Текст книги "Лекарь Империи 23 (СИ)"
Автор книги: Сергей Карелин
Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
Глава 11
Дневную капельницу Алине поставили в третьем часу, и Ника, лежавшая со своей книгой, машинально отметила время.
Марину к тому часу уже вернули в палату. Её вкатили после обеда, бледную, с обмётанными губами, но живую и в сознании. Она почти всё время дремала под своим монитором, изредка просила пить, и Ника подавала ей поильник.
Через полчаса после начала капельницы Алина позвала её изменившимся голосом.
– Ника… посмотри. Что это?
Ника отложила книгу, подошла.
По внутренней стороне предплечья Алины, ниже места укола, расползалась свежая россыпь багровых точек. Мелких, с булавочную головку, Ника видела такие точки и узнала их сразу. Из-под пластыря, державшего катетер, тонкой полоской сочилась кровь и не останавливалась.
– Так, – спокойно сказала Ника и нажала кнопку вызова. – Лежи и не дёргай рукой.
Дальше её руки работали сами, без участия головы. Пока из шлюза шла дежурная смена, Ника перекрыла колёсико капельницы, наложила поверх промокшей ваты тугой валик из салфеток, прижала, подняла руку Алины повыше и держала, считая частый пульс на её запястье, за сотню.
Вошедшей сестре в защитном костюме она сдала пациентку короткими фразами, время начала инфузии, время появления сыпи, кровоточивость места вкола, пульс, сестра кивала, доклад был лучше любого, какой она слышала за смену.
Алина смотрела на собственные руки.
Она держала их перед собой и смотрела на багровые точки, как на приговор. Ника видела эти глаза и понимала, что происходит, девочка видела такие пятна на ногах Марины. Она знала, куда увозят с такими пятнами.
– Ника, – сказала Алина. – Если что… ты скажи Диме. Мужу моему. Скажи, что я держалась. Что я не ревела тут и держалась, ладно? Он гордиться будет. Он всегда говорит, что я трусиха, а я вот…
– Отставить, – сказала Ника. – Диме ты это скажешь сама, через много лет, когда будете внуков Сониных делить. А сейчас дыши и держи руку выше. Всё, что тут у тебя высыпало, лечится, поняла меня? Смотри на меня. Лечится.
Она врала и голос не дрогнул. Алина, вцепившись в него, как в поручень, задышала ровнее.
Суета улеглась через полчаса. Капельницу убрали, руку перевязали, лекарь в защите осмотрел сыпь, записал, назначил контроль крови. Алина задремала, вымотанная страхом. И только тогда Ника села на свою кровать и позволила голове догнать руки.
После капельницы. Через полчаса после дневной капельницы.
Вчера вечером Алину зазнобило через час после вечерней. Позавчера, если вспомнить, картина была той же, и тогда Ника списала её на усталость и на «к ночи всем хуже».
Три раза подряд. Три раза одно и то же, с точностью хорошего графика, висит пакет, и через полчаса-час девочке становится хуже. Ника не знала ни про какие доклады, ни про какие карты.
Она просто третий день лежала и видела эту закономерность перед глазами. Семён под вечер пришёл в маске, к стеклу, проведать, и Ника, взяв трубку, не стала тратить время на «как дела».
– Слушай, Сём, – сказала она. – Я тут не лекарь, я лежачий контингент, но ты передай своим. Им хуже после капельниц. Алинке сегодня поплохело через тридцать минут после дневной, сыпь свежая, место вкола кровило. Вчера, спустя час после вечерней. Позавчера, похоже, так же, я тогда внимания не обратила. Три раза из трёх, Сём. Посмотрите листы назначений, что вы им льёте. Может, совпадение, но я бы на вашем месте посмотрела.
Она говорила спокойно, без нажима, по ту сторону стекла Семён стоял с трубкой у уха и чувствовал, как у него в голове с тяжёлым, почти слышимым щелчком утренний доклад Грача встаёт на место, в тот самый паз, которого ему не хватало весь день.
