Текст книги "Мастер архивов. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Я подходил к особняку мадам Шерер на Фонтанке. Трехэтажный дом с лепниной и коваными воротами светился огнями – из окон лился теплый свет, слышалась приглушенная музыка, смех, звон бокалов. Настоящий светский салон, каких в столице было немало, но этот считался одним из самых закрытых и уважаемых. Катя и Алина просветили меня в части того, как нужно себя вести в подобных заведениях и теперь я был во всеоружии.

У входа стояли два лакея в строгих ливреях. Я назвал себя, и один из них, сверившись со списком, кивнул и пропустил внутрь. Игнатий позаботился.

Внутри особняк поражал роскошью. Высокие потолки, хрустальные люстры, паркет, начищенный до зеркального блеска. Гости прогуливались по залам – дамы в вечерних платьях, мужчины во фраках и мундирах. Пахло духами, дорогим табаком и шампанским.

Я вошел в дом.

В главном зале порхали дамы в бальных платьях – корсеты, веера, длинные перчатки до локтей. Мужчины во фраках и мундирах раскланивались, целовали ручки, говорили комплименты. Оркестр играл вальс, и несколько пар кружились в центре зала, как в кино про девятнадцатый век.

А в кармане у меня лежал смартфон, который я заряжал сегодня утром от обычной розетки.

Этот контраст до сих пор выбивал из колеи. В этом мире магия соседствовала с технологиями, но традиции высшего света оставались такими же, как двести, а то и триста лет назад. Балы, салоны, вечера – все это было не просто данью прошлому, а живой, настоящей жизнью. Аристократы ездят на дорогих автомобилях, пользуются телефонами, но при этом считают неприличным появиться в свете без соответствующего наряда и манер.

Я поймал себя на мысли, что этот мир не так уж отличается от моего.

В моем мире люди тоже хотели выделиться. Только там это были часы за миллион, сумки с логотипами, бренды, названия которых надо знать, чтобы считаться своим. Статус измеряется деньгами и тем, как ты их тратишь.

Здесь – то же самое, только антураж другой.

Вместо дорогих часов – фамильные перстни с гербами. Вместо сумок – платья, расшитые вручную, и веера, которым по сто лет. И если у тебя нет камердинера – какой же ты аристократ?

Я усмехнулся своим мыслям. Люди везде одинаковы. Им нужно подтверждение своего статуса, признание толпы, место в иерархии. В моем мире это зарабатывалось и покупалось. Здесь – передавалось по наследству вместе с титулом и землями.

Но суть одна.

Я прошел вглубь, оглядываясь в поисках знакомого лица. И сразу увидел Игнатия. Старик стоял у колонны, одетый в строгий черный костюм, и при моем появлении его лицо расплылось в радостной улыбке.

– Алексей! – он подошел ко мне, пожал руку. – Я так рад вас видеть!

– Здравствуйте, Игнатий, – ответил я, чувствуя, как его радость передается мне.

– Вы не представляете, что случилось! – заговорил он быстро, понизив голос. – Катя… моя дочь. Ей стало лучше! Врачи говорят, кризис миновал, она идет на поправку. – Глаза его заблестели. – Этот камень, «Знак Вечности»… я отдал его одному лекарю, он провел ритуал. И помогло! Спасибо вам, Алексей. Спасибо!

– Я рад, – искренне сказал я. – Очень рад.

Игнатий вытер глаза платком, взял себя в руки.

– Ладно, не буду раскисать. – Он оглянулся по сторонам. – Теперь по вашему делу. Сергей Дмитриевич здесь. Приехал полчаса назад. Сейчас беседует с кем-то из Императорского Совета. Вид у него хороший, расслабленный. Я думаю, момент удачный.

– Когда можно будет подойти?

– Как только он останется один или хотя бы в небольшой компании, – ответил Игнатий. – Я буду рядом, подам знак. Вы пока прогуляйтесь, осмотритесь. Тут есть на что посмотреть.

Он кивнул и скрылся в толпе.

Я пошел прогуливаться по залу, делая вид, что разглядываю картины на стенах. Краем глаза следил за толпой, стараясь не потерять Игнатия из виду.

Через некоторое время увидел его условный жест – чуть заметный кивок в сторону дальней двери.

