Текст книги "Пахарь"

Автор книги: Сергей Татур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Я так и поступаю, но мне от этого не легче, – оказал Дмитрий Павлович.

– Объясни людям, что к чему. Чтобы не унывали. И чтобы порядок, который создали у себя, блюли и совершенствовали на радость тебе, мне и самим себе.

– Интересно у нас разговор повернулся. Думал, вы упор сделаете на предпусковое кручение. Мол, поднажмешь и наверстаешь. А вы даже вину на себя берете, совесть мою успокаиваете. Но только не во изменение первоначального приказа.

– Язва ты, – простецки так бросил Иркин Киргизбаевич. – Это, может быть, и не вина, тут как посмотреть. Мы выкручиваемся, как умеем. Дадим план – никто не погладит против шерсти. Вот четыре года назад, когда о выполнении девятой пятилетки отчитывались и обстоятельства тоже сложились не сладкие, мы приписали к введенным землям целый массив, на котором только разворачивались мелиоративные работы. На меня надавили, я подчинился. Прокол тот помню. Бывалые люди говорят, что ошибки хороши только одним: позволяют извлекать уроки. Урок получил. С тех пор на приписки и сам не иду, и никого из подчиненных не толкаю. Пережил в связи с этим много. Знаю, из-за этого отношения у нас не сложились. Корю себя. Когда был пацаном, говорил, признавая вину: «Хочешь, ударь!» Но ушло то золотое время, когда все решалось просто, движением кулака от подбородка к подбородку, добро и ненависть открыто лежали на самой поверхности – бери, что тебе по нраву.

– Обстоятельства тогда складывались как сейчас? – спросил Голубев.

– Хуже, в том смысле, что я, новоиспеченный начальник, не знал всех тонкостей подведения итогов. Позволял на себя давить, когда здравый смысл требовал твердости. Но это прошлое, а нам в будущее смотреть надо. Твоя рабочая эстафета мне по душе.

«Наша рабочая эстафета», – хотел поправить начальника Голубев, но не поправил.

– Она тем хороша, что думать заставляет, – вдруг разоткровенничался Киргизбаев. – По-новому осмысливать показатели, которые оценивают нашу работу. Вот, например, рубль, те самые капиталовложения, которые мы должны осваивать. Можно тысячу домов начать и ни одного не кончить. Вал дадим большой, выглядеть будем солидно, в передовики пробьемся с таким валом. А толку никакого, вред один. Потому что нет законченных объектов, нет ввода, нет конечного результата. А начни я пятьсот домов и вовремя их введи, в них люди поселятся, решат свой жилищный вопрос. Вот она, польза, на ладони, в доказательствах не нуждается. Почему же мы до сих пор за вал держимся, а не отчитываемся за готовые, вместе с ключами сданные заказчику объекты? А потому, что за вал нам отчитываться и привычнее, и проще. Вал не ввод, освоению средств практически нет предела. Отсюда и ухудшение качества, и падение трудовой дисциплины, и нравственные проколы. Рабочая эстафета не вал, а ввод ставит на первое место. Пуск, готовую продукцию. Тем она и примечательна! Возьми наше управление. Созданы все условия для комплексного освоения земель, для того, чтобы строительный конвейер давал нам отличную готовую продукцию – целинные совхозы. Это и итальянцы нам говорили, глаза пялили, и американцы – те говорили это, потупясь. Но и мы в некоторых пор средства осваиваем, а нужного ввода не даем, растекаемся по древу. То, се, средства освоены, а ввода нет. Позор? Это эмоциональная оценка происходящего. А строгая, деловая оценка говорит о том, что это – следствие устаревших показателей, которые мы закладываем в планы и расчеты. И следствие давления сверху: давай земли, прочее потом! Сейчас с помощью аврала мы стараемся выправить положение, затушевать существующие недостатки. В этом – преуспели. Но даю слово: все отдам ради того, чтобы рабочая эстафета успешно финишировала!

«Кто его так пообтесал?» – подумал Голубев. А вслух сказал:

– Убедили. Иметь в начальнике единомышленника всегда приятно.