– Она не знала про доклад, – Семён положил обе ладони на стол ординаторской, поверх карт, которые так и лежали тут с утра. – Понимаете? Ей никто ничего не говорил, мы сами молчали. Она три дня лежит рядом с ними и увидела то же самое. С койки. Глазами. «Им хуже после капельниц, посмотрите листы». Это её слова, дословно. Грач пришёл к этому по бумагам, Ника непосредственным наблюдением. Два человека, которые друг про друга не знали, упёрлись в одну и ту же точку. Это уже не теория, Захар Петрович.
Зиновьева, которой больше не нужно было никого убеждать, разложила свои листы и говорила, как диктуют заключение.
– Механизм известен, коллеги, он в руководствах есть, просто редкий, и на фоне беременности картина смазана. Иммунная реакция на препарат. Организм вырабатывает антитела, они бьют по собственным тромбоцитам, тромбоциты рушатся. Отсюда кровоизлияния и сыпь, которая не бледнеет, отсюда лихорадка и вся эта маска сепсиса, на которую мы купились. Сроки сходятся идеально. Реакция разворачивается на пятые сутки от старта, у Гусевой пятые, у Ковалёвой тоже, день в день по листам. Посевы стерильны. Мы неделю ищем микроба, которого не существует.
– А если существует? – Тарасов сидел набычившись, но утренней ярости в нём больше не было. Его точило, и это видели все, он крутил в пальцах карандаш, ломал его взглядом, откладывал. – Если он есть, просто мы его не высеяли? Отменим антибиотики, отменим… это ваше… и к утру два сепсиса без прикрытия. Я не могу так ставить, Саша. Я много лет не ставлю на «скорее всего».
– Никто не предлагает отменять антибиотики, – сказала Зиновьева. – Предлагается отменить один препарат.
– Который назначен по показаниям! У лежачей беременной с её анамнезом тромб, это смерть быстрее любого вашего иммунитета! Ключевое здесь – беременной!
– Глеб…
– Под санитарной службой. Без возбудителя. На теории и словах пациентки. – Кобрук говорила в стол, голосом, который боится обеих ошибок сразу. – Если мы ошибёмся в эту сторону, нас закроют. Если в ту, мы похороним двоих. Я не возьму это решение одна.
Взгляды, не сговариваясь, сошлись на Шаповалове.
Он сидел на своём месте во главе стола и молчал. Перед ним лежали карты Грача и листы Зиновьевой, но смотрел он не в них. Он долго и тяжело смотрел на сына, стоявшего у окна, и в этом взгляде велся мучительный выбор.
– Утром соберём расширенный консилиум, – наконец сказал Шаповалов. – С областными, я договорюсь, приедут к девяти. Там и решим. До утра схема прежняя.
Это был компромисс вместо решения, и все в ординаторской понимали, из чего он слеплен, из страха, из санитарной службы, из невозможности менять курс на ночь глядя.
До утра больным предстояло жить под наращенными дозами.
Домой Грач не пошёл.
Он сидел у смотрового стекла палаты, с тремя картами на коленях, и проверял себя. В двадцатый раз, теперь уже в двадцать первый, даты, дозы, интервалы, кривые тромбоцитов, всё сходилось и от этой сходимости было только хуже, потому что за стеклом, в глубине красной зоны, лежали два живых человека, которым с вечера наращивали то, что он считал ядом.
В половине второго ночи сестра в защитном костюме вошла в седьмую палату и повесила на штатив Гусевой свежий пакет. Наращенная схема, ночное введение, всё по листу, утверждённому консилиумом. Грач видел через стекло, как она отрегулировала капельницу, проверила катетер и вышла.
Он смотрел на пакет. На медленные, размеренные капли в прозрачной камере.
Обвал начался на семнадцатой минуте.
Монитор над кроватью Гусевой сорвался с ровного писка на прерывистый, потом на сплошной вой. Цифры давления на дальнем табло посыпались, девяносто, восемьдесят, семьдесят два. Марина заметалась на подушке, и по её поднятой руке поползла свежая багровая волна.