Сердце екнуло.

Я двинулся туда, стараясь держаться непринужденно, но внутри все сжалось. В голове лихорадочно прокручивались факты, которые я зубрил последние дни. Лина сделала для меня подборку по Собакевичу – биография, привычки, слабости. Главной его страстью было холодное оружие. Старинное, редкое, с историей. Этой информацией я собирался воспользоваться.

Он стоял у высокого окна в малой гостиной, отдельно от основной толпы. Высокий, сухощавый, с идеальной осанкой, выдававшей породу. Седые волосы аккуратно зачесаны назад, бакенбарды, одетый в безупречный фрак с орденом на груди. В нем чувствовалась та особая аристократическая стать, которая бывает только у людей, чьи предки веками вращались в высшем свете.

Я подошел, сделал легкий поклон.

– Сергей Дмитриевич, вот, хотел вам представить очень хорошего и интересного человека.

– Хороший человек? – Собакевич приподнял бровь, без надменности, но с той холодной вежливостью, которая свойственна людям его круга. – Хорошие люди ценились всегда. Только редки.

– Позвольте представиться – Алексей Николаев, – я поклонился.

– Вы, кажется, из Архива?

– Совершенно верно, – кивнул я. – Откуда вы знаете?

– Игнатий рассказал. Удалось с ним обменяться парой слов. Архивариус значит?

– Да. Но сегодня я здесь не по делам службы, а скорее из любопытства. Прекрасный вечер, не правда ли?

– Вечер чудесный, – согласился Собакевич, но в его глазах читалось: «Зачем ты ко мне подошел, мальчик?».

Я перевел взгляд на его пояс. Там, на тонкой портупее, висела шпага. Не парадная, не бутафорская – настоящая, с красивой гардой и клинком, который тускло поблескивал в свете люстр.

– Простите мою дерзость, Сергей Дмитриевич, – сказал я с легкой улыбкой, – но не могу не спросить. Это ведь работа венецианских мастеров? Примерно конец семнадцатого века?

Собакевич замер. Его брови чуть приподнялись.

– Вы разбираетесь в оружии?

– Немного, – скромно ответил я, хотя внутри ликовал. Лина не подвела. Вчера вечером я до трех ночи штудировал ее подборку по европейским оружейникам. – Гарда очень характерная, с завитками. Такие делали в Венеции для знатных семей. И клинок, если не ошибаюсь, дамасская сталь?

Собакевич оживился. Его лицо, до этого непроницаемое, потеплело.

– Вы удивительно точны, молодой человек, – сказал он, и в голосе появились живые нотки. – Это действительно венецианская работа, тысяча шестьсот девяносто третий год. Я приобрел ее на аукционе в прошлом году. Редчайший экземпляр, знаете ли. Таких в мире всего несколько.

– Потрясающе, – искренне сказал я. – А гарда… На ней ведь должен быть вензель мастера? Насколько я знаю, венецианцы всегда ставили личное клеймо.

– Есть, есть, – Собакевич даже слегка приподнял шпагу, чтобы я мог рассмотреть. – Вот здесь, видите? Три перекрещенных меча. Это клеймо семьи Альбицци. Они славились своими клинками по всей Европе.

Я посмотрел и восхитился не столько шпагой, сколько тем, как изменился Собакевич. Ледяной чиновник исчез, появился живой, увлеченный человек.

– А вам не предлагали продать ее в музей? – спросил я. – Такие экспонаты – гордость любой коллекции.

– Предлагали, и не раз, – кивнул Собакевич. – Но я не могу расстаться с ней. Знаете, когда держишь в руках вещь с такой историей, чувствуешь связь с прошлым. С теми, кто жил до нас. Да эта шпага меня спасала не раз, между прочим!

– Понимаю, – кивнул я. – У нас в Архиве тоже есть такие вещи. Манускрипты, которым по пятьсот лет. Иногда кажется, что они хранят не только тексты, но и память о людях, которые их создавали.

Собакевич посмотрел на меня с новым интересом.

– А вы философ, Алексей, – сказал он. – Это редкость для вашего возраста. И для вашей должности, простите за прямоту.

– Должность – не приговор, – улыбнулся я. – Можно работать в Архиве и любить прекрасное.