Его прежнее представление об этом человеке поколебалось.

Для ускорения строительства дренажной сети на новых землях было мобилизовано еще около двух тысяч человек, но ни один из них не был снят с первой насосной. Теперь Дмитрий Павлович знал, что делать. Пессимизму не поддаваться. Закрепиться на завоеванных позициях и во что бы то ни стало удержать их. А там ситуация изменится, подойдут свежие силы, и…

XIII

Ночью устанавливалась тишина почти полная, и если бы не редкий лай собак, казавшийся близким и громким, и не рокот далеких грузовиков, идущих узбекским трактом, можно было бы, наверное, услыхать, как падают листья во дворе, светит луна, мерцают звезды и вспарывают атмосферу метеориты. Ночь гасила суету, усмиряла тщеславие. Обыденные дела забывались, мысль забиралась высоко, и открывались пространства для обзора, как со смотровой, поднятой над городом, над Голодной степью, а то и над всей Землей площадки.

Дети давно спали, а мы не спали. Моя голова лежала на Димином плече. Я прижалась к нему, большому и сильному, и мне было хорошо. Мне снова было так хорошо, как давно уже не было. И я боялась, что это ощущение скоро кончится, ведь все хорошее приходит редко и проходит быстро, и след, который оно оставляет в душе, потом долго рассматриваешь со всех мыслимых и немыслимых расстояний, и удивляешься его прочности и тому, что никакие другие следы на него не наслаиваются и не портят его, не видоизменяют. Я уеду и буду одна, думала я. Зачем? Так было надо. Я устала работать вполсилы, я теряла к себе уважение. Дима же считал это блажью, бабским очередным труднообъяснимым выкрутасом, с которым ничего нельзя поделать, коль он есть, и который надо терпеть, пока он сам собой не зачахнет под натиском столь же труднообъяснимых новых выкрутасов.

Конечно, если ты пахал вчера, пашешь сегодня и будешь пахать завтра, стараясь так, как позволяет твоя добросовестность и порядочность, то жизнь кажется простой, и чьи-то выкрутасы только портят ее и возмущают, потому что нельзя ответить, зачем они. Впрочем, на эту тему мы с ним не полемизировали, слишком разными были исходные позиции и защищаемые нами ценности.

Рука мужа время от времени напрягалась, и тогда я плотнее приникала к нему. Блики света бродили по стене. Ночью, если только не идет обложный дождь, никогда не бывает полной темноты. А лунная ночь – это вообще волшебство. Какие мягкие, призрачные краски, и все-все видно, лишь отдаленные предметы теряются в желтом свечении. Тот же день, но приглушенный, сумеречный, недопроявленный, не нервный. И на душе совсем не так, как при солнечном свете, – грустно, и светло, и свободно одновременно.

Я думала о своем, а Дима молчал, то есть тоже, думал о своем. Дни и ночи, когда он думал только обо мне, ушли в далекое прошлое. Так давно все это было – да было ли вообще? И мне захотелось, чтобы мы думали не каждый о своем. Но вместе мы умели обдумывать только его дела, не мои.

– Муж! А, муж! – позвала я. Он молчал. Глубоко вздохнул. Потерся головой о мою голову. – Командир, а командир! – позвала я настойчивее. – О чем ты думаешь? Какие строишь планы? На какие высоты ты должен подняться завтра?

– Я со товарищи, – сказал он. – Я не какой-нибудь жалкий кустарь-одиночка. – Рука его напряглась, и сам он напружинился, потянулся.

– Не молчи, – сказала я. – Мне интересно знать твое мнение.

– На предмет?

– Например, на такой предмет: почему, вопреки известной пословице, когда углубляешься все дальше в лес, дров становится не больше, а меньше? Природные ресурсы скудеют, ведь они относятся к разряду невозобновляемых. Как и твое внимание. Меня сейчас интересует все то, что не возобновляется.