Капает и умирает. Связь, которую он вычислил по бумагам, разворачивалась перед ним в прямом эфире, каждая капля из свежего пакета падала сейчас в вену живого человека.
Пост взорвался тревогой. Дежурная бригада сорвалась с места, и Грач, увидел через стекло тамбура, как они влетают в шлюз и начинают одеваться, комбинезон, бахилы, респиратор, перчатки и скотч по стыкам. Он смотрел на эти обязательные движения и считал, три с половиной, четыре минуты полной экипировки, плюс шлюзование. Двести сорок секунд.
Он перевёл взгляд на монитор. Шестьдесят восемь. Шестьдесят пять.
У неё не было двухсот сорока секунд.
Дальше была секунда, и в эту секунду уместились все годы, о которых утром при всех сказал отец. Годы «диагноста, который лечит бумагу», выстроенные им самим, кирпич за кирпичом, потому что бумага не смотрит на тебя глазами и не умирает у тебя под пальцами.
А по ту сторону стены капал пакет.
Грач рванул дверь шлюза и прошел его насквозь, как есть. Без комбинезона и респиратора, с голыми руками, мимо остолбеневшей бригады, открытым лицом в карантин, и последнее, что он услышал за спиной, был чей-то сорванный крик.
Дверь палаты распахнулась от удара ладони.
Нику тревога подняла с первым же воем монитора, и всё, что случилось дальше, она видела своими глазами, из своего угла, приподнявшись на кровати.
В палату ворвался человек без защиты.
Она узнала. Грач, тот самый, что за все эти дни ни разу не переступил порога палаты, о чём судачили медсестры даже здесь, за красной линией. Теперь он пересёк ее в три шага, без маски, в одной рубашке, встал над мечущейся Мариной и голыми руками, без единого лишнего движения, перекрыл роликовый зажим инфузионной линии.
До упора. Потом выдернул табло монитора, поднял руку Марины с ползущей сыпью и остался стоять, держа пальцы на зажиме.
Из шлюза влетела дежурная сестра, успевшая одеться, и с порога увидела то, что по всем её инструкциям было катастрофой, посторонний без средств защиты в очаге, руки на линии тяжёлой больной.
– Вы!.. Отойдите от неё! Немедленно! – она вцепилась Грачу в плечо, оттаскивая, другой рукой ударив по кнопке общей тревоги. – Охрану! Сюда!..
И тогда между ними встала Ника.
Она поднялась со своей кровати, взяла свой штатив, как посох, сделала три шага и загородила собой зажим, линию и руку Грача на ней.
– Стоять, – сказала она, голос её упал. – Он лекарь. Диагност Центра Разумовского. Зови старших, зови кого хочешь, хоть министра. А линию не трогай.
Сестра застыла с поднятой рукой. Монитор над Мариной продолжал частить, но сплошной вой сорвался обратно на прерывистый, цифры на табло, качнувшись, перестали падать.
А Грача только теперь, с опозданием на целую жизнь, догнало осознание того, где он стоит.
Карантин. Очаг особо опасной инфекции, если верить официальному диагнозу, которому он не верил. Умирающая девушка, чья жизнь висела сейчас на его расчётах и его пальцах. Беременная жена командира, вставшая между ним. И на нём самом, ни перчаток, ни даже маски, ничего.
Если он прав, всё это не имеет значения, потому что заражаться здесь нечем. А если ошибся, он только что убил себя и, возможно, её.
Грач посмотрел на свою руку, лежавшую на зажиме. Рука не дрожала.
Он остался стоять.
К стеклу сбегались один за другим, поднятые ночными звонками, коридор перед шлюзом наполнялся людьми.
Тарасов примчался первым, и увидев через стекло картину в палате, сильно ударил ладонью по раме.