Он рассмеялся. Коротко, но искренне.

– Пожалуй, вы правы. – Он сделал глоток шампанского. – Игнатий Петрович редко ошибается в людях. Представив про вас, он сказал, что вы человек интересный. И вновь оказался прав. Расскажите немного о себе.

– Да особо и рассказать нечего. В Архиве работаю…

– А как там сейчас? Слышал, неспокойно.

Я внутренне напрягся, но виду не подал. Он сам завел эту тему – грех не воспользоваться.

– Непросто, Сергей Дмитриевич, – ответил я с легким вздохом. – Сами знаете, после того прорыва… До сих пор последствия разгребаем. А ведь это не первый случай. В последнее время слишком много происшествий.

– Да, мне докладывали, – кивнул Собакевич. – И плесень эта магическая, и расслоения. Странно, раньше Архив считался образцовым хранилищем.

– Раньше, – эхом отозвался я. – Но сейчас, простите за откровенность, управление не справляется. Аркадий Фомич Лыткин человек хороший, но… – я сделал паузу, подбирая слова. – Он скорее бюрократ, чем хранитель. Для него важны отчеты и формуляры, а не реальное состояние фондов. К тому же, его поставили на эту должность против его воли.

– Как это?

– Вынужденная быстрая и необдуманная замена, когда Босх вышел из игры.

Собакевич посмотрел на меня с легким прищуром.

– Вы критикуете свое начальство? Смело.

– Я говорю правду, – пожал плечами я. – Вы спросили – я ответил. Архиву нужен человек, который знает его изнутри, который дышит им, а не просто сидит в кабинете.

– И кто же этот человек? – в голосе Собакевича послышалась легкая ирония. – Уж не вы ли, молодой человек? К этому ведете?

Я улыбнулся, покачал головой.

– Нет, Сергей Дмитриевич, я слишком молод и неопытен для такой должности. Но есть человек, который проработал в Архиве всю жизнь. Который знает Архив как свои пять пальцев.

– И кто же?

– Семен Семенович Непомнящий.

Собакевич замер. Бокал с шампанским застыл на полпути к губам.

– Непомнящий? – переспросил он. – Тот самый, который… пропал год назад?

– Тот самый, – кивнул я. – Он вернулся. Вернее, его нашли. С ним случилось несчастье – магическая аномалия. Опять-таки из-за халатности руководства. Но он жив, и, что важнее, его знания об Архиве никуда не делись. Он помнит каждый уголок, каждый стеллаж, каждую книгу. А еще, – я сделал паузу, давая понять, что сейчас будет важная информация, – он не принадлежит ни к одной из политических «башен», если вы понимаете о чем я. Он политически чист.

Собакевич молчал, обдумывая. Я видел, как в его глазах что-то меняется.

– Интересно, – сказал он наконец. – Очень интересно. И вы считаете, что он справится?

– Уверен, – твердо ответил я. – Как хранитель, как человек, знающий Архив лучше всех, – он идеальная кандидатура.

Собакевич сделал глоток, задумчиво глядя куда-то в сторону.

– Я подумаю над вашими словами, Алексей, – сказал он. – Вы дали мне пищу для размышлений.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разрастается тепло. Зерно посеяно. Теперь оставалось ждать, даст ли оно всходы.

* * *

В малой гостиной Зимнего дворца было тихо. Приглушенный свет хрустальных люстр, темный шелк богатых штор, расставленная с геометрической точностью мебель, приятный аромат цветов в вазах. Розы, неизменные розы, которые так любит Анна Евгеньевна. И от которых у Императора всегда свербило в носу.

Кронпринц Кай Григорьевич вошел бесшумно – как умел с детства, когда пробирался в отцовскую библиотеку за запретными книгами. Сейчас он шел на встречу, которая была хуже любой выволочки отца.

Императрица сидела в кресле у камина, прямая, как статуя, и такая же холодная. Ее платье из тяжелого бордового бархата сливалось с сумерками, лицо вполоборота к огню отбрасывало резкие тени. Сидевшая не обернулась, когда он вошел.

– Ваше Высочество, – голос ее был ровен, музыкален, но в нем не было ни капли тепла. – Вы опоздали.