– Ну, аналогия! Ну, запевочка! – затянул он, пытаясь скрыть смущение. – Если хочешь знать мое не до конца просвещенное мнение, время, сама человеческая жизнь – самые невозобновляемые вещи.

– А дети?

– Дети разве похожи на нас? Это совершенно новые люди.

– Разве мы не возобновляем себя в детях?

– Дети – не мы. Присмотрись, и ты легко убедишься в этом.

– Положим. Но о чем ты думаешь, размышляешь?

– Не о скудеющих природных ресурсах и не о том, что быстро иссякает. У меня свой участок работы, а на нем свои проблемы. Меня давно беспокоит вот что…

– Как довести до победного финиша рабочую эстафету? – уколола я.

– Промазала, это частность. Она от нас не уйдет, свои аплодисменты мы получим. Сама же проблема велика, как гора. Как нам научиться работать грамотно и культурно? Чтобы дело шло, словно по маслу, без малейшей задоринки? Что для этого нужно? Проблема должна быть решена так, чтобы человеку, который приходит на завод, на стройку, в исследовательскую лабораторию, становится за прилавок магазина, не прививать все необходимые его профессии качества заново. Чтобы он приходил на свое рабочее место, уже впитав в себя все это, уже крепко-накрепко усвоив, что от него требуется и как эти требования удовлетворять. Чтобы нужные профессиональные навыки, а также честность и умение правильно реагировать на недостатки были прочно привиты ему в школе и семье. Чтобы производство было для него не чем-то чуждым и враждебным, а кровным его делом.

– Я чувствовала, что ты думаешь не обо мне. Я рядам, я твоя, зачем же думать обо мне? Но продолжай, мне интересно. Кстати, работа грамотная и культурная не такая уж редкость, я видела ее и у себя в лаборатории, и у тебя на монтаже лотков, а в последнее время и в котловане насосной станции. Наблюдать такую работу всегда интересно. А выполнять ее почетно и радостно.

– Ты бы знала, как мне приятно спускаться в котлован! Тут мы преуспели, тут мы своего не отдадим! Но я имею в виду даже не свой трест и не Чиройлиер, в привязанности к которому ты меня часто упрекаешь, а всю страну. Если бы страна укладывалась в рамки тех примеров, которые запомнились тебе прежде всего своей неординарностью, у нас бы не было столько прорех. Их наличие мы объясняем то плохими погодными условиями, то холодной войной, то другими причинами, от нас якобы не зависящими. А надо объяснять прежде всего разгильдяйством и безответственностью, так будет вернее. Целые коллективы во главе со своими славными руководителями подточены этим недугом под корень. Безотказно действующий и набирающий обороты хозяйственный механизм, полное использование возможностей социалистического способа производства – это, мать, система очень динамичная, гибкая и тонкая, очень страдающая от косности, шаблона, от установок и инструкций, срок действия которых мы насильственным образом пытаемся продлить до бесконечности. Мы видим, что старое свое отслужило, вчерашние стимулы превращаются в цепи. Что же мы предлагаем взамен, чтобы вернуть экономике прежние темпы роста? Чтобы повернуть экономику лицом к человеку?

– Ты неплохо сказал: «Повернуть экономику лицом к человеку». Не на вал ориентироваться, не на тонны и штуки, а на фактические потребности людей. Не наращивать выплавку стали ради увеличения добычи угля, а добычу угля – ради увеличения выплавки стали. Не производство для производства, а производство для человека.

– Мы отошли от темы. Каждый должен в интересах общества работать грамотно и культурно, с полной отдачей сил. Как этого добиться?

– Темы взаимосвязаны.

– Пусть так, – сказал Дима. – Ты знаешь, что такое ложка дегтя в бочке меда? «Это брак одного – алкоголика, страдающего похмельем, просто беспечного или неумелого работника, которому все до лампочки, кроме амбразуры кассы. Он делает бездыханным куском металла большую и дорогую машину, которую создавали тысячи людей. Достаточно напортачить в одном месте, чтобы это выплыло в самых неожиданных ситуациях. Часто бракованная деталь стоит копейки, а пока ее меняешь, теряешь тысячи.