– Ты!.. – голос его сорвался. – Ты голый в очаге, самоубийца! Без защиты, в карантине! Ты понимаешь, что ты сделал⁈ Ты не сможешь оттуда выйти теперь! Не сможешь, слышишь меня⁈
Грач не обернулся. Он стоял у койки, держа пальцы на перекрытом зажиме, и смотрел на монитор Марины, на цифры, которые медленно, по единице, ползли вверх.
– Он и не выйдет, – сказал Семён. Он стоял у стекла, вцепившись в раму, и сам не знал, чего в нём сейчас больше, ужаса или чего-то совсем другого, на ужас непохожего. – Даже если бы мог, Глеб, он упёртый.
Последним пришел Шаповалов.
Он шёл по коридору тяжело, в наспех надетом халате, и гвалт перед стеклом расступался и стихал по мере его приближения, пока у самого стекла не стало совсем тихо.
Шаповалов остановился и посмотрел.
За стеклом стоял его сын. Без маски, в карантине, который сам же объявил ловушкой. Рука на перекрытой линии умирающей женщины. Рядом, опираясь на штатив, стояла беременная жена Разумовского, вставшая за него стеной, и по её развороту было понятно, что с места она не сойдёт. Монитор над койкой частил, но уже не выл.
Шаповалов смотрел. Потом он взял трубку внутренней связи, и в палате Ника молча передала свою трубку Грачу.
– Раз вошёл – стой, – сказал Шаповалов. – Она теперь твоя. До утра, твоя.
Он помолчал и добавил:
– И маску хотя бы надень. Может, хоть немного тебя спасёт.
* * *
Китай.
Знать мне было неоткуда, и я решил, что обойдусь без инструкций. Кровь либо помнит сама, либо всё это пустые легенды, и проверить существовал один способ.
Я вышел на середину холла, туда, где след, по словам Фырка, лежал гуще всего. Резать ладонь я не стал, да и ножа при мне не было, да и что-то подсказывало, что дело не в пролитых каплях. Дело в праве. Я закрыл глаза, нашёл внутри то самое место, которое отзывалось теплом на браслет Лукумонов, и позвал. Вслух, на весь пустой ночной холл.
– Я, Илья Разумовский, кровь Лукумонов, именем Пакта зову Хранителя этой земли. Выйди и выслушай. По праву крови и договора.
Слова я складывал на ходу, никто не учил меня формулам, и, наверное, формула вышла корявой. Но на середине фразы я почувствовал, как это работает.
Внутри, под грудиной, натянулась тонкая струна, от меня куда-то в стены и в фундамент, в глубину этого дома, и по струне ушёл зов, беззвучный для ушей и оглушительный для чего-то другого. Стены его не задержали.
Фырк сжался в комок.
– Ох, двуногий, – прошептал он. – Так никто не делает. Это же… это как в чужой стране постучать не в дверь, а сразу в сердце.
Струна во мне дозвенела и стихла. Холл стоял пустой. Потом воздух в дальнем конце коридора изменился.
Ничего не появилось и не прозвучало. Просто темнота в глубине перестала быть пустой, и я всей кровью, натянутой минуту назад в струну, почувствовал, оттуда, из этой темноты, на нас смотрят.
Он долго выходил из темноты и с каждым его шагом коридор становился меньше.
Огромный, вдвое больше Ррыка, чёрно-белый зверь двигался медленно, с той неторопливостью, с какой движутся, когда некуда и незачем спешить. Круглая тяжёлая голова, чёрные пятна вокруг глаз, отчего взгляд его казался обведённым трауром, широкие лапы, ступавшие по больничному полу без единого звука.
Панда. Хранитель Пекина был пандой, и в этом, наверное, было бы что-то умилительное, если бы не глаза. В его маленьких и тёмных глазах, стояла печаль такой выдержки, что рядом с ней любая человеческая тоска показалась бы насморком.
Он остановился в пяти шагах и осмотрел меня, застывшего Фырка на подоконнике, и заговорил.
По-русски. Я даже не удивился. Русский среди духов – общий язык, старая договорённость их племени, а языки земель, на которых они живут, духи выучивают за века так, как не выучит ни один смертный.
Голос у него оказался низкий и холодный.
– Ты призвал по праву, северянин. Кровь Пакта. Я вышел, ибо обязан. Помогать я не обязан. Говори и уходи.
Фырк сделался вдвое меньше себя. Я наклонил голову, приветствуя, и заговорил, никакой дипломатии в моих словах не было, на нее не осталось времени.
– Меня зовут Илья. Я хирург. Завтра во дворце будут оперировать сестёр, Мэй и Лань. Ты знаешь, о ком я.
Зверь не шевельнулся, но воздух вокруг него сгустился, я почувствовал это кожей.
– Я расскажу тебе, что у них внутри, – продолжал я. – У них одна печень на двоих. Вся её кровь, вся воротная река, до последнего притока, принадлежит Мэй. К доле Лань от этой реки много лет назад тянулся один тощий ручеёк, а теперь и он пересох, я видел это вчера на снимках. Мост между ними умирает, каменеет и тянет за собой живую ткань. Печень отказывает, и отказывает она обеим. План, по которому их будут завтра резать, делит реку пополам. Тому, кто делил, известно, что половины не выйдет. Лань по этому плану умрёт на столе. А если не резать вовсе, они умрут обе, в считанные недели. Я читал их тела руками, я знаю, что говорю, – я сделал шаг вперёд. – Я пришёл не жаловаться. Я знаю, как спасти обеих. Обеих, Хранитель. И мне нужен ты.
Что-то произошло.
Зверь стоял так же неподвижно, но печаль в его глазах пришла в движение, как муть со дна омута. Он некоторое время смотрел на меня и когда заговорил снова, голос его уже был другим.
– Много лет – сказал он. – Ни один человек не говорил о них так. Река, ручей, мост. Ты видел их изнутри, северянин. Так, как видел я.
– Так ты знал, – сказал я тихо.
– Я стоял в той операционной, – голос его сделался глухим, Фырк перестал дышать. – Восемнадцать лет назад, ночью, когда их раскрыли впервые. Я стою во всех операционных этого города, когда режут моих людей, таково моё место, – он говорил с небольшим акцентом. Хоть русский для него и был родным, столетия проведенные здесь, не могли не оставить своего следа. – Я видел то, что увидели хирурги. Я понял приговор раньше них, я читаю тела дольше, чем стоит этот дом. И я молчал, – он опустил тяжёлую голову. – Устав вяжет нас, северянин. Духам заказано вмешиваться в людские решения, Совет писал этот запрет кровью нашего племени, и я его не нарушил. Я смотрел, как они зашивают девочек, слышал, как отец воет над ними в соседнем зале, и молчал, потому что был обязан.
– А потом?
– А потом Император узнал, – Панда поднял глаза. – Не знаю, откуда, у тронов свои пути. Узнал, что Хранитель его столицы стоял рядом, знал приговор и не сказал ни слова. Он не понял про Устав. Люди не понимают про него. Для них молчание есть молчание. Он не простил. Много лет между этим домом и тем дворцом лежит разрыв, и все эти года его дочери, мои девочки, выросшие в моих больницах, у меня на глазах, угасали, а я не смел подойти к ним ближе, чем на длину коридора.
Он говорил, и я понимал, что слышу исповедь, которую это существо носило в себе восемнадцать лет. Человеку про Устав не расскажешь, а духи и так знают. Я оказался третьим. Кровь Лукумона, для Устава я не вполне человек, я свой.
– Ты первый, кому я это сказал, – Панда, будто прочитал мои мысли. – И ты принёс то слово, которого я ждал. Все эти годы люди вокруг них говорили «отчего». Отчего они умирают, отчего нельзя резать. Я знал, отчего они умирают. Ты первый, кто пришёл со словом «как».
– Тогда помоги мне с этим словом дойти до их отца, – сказал я. – И ещё одно, Хранитель. Профессора Чена, который поведёт операцию, кто-то держит за горло. Голос, перед которым национальная легенда стоит навытяжку. Мне не нужно имя, если ты не вправе его назвать. Мне нужно направление. Откуда дует этот ветер?
Панда молчал, взвешивая на своих весах, которых я не видел.
– Имени я не назову, – сказал он наконец. – Потому что их слишком много. Весь двор. Весь двор в сговоре.
Знакомый, эфесский холод прошёл у меня по хребту, но я загнал его в тот же дальний ящик, к вопросам после таймера. Направление было получено, это меняло многое. Потом. Всё потом.
– Чего ты хочешь от меня, Лукумон? – спросил Панда. – Ты позвал, я вышел, я выслушал и услышал. Говори, зачем звал.
Я знал, что попрошу, и знал, что просить буду не то, чего он ждёт.
– Мне не нужно, чтобы ты проводил меня, – сказал я. – Тайный гость в спальне Государя ночью, это покушение, меня зарубят раньше чем я успею что-то сказать. Мне нужно другое. Пройди сам. Ты можешь показаться человеку, я знаю, у вашего племени есть это право. Встань перед ним. Убеди его выслушать меня, один раз до конца. Пусть он сам меня позовёт. Иначе к нему не попасть, без него девочек не спасти. Я прошу у тебя не дверь, Хранитель. Я прошу слово.
И вот тут исполин, вышедший из темноты, существо, спокойно говорившее о веках, впервые дрогнул.
Он не пошевелился, но по чёрно-белой громаде прошла мелкая волна, как озноб.
– Ты не понимаешь, о чём просишь.
– Объясни.
– Пройти к нему… – Панда произносил слова медленно, с усилием. – Встать перед глазами, которые много лет говорят мне одно, ты знал и молчал. Я Хранитель этого города. Я видел пожары и мор, и мне не страшно ничто из того, что умеет делать твой род. А в ту комнату я шагнуть не могу. Право показаться смертному у нас никто не отнимал, но я не могу.
Фырк смотрел на огромного зверя, и в глазах у него не было ни капли обычного ехидства.
Уговаривать было бесполезно. Логика у Панды сходилась безупречно, вина не лечится аргументами, я знал это лучше многих. Я сделал единственное, что оставалось.
– Я знаю, каково это, – сказал я. – Идти к тому, кто видит в тебе предателя. Вина, с которой ты не идешь к человеку, не становится меньше. Она просто растёт.
Панда смотрел на меня, не мигая.
– А теперь положи на другую чашу вот что. Твой страх, против их часов. Операция завтра, Хранитель. Завтра над твоими девочками занесут нож, который убьёт одну и не спасёт вторую. Ты восемнадцать лет молчал, потому что был обязан. Сегодня Устав тебя не свяжет, тебя просит кровь Пакта, всё по праву. Останется только страх. Выбирай, что тяжелее.
Огромный зверь смотрел куда-то сквозь меня.
Потом он поднялся.
Только сейчас стало видно, что всё это время он сидел. Поднявшись, он занял собой половину холла, головой под самую лепнину, его тень легла на нас обоих.
– Я пойду, – сказал Хранитель Пекина.
Фырк шумно, прерывисто выдохнул.
– Слушай… – сказал он тихо, без тени ехидства, и я впервые слышал у него такой голос при чужом духе. – Ты это. Ты великий, дед. Я расскажу нашим. Пусть знают, какие тут, на востоке, старики.
Расходились мы там же, посреди ночного холла, и уговор занял меньше минуты.
– Я пойду вперёд, – сказал Панда. – Наше племя движется быстрее ваших машин, я буду во дворце раньше вас. Дальше моё дело. Как говорить с ним и какими словами, не спрашивай, это между нами двумя. Ваше дело, вернуться и ждать. Если он захочет слушать, он позовёт. Будь готов. Позовут, идти придётся сразу, среди ночи.
– Буду готов, – сказал я.
Он повернулся, сделал два шага и растворился в той же темноте, из которой вышел.
Обратно мы ехали сквозь ночной Пекин. Город за стёклами машины был огромный и спящий, развязки, эстакады, редкие огни, гирлянды фонарей вдоль пустых проспектов.
Филипп вполголоса прикидывал прикрытие на утро, как объяснить дежурным чиновникам ночную отлучку, кого предупредить, какие бумаги должны лежать сверху, если завтра начнётся. Я не вслушивался.
Я репетировал.
Попытка будет одна. Если Панда пробьётся, если лёд треснет и меня позовут, у меня будет несколько минут и один заход, и решит их не красноречие. Решат правда и план. Старая плёнка, свежая ангиография, некроз моста, пересохший ручей, и поверх всего этого, блокнот с колодцем. Говорить придётся коротко и точно, отцу, а не Императору, и я гонял в голове порядок слов, выбрасывая всё лишнее.
Фырк притих. За всю дорогу он подал голос один раз.
– А если дед не убедит? – спросил он совсем негромко. – Это ж не трещина, это пропасть. Вдруг тот даже слушать не станет, стражу кликнет? На духа стража, понятно, не найдётся, а вот на нас с тобой…
Я не ответил, потому что ответа не было. Эта капля сомнения сидела и во мне, на самом дне, я запрещал себе её трогать. Панда убедит, должен. Любовь, перевесившая страх там, в холле, перевесит и обиду. Другой ставки у меня не было.
До операции оставались часы.
У ворот дворца всё выглядело как всегда. Те же фонари над аркой, тот же караул, та же процедура, документы, звонок, короткое ожидание, шлагбаум. Машина мягко вкатилась на территорию, прошуршала по гравию внутреннего двора и остановилась у гостевого подъезда.
Мы вышли, и ночь вокруг нас пришла в движение.
Их было много, и появились они разом, со всех сторон, из тени колоннады и из-за машин, молча, без окриков, и в этой молчаливой слаженности было больше угрозы, чем в любом крике.
Стража. Тёмная форма без знаков, короткие автоматы, лица людей, которым не нужно ничего объяснять, потому что им уже всё объяснили.
Меня взяли под руки с двух сторон, и я услышал, как рядом так же слаженно берут Филиппа. Старший произнёс несколько фраз, и переводчика не потребовалось, тон приказа одинаков на всех языках, стоять молча и ни с кем не говорить.
Я не сопротивлялся.
Голова быстро работала, перебирая версии. Первая, двор дозрел. Мой ультиматум, рывок к покоям и ночная отлучка – всё сложили и решили изолировать беспокойного гостя до конца операции.
Возможно.
Вторая – доложил Чен. Испугался моего «завтра, хорошо» и доложил хозяину цепи, а у хозяина руки длинные.
Возможно.
Третья, Панду перехватили. Кто-то увидел, понял, донёс, и теперь всё, что он нёс Императору, обернулось против нас. Холодная версия, но духа не перехватишь стражей, эту я отложил. И четвёртая…
Четвёртую мысль я оборвал на середине, потому что додумывать её было рано и страшно.
Рядом Филипп Самуилович включил дипломата. Голос его звучал негромко и весомо, по-китайски, я разбирал в этом журчании стальные нотки, ранг, статус, конвенция, посольство. На любом континенте, в любом дворце мира от такого голоса положено притормозить и послать за старшим.
Его не слушали.
Его просто держали под руки и вели, как меня, вот это было по-настоящему дико. Молча взять посреди ночи дипломата его ранга, не отвечая, не представляясь, не давая связи, это либо беззаконие, за которое летят головы, либо приказ с такой высоты, где законы пишут.
– Двуногий! – Фырк метался вокруг невидимкой, проскакивая сквозь стражу. – Двуногий, что делать⁈ Кусаться? Я могу! Панду догнать? Наших звать? Что⁈
Я поймал его мечущийся взгляд и мысленно ответил, так:
– Сейчас посмотрим, куда нас ведут.