– Прошу прощения, Ваше Величество. – Кай склонил голову в почтительном поклоне, но не поцеловал руку – расстояние между ними было слишком велико даже для этого формального жеста. Да и желания никакого не было. – Дела задержали.

– Дела, – повторила Анна Евгеньевна с таким презрением, что кронпринц невольно сморщился. – У вас всегда дела, Кай. Присядьте.

Он сел напротив. Между ними был низкий столик из черного дерева, на котором стояла чайная пара – одна. Для нее.

– Вы не будете чай? – спросила Императрица, заметив его взгляд.

– Благодарю, не хочется.

– Как угодно. – Она отпила глоток, поставила чашку на блюдце с едва уловимым звоном. – Я позвала вас для одной очень важной беседы, Кай. Вы знаете, что состояние Его Величества… не улучшается.

Кай молча кивнул. Тема была запретной для публичного обсуждения, но в этой комнате, за плотно закрытыми дверями, можно было говорить о том, о чем шептались во всех коридорах дворца.

– Лекари говорят, что дни сочтены, – продолжала Императрица, и в голосе ее не было печали – только констатация факта. – Недели. Может быть, месяц. Но Император не вечен. И кто-то должен занять его место.

– Я знаю свои обязанности, – ровно ответил Кай.

– Свои обязанности. – Она усмехнулась, и в полумраке комнаты лицо показалось ему чужим, почти враждебным. – Вы думаете, что ваши обязанности – это все, что определяет будущее Империи?

– Я думаю, что закон определяет, – Кай выдержал ее взгляд. – Порядок престолонаследия ясен. После отца…

– После отца, – перебила она, и в голосе ее впервые прорезалась сталь. – Вы так уверены, что именно вы должны быть следующим?

Кай замер.

– Ваше Величество…

– Я не слепа, Кай. И не глупа. Я управляла Империей вместе с вашим отцом, помогала ему, когда он был молод и горяч. Я видела войны, мятежи, дворцовые перевороты. Прошла все это вместе с ним. Порой именно мои советы останавливали кровавые стычки. Я хвастаюсь, но… я знаю, как держать власть, когда земля уходит из-под ног. У меня есть опыт. Опыт, которого нет у вас.

На последней фразе она сделала акцент.

– Опыт – это важно, – осторожно сказал Кай. – Но закон…

– Закон, – она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус, и оно показалось ей горьким. – Закон можно изменить. Если за этим стоит воля Совета. Или воля тех, кто управляет Советом.

– Вы говорите о государственном перевороте, – тихо сказал Кай.

– Боже упаси! Какие громкие слова! Вовсе нет. Я говорю о благе Империи. – Императрица поднялась, подошла к камину. – Вы еще бодры, Кай. У вас есть идеи, есть стремления. Но у вас нет главного.

– И чего же?

– Твердости. Беспощадности. Того, что позволяет удержать власть, когда против вас – весь мир.

Кай молчал. Он знал, что она имеет в виду. Она всегда считала его мягким, нерешительным, слишком привязанным к людям, которые не заслуживали его доверия. Она не понимала, что в этом – его сила. Или делала вид, что не понимает.

– Мама, я пришел не спорить о методах правления, – сказал он наконец. – Я пришел узнать, чего вы хотите.

Императрица медленно повернулась. В ее глазах, освещенных огнем, плясали отсветы пламени, и в них было что-то такое, от чего Каю стало не по себе.

– Я хочу, чтобы ты понял, Кай, сын мой, – она перешла вдруг на «ты» и от этого кронпринцу стало еще больше не по себе, – у тебя нет права на ошибку. Потому что если ты ошибешься, то эта ошибка будет стоит многого. Кто будет исправлять эти ошибки? А ведь за этими ошибками могут быть жизни людей.

– Вы пытаетесь меня напугать?

– Я предупреждаю. – Она вернулась в кресло, поправила складки платья. И вновь перешла на деловой тон: – Ваше правление будет недолгим, если вы не заручитесь поддержкой тех, кто может его обеспечить. А я… я могу многое. Но только если мы будем действовать вместе.

– А если нет?

Императрица усмехнулась – холодно, безжалостно.

– Если нет – я вынуждена буду напомнить Совету и народу о некоторых… обстоятельствах, которые могут поставить под сомнение ваше право на престол.

– О каких еще обстоятельствах? – Кай напрягся, но лицо его осталось непроницаемым.

Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

– О том, Кай, что вы не всегда были безупречны. Что в вашей жизни были… слабости. Ошибки. Последствия, которые вы, возможно, считали скрытыми.

Кай молчал. Внутри все похолодело, но он не подал виду.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – сказал он ровно.

– О ошибках, которые вы спрятали в Архиве, Кай. – Императрица улыбнулась. – Но такое на дальнюю полку не закинешь – все равно об этом станет когда-то известно.

Кай побелел. Пальцы вцепились в подлокотники кресла, но он заставил себя не двигаться, не выдать ни единым жестом ту бурю, что поднялась внутри.

– Вы… – начал он, но голос сорвался.

– Я знаю, Кай, – мягко сказала Императрица. – Я всегда знала. И молчала. До сих пор.

– Что вам нужно? – выдохнул он.

– Мне нужно, чтобы вы поняли: ваше положение не так прочно, как вам кажется. Стоит мне сделать один звонок, показать одну бумагу – и ваше правление закончится, не начавшись. Совет, а самое главное народ не прощает таких вещей.

Кай поднялся. Сделал это медленно, стараясь не показывать, как дрожат руки.

– Вы не сделаете этого, – сказал он тихо.

– Почему вы так уверены? – Императрица усмехнулась. – Идите. Думайте. И помните: у нас еще будет время поговорить. Когда ваш отец… когда все решится.

Кай поклонился – сухо, церемонно – и вышел, не сказав больше ни слова. В коридоре, за тяжелыми дверями, он остановился, прижался лбом к холодной стене, пытаясь унять бешеное сердцебиение. И только стальная выдержка не дала ему громко и грязно выругаться.

Глава 18

Все от меня зависящее я сделал – встретился с Собакевичем, обработал его, закинул нужную информацию в его голову. Оставалось только ждать. И это ожидание оказалось самым тяжелым. Сидеть просто так без дела не хотелось, нужно было отвлечься. И для этого вполне подходил мой давний знакомый.

– Арчи!

Кот лениво выглянул из-за стеллажа.

– Чего тебе?

– Есть еще эти самые свитки, практики? Для развития дара.

– Оглянись! – улыбнулся кот. – Тут их целые стеллажи! А ты что же, не испугался самураев и решил продолжить?

– Волков бояться – в лес не ходить. Давай, доставай что там у тебя есть. У меня куча свободного времени, которое я хочу потратить с пользой.

– Похвальное стремление!

Мы с Арчи обосновались в дальнем углу хранилища «Сигма-6». Кот притащил из своих тайников несколько свитков – пожелтевших, с потрескавшимися печатями. Некоторые из них он нашел еще до моего появления, некоторые – уже после, когда понял, что дар нуждается в развитии.

– Это – основа, – Арчи лапой пододвинул свиток. – Самое важное. Все эти огнешары и ледяные иглы – это потом. Сейчас надо освоить техники контроля. Фундамент. Поимаешь? Без них ты как пушка без прицела: бабахаешь громко, а куда – не знаешь.

– Откуда ты в этом разбираешься? – спросил я, разворачивая пергамент.

– Сказал же – я необычный кот. – Вижу твой уровень мастерства. И есть с чем сравнить. Даже с теми самураями. Разница – как между фехтовальщиком и мужиком с дубиной. Ты пока мужик с дубиной.

– Спасибо за лестную оценку.

– Не за что. Давай читай.

Первая техника называлась «Тихий вдох». Свиток описывал способность принимать магию не рывком, как я делал раньше, а плавно, дозированно, как вдох. Вместо того чтобы разрывать конструкт и втягивать его в себя с жадностью голодного зверя, нужно было «дышать» им – медленно, глубоко, позволяя силе просачиваться сквозь защиту, как воде сквозь песок.

Я попробовал на старом, почти рассыпавшемся амулете, который Арчи вытащил с одной из полок. Вместо того чтобы выпить его силу за секунду, я растянул процесс на минуту. Магия потекла в меня тонкой струйкой, и я почувствовал каждую ее частицу – холодную, горькую, пульсирующую.

– Получается, – удивился Арчи. – Надо же! Быстрее, чем я думал.

– Это было легко, – признался я. – Словно я всегда это умел, но не знал, что умею.

– Посмотрим что будет дальше.

Чтобы узнать название второй техники пришлось попотеть – текст почти весь стерся.

– «Сле-пое зре-ни-е», – прочитал я по слогам старославянский текст. – А разве бывает слепое зрение?

– Не бери в голову! – махнул хвостом Арчи. – Колдуны и маги любят такие названия – непонятные, абсурдные. Напускают тумана! Им думается, что от этого их техника становится загадочней.

– Тут и названия не нужно никакого мудреного, чтобы загадочностью повеяло. Ты только послушай! «Аще хощеши видети невидимое, отрини очи плотяныя, ибо зрят они токмо тленное, преходящее. Отверзи же очи душевныя, яже зрят сущее за сущим, корень за ветвию, свет за тьмою». Я язык сломал, пока это прочитал!

– А что ты хотел? Чтобы наука легко давалась?

– Да какая это…

– Читай!

Я тяжело вздохнул и продолжил:

– «Но помни: не все, что узриши, должно зрети, и не все, что познаеши, должно являти. Ибо есть вещи, кои сам Господь покрыл тьмою, дабы не сгорел человек от света их, яко свеча от пламени великого».

Читали мы долго. Потом еще столько же переводили на понятный язык. Далее – разбирали и приступили к практике.

Свиток рассказывал об «эфирным зрением» – способности видеть магические потоки, конструкты и связи между ними. Не просто чувствовать, как я чувствовал раньше, а именно видеть – четко, структурно, как видят карту. Пришлось изрядно напрячься, чтобы освоить это.

Я закрыл глаза, пытаясь настроиться, но перед внутренним взором была только темнота.

Арчи, надо отдать ему должное, терпеливо ждал, иногда подсказывая:

– Расслабься. Не ищи – смотри. Магия везде, ты просто привык ее не замечать.

Я попробовал еще раз. И – вспышка. Я увидел вдруг не стены хранилища, а серые, плотные линии, где камень был толще, голубоватые, мерцающие – там, где проходили старые магические каналы. Я видел самого себя словно бы со стороны – темный, пульсирующий сгусток, и рядом – маленькое, яркое, изумрудное пятно.

– Арчи, – прошептал я. – Ты… светишься.

– Еще бы, – усмехнулся кот. – Я же не простой кот. А теперь открой глаза, у тебя кровь из носа пошла.

Я вытер лицо рукавом. На ладони осталась алая полоса.

– Это нормально? – спросил я.

– Для первой попытки – да. Не переусердствуй. Эфирное зрение жжет мозг, если долго смотреть.

Потом была третья техника, четвертая, пятая…

На шестой я уже чувствовал усталость, да такую, что хотелось просто упасть и уснуть.

– Кажется, все же переусердствовал… – сказал я, едва шевеля языком.

– Использовать фонды Архива в личных целях запрещено уставом, – произнес вдруг строго женский голос. – Свитки, которые вы извлекли из хранилищ, подлежат возврату.

Перед нами возникла голограмма Лины.

Арчи, развалившийся на ящике с видом потомственного аристократа, лениво приоткрыл один глаз.

– Ой, да ладно, – протянул он. – Эти свитки сто лет лежали, пылью покрывались, никому не нужные. И еще столько же пролежат, место занимая почем зря. Тебе-то какая печаль, железяка?

– Я хранитель Архива, – холодно ответила Лина. – Моя обязанность – следить за сохранностью фондов и соблюдением устава.

– Устав писали для людей, – парировал кот, садясь и оборачивая хвост вокруг лап. – А я кот. На меня устав не распространяется. Так что все в рамках закона.

– Это софизм, – Лина чуть повысила голос. – И не смешно.

– А я и не шучу, – Арчи оскалился в кошачьей усмешке. – Ты лучше скажи, железяка, сколько раз ты сама нарушала протоколы, чтобы помочь нам? Или забыла?

Лина замолчала. Голограмма ее чуть замерцала – признак интенсивной работы процессоров.

– Я только напоминаю: этот Архив – не частная библиотека. Здесь есть правила. Если о ваших занятиях узнает Лыткин или, хуже того…

– Не узнает, – отрезал Арчи. – Я слежу за этим.

– Ты – всего лишь кот, – парировала Лина.

– Самый наблюдательный кот в Империи.

Я решил вмешаться, пока их перепалка не переросла в полноценную ругань.

– Лина, – сказал я, убирая свиток обратно на полку. – Ты пришла ведь не просто так. Что-то случилось?

Голограмма замерла. На мгновение мне показалось, что она колеблется.

– Я произвела расчеты, – сказала она. – Те магические возмущения, которые мы фиксировали в Архиве. Получены данные по причинам этих возмущений.

– А вот это уже интересно! И что же это? Дай угадаю – те самые монстры, что лезли сюда из другого плана бытия? Пытаются прорваться повторно?

– Не совсем, – чуть замешкавшись, ответила Лина. – То есть точно утверждать не могу, может и монстры, но дело даже не в этом.

– А в чем тогда?

– В самом эпицентре источника распространения. Он находится не в Архиве.

– В смысле? – я нахмурился. – Как это – не в Архиве?

– Представь круги на воде, – пояснила Лина. – Кто-то бросил камень и волны пошли от него во все стороны. То, что мы зафиксировали здесь – остаточные колебания. Вторичные. Те самые волны.

– А где же тогда эпицентр? – спросил я, чувствуя, как внутри все холодеет. – Где тот самый брошенный камень?

Лина развернула голографическую карту. Архив, центр Петербурга, Петроградская сторона. На карте накладывались цветные круги – там, где датчики фиксировали максимальные значения. Они сходились в одной точке. На старой водонапорной башне.

– Здесь, – сказала Лина. – Эпицентр возмущений находится здесь. В здании, которое не используется с начала века. Старая водонапорная башня. Построена при Петре I. Сейчас заброшена.

– Водонапорная башня? Постой. Что-то я не совсем понимаю. То есть эти самые монстры, – эти изнавры, – они теперь в районе Петроградской стороны теперь?

– Не могу сказать. Я лишь поделилась с тобой расчетами, которые получились.

– Разве такое возможно? – спросил я Арчи.

Тот не ответил.

– Разломы планов бытия есть только тут, в Архиве, из-за неудавшихся экспериментов Босха и Зарена…

– А ты уверен, что только здесь? – прервал мои рассуждения кот.

Теперь уже я не нашелся что ответить.

– Но и это еще не все, – добавила Лина. – Спектральный анализ этих возмущений показывает совпадение с параметрами, зафиксированными в день твоего перемещения. На семьдесят три процента.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнес я, – что оттуда можно… что там…

– Черно-золотистый туман, – озвучила мои мысли Лина.

Загадочная дымка… та самая, что переместила меня сюда. Что-то похожее есть и возле водонапорной башни. Говоря проще – есть вероятность, что там есть портал в мой мир. Семьдесят три процента – это много?

Я продолжал как завороженный смотреть на голографическую карту.

– Водонапорная башня, – повторил я, словно пробуя слово на вкус. – Заброшенная водонапорная башня. И там… туман?

– Совпадение не полное, но статистически значимое. Достаточное, чтобы предположить наличие портальной аномалии.

– И ты раньше молчала? – странная вспышка ярости уколола сердце. Я должен был знать об этом немедленно! Глупо конечно злиться, но…

– Я проводила анализ, – ответила Лина с легкой обидой в голосе. – Для точных выводов требовалось время. И данные, которые мы получили только после последнего всплеска.

– А почему башня? – спросил я, взяв себя в руки. – Почему именно там? Причем здесь вообще она? Архив – понимаю. Тут много всего магического, нестабильного. Но какая-то заброшенная башня…

– Не знаю, – честно призналась Лина. – Возможно, географические особенности. Возможно, исторические. Возможно, случайность.

– Случайность, – усмехнулся Арчи, начиная вылизывать лапу. – В нашем деле случайностей не бывает. Только закономерности, которые мы пока не поняли.

Я задумался. Если там действительно портал – пусть нестабильный, пусть частичный, – это может быть мой шанс. Домой. В мой мир.

– Мне нужно туда, – сказал я. – Все выяснить.

– Нет, – отрезал Арчи. – Нельзя! Я что, зря тебя тренировал, чтобы ты вот так просто свалил в закат? А если это ловушка? Может, очередные монстры. А может, вообще ничего там нет.

– Семьдесят три процента, – повторил я.

– Это еще ничего не значит! – покачал головой кот.

– Достаточно, чтобы рискнуть.

Арчи вздохнул, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

– Ты хоть понимаешь, что если этот портал ведет не туда, куда ты хочешь… Если он ведет, скажем, в логово каких-нибудь тварей? Что тогда?

– Я буду действовать осторожно, – сказал я. – И сразу бросаться в портал не собираюсь. Просто выясню.

– Выяснит он! – раздраженно передразнил Арчи. – Я так понимаю, что отговорить тебя едва ли получится? Тогда… тогда я пойду с тобой!

– Арчи…

– Возражения не принимаются! Не допущу, чтобы мой защитник вот так взял и пропал! Кто мне будет колбасу носить? Она? – он кивнул на Лину. – Да она первая газ пустит в хранилище, где я спать буду.

– Я не собиралась пускать никакой…

– Да помолчи ты! – отмахнулся кот. – Лекс, я иду с тобой. И точка.

* * *

Вечер опустился на Петербург блеклой синевой, когда мы с Арчи свернули с Каменноостровского проспекта в сторону реки. Чем ближе мы подходили к водонапорной башне, тем тише становилось вокруг – исчезли редкие прохожие, стих шум машин, даже фонари горели тусклее, будто нехотя.

Башня возникла из сумерек внезапно – массивный силуэт на фоне светлого неба. Старая, кирпичная, с облупившейся штукатуркой и заложенными окнами, она стояла на небольшом возвышении, окруженная ржавым забором и редкими чахлыми деревьями.

Мы остановились у входа. Ржавая дверь, обитая почерневшим железом, была приоткрыта – кто-то явно бывал здесь раньше.

– Чувствуешь что-нибудь? – спросил я шепотом, хотя вокруг никого не было.

Арчи постоял, принюхиваясь, повел ушами.

– Ничего, – ответил он так же тихо. – Абсолютно ничего. Ни магии, ни аномалий, ни даже обычного сквозняка. И это меня нервирует.

– Почему же?

Кот нервно дернул хвостом.

– Потому что кто-то очень сильный скрывает это место от магического зрения. А это, Лекс, еще хуже.

Я посмотрел на дверь. Темный проем за ней казался бездонным.

– Заходим? – спросил я.

– Уже пришли, – вздохнул Арчи. – И видишь тут нет никакого тумана. Пошли назад, в Архив…

– Нет. Зайдем внутрь.

Я первым шагнул в темноту. Кот за мной.

В нос ударил спертый запах сырости и плесени. Я достал телефон, включил фонарик. Луч выхватил из темноты кирпичные стены, покрытые мхом, ржавую лестницу, уходящую вверх, и старые, разбитые ящики на полу.

Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

– Куда теперь? – спросил кот.

– Наверх, – ответил я, уже взбираясь на первую ступеньку. – Если что-то и есть, оно там. Я чувствую.

Мы начали подниматься. Винтовая лестница змеилась спиралью вокруг старой кирпичной трубы. Металлические ступени скрипели под ногами, ржавые перила шатались, и вся эта конструкция внушала одно простое, но крайне неприятное чувство: стоит мне чуть сильнее перенести вес – и мы с Арчи полетим вниз вместе с этим музейным экспонатом.

Вокруг – паутина, пыль, мох, слипшиеся комья грязи, какие-то высохшие насекомые в углах. Кирпич отсырел, местами почернел, а в трещинах разрослась бледно-зеленая плесень. Запах стоял затхлый, тяжелый, с привкусом ржавчины.

Но сами ступени были относительно чистыми. Не вылизанными до блеска, конечно, но пыли гораздо меньше. На некоторых ступенях я заметил свежие полосы – кто-то недавно цеплял подошвой край металла. На одной площадке между пролетами темнел отпечаток каблука, на другой – вмятина от чего-то тяжелого, словно сюда поднимали ящик или оборудование.