– Что ж, средство есть. Испытанное, проверенное, не совсем еще забытое. Требовать надо.

– Требуют с тех, кто умеет, может, но не делает.

– Умеет и может, но в постоянной спешке сознательно чего-то не исполняет. Сознательно сужает круг своих обязанностей. Я знаю, как ты поступаешь с такими. Но скажи сам… – Я вспомнила лотки, которые рассыпались после стокилометрового пути, и новые чиройлиерские кварталы, на которые не хотелось смотреть. Мы оттеснили качество куда-то на задворки, а первое место отдали гонке, темпам, валу.

– Знаешь, перевоспитанием я все-таки занимаюсь мало.

– Ты стремишься переложить эту нелегкую и совсем не почетную обязанность на других. В трудовой книжке уволившегося по собственному желанию не ставишь уведомление далекому кадровику, который примет от тебя драгоценную эстафету: «Внимание! Халтурщик!» Пусть рвача раскусывают опять и опять и гонят, как перекати-поле. А ты поставь такого землю копать. И сделай это на законном основании, наказав за брак, за прогулы, за появление на работе в нетрезвом состоянии. Не увольняй, не выпроваживай нерадивца на все четыре стороны, чтобы он и дальше, безнаказанный, глумился над обществом, рассыпая по стране образцы откровенной халтуры, получая за нее по высоким тарифам. А переводи на самую тяжелую и непрестижную работу. И плати минимум. Рубль прекрасно воспитывает, если его правильно потреблять.

– Я не умею унижать.

– Наказание не есть унижение. Брак и плохая работа в сто раз унизительнее. Каков привет, таким должен быть и ответ. Нет, с недобросовестностью нам к работе грамотной и культурной не прийти. А для этого нужно одно: строже, жестче требовать. Воздействовать, бороться, а не закрывать глаза.

– Согласен, негоже либеральничать с представителями разного человеческого негабарита, громко именующими себя рабочим классом. Я и так много этого сырого материала довожу до кондиции, – заявил Дима. – В моих хороших бригадах разве мало людей с исковерканными судьбами и с не совсем советским отношением к социалистической собственности подтянулись, пересмотрели свое отношение к жизни, встали, как говорится, на путь праведный? Был какой-нибудь слюнтяй, и перекати-поле, и гуляка, и несун, а стал мастер, и сажают его теперь не куда-нибудь, а в президиум. Бригада, в которой ценят порядок, такого или перевоспитает, или выкинет из своих рядов – все это без ненужного цацканья, без показного человеколюбия. Вспомни, сколько раз с тобой было: ты требуешь – и добиваешься, молчишь – и тебе садятся на шею. Обещают, но забывают выполнить обещанное. Или просто нагло врут.

– Ты говоришь о требовательности одних людей к другим. О требовательности начальника к подчиненным, подчиненных к начальнику. Но есть еще изначальная требовательность, идущая из глубин человеческого естества – требовательность к себе, которую мы именуем добросовестностью. Если все время строго спрашивать будет кто-то, а твоя совесть будет помалкивать и дурное не пробудит ее к отпору, ничего путного мы не добьемся. Критика и самокритика – вот великая составляющая гармонично развитой личности.

– Честный человек всегда самокритичен. Он и сам плохо не поступит, и не пройдет мимо чужих недостатков.

– О! Как раз за это он частенько бывает бит.

– Ну и что? Это только укрепляет его принципы.

– Мы вернулись к первому кругу разговора. Рабочая эстафета учит взыскательности?

– Еще как!

– Те мероприятия, которые вы у себя в тресте проводите по укреплению трудовой дисциплины и усилению контроля исполнения, воспитывают взыскательность?

– Так точно, командир!

– Не я командир, а ты командир, и свои прозвища на меня не вешай. Еще ты блин горелый! Кто, кроме тебя, додумался бы провести производственное совещание в супружеской постели!

– Ты первая! Ты сказала: «Не молчи, поделись мнением». Я поделился своим, ты поделилась своим. