей просят пройти к чаю.

Чай подавали в другом, тихом и небольшом месте и переход ощущался как смена погоды.

После гулкого банкетного зала нас провели в маленькую комнату с видом на внутренний дворик, где меж камней струился ручей. Здесь стоял низкий темный стол, отполированный до глубокого блеска, а вокруг него, простые табуреты. Никакой роскоши. Намеренная, выверенная простота, в которой каждая вещь была на своем месте.

За столом сидел мастер, немолодой человек с неподвижным спокойным лицом, и перед ним выстроился целый строй крошечной утвари. Глиняный чайник размером с кулак, чашечки с наперсток, какие-то плошки, ситечко, деревянные щипчики. Он поклонился нам и принялся за дело.

И это завораживало.

Он работал неспешно и точно, без единого лишнего движения. Обдал кипятком чайник, потом чашки. Заложил темные скрученные листья. Залил воду и тут же слил первый настой. Залил снова, выждал и разлил тонкой струйкой по наперсткам. Чашечку он подал мне двумя руками, и от нее поднимался незнакомый, цветочно-древесный аромат.

– Гунфу-ча, – тихо пояснил Филипп. – Высокое искусство чая. Один и тот же лист заваривают много раз подряд, по разу на пролив, и каждый пролив раскрывает новый оттенок. Здесь, Илья Григорьевич, чай, это не питье. Это ритуал и место для разговора. Когда китаец зовет тебя на чай после застолья, значит, отшумело пустое и начинается важное. Тут говорят тихо и по делу.

Я отпил. Чай был горячий, с долгим сладковатым послевкусием, и после грохота банкета, после байцзю и сорока блюд эта тишина с крошечной горячей чашкой в ладонях ложилась на душу как бальзам. Гул в голове утихал. Разговоры за столом стали короче и тише. Темп сменился, в новом медленном темпе и вправду хотелось говорить о настоящем.

В эту тишину вошел он.

Дверь отодвинулась, и в комнату быстрым шагом вошел человек в строгом темном костюме. Высокий, сухой, лет пятидесяти, с гладким бледным лицом и усталыми тенями под глазами. Все за чаем чуть подобрались. Кто это, мне было ясно и без представления.

– Это первый хирург, – шепнул мне Филипп. – Профессор Чен. Он будет главным на операции.

– Простите за опоздание, – сказал он на китайском, а Филипп мне перевел. – Тяжелая операция. Резекция, осложнения, едва вырвался.

Он коротко наклонил голову в общем поклоне и сел напротив меня, по ту сторону стола. Мастер тут же подал ему чашку.

– Илья Разумовский, – сказал я и протянул было руку, по нашей привычке, но тут же убрал, вспомнив про чужой этикет, и просто наклонил голову. – Рад наконец познакомиться. Много о вас слышал.

Филипп здесь выступил нашим переводчиком.

– Взаимно, – обронил Чен.

И больше ничего.Вот тут я и почувствовал первый холодок за весь этот теплый вечер.

Лицо профессора было безупречно вежливым. Он говорил правильные слова, держал верный тон, кланялся ровно настолько, насколько положено. И при всем этом глаза его оставались холодными. Между нами, сразу легла гладкая, невидимая стена, и я никак не мог взять в толк, откуда она взялась.

Я знаю, как встречаются хирурги. Двое людей одного редкого ремесла, сошедшиеся над одним тяжелым случаем, обычно тянутся друг к другу. Профессиональная жадность, любопытство, желание сверить руки. Я ждал этого от Чена. Можно сказать ждал собрата, который завтра встанет со мной к одному столу.

А получил вежливую ледяную стену.

– Как вам дорога, лекарь? – спросил он, отпивая чай, и вопрос был дежурным.

– Долгая, – сказал я. – Профессор, давайте о деле. Я сегодня познакомился с вашими пациентками. Замечательные девушки. Что вы можете сказать мне об анатомии сращения? Я ведь до сих пор не видел ни одного приличного снимка.

Лицо Чена не дрогнуло, но пауза перед ответом вышла длиннее, чем нужно.

– Случай сложный, – сказал он. – Очень сложный. Но решаемый. Подробности обсудим в рабочем порядке.

– Когда?

– Когда придет время.

Я смотрел на него. Во мне все говорило, что человек напротив не рад мне ни на грош. Что он отвечает заученно, обтекаемо, выставив стену там, где между коллегами должна быть распахнутая дверь. На фоне неподдельного радушия императора и светлой открытости сестер эта его глухая холодность торчала, как черный камень.

Что-то здесь было не так. И я, как привык, пошел напролом.

– Профессор Чен, – сказал я, ставя пустую чашку на стол. – Я не привык работать вслепую. Пока я не увижу все, об этой операции от меня не услышат ни слова. Все снимки, все анализы, всю историю болезни от первого дня. Полностью. Я хочу видеть бумаги. Сейчас.

В комнате стало тихо.

Мастер замер с чайником в руках. Филипп рядом со мной чуть напрягся, готовый сглаживать, переводить и смягчать. Все ждали, что ответит Чен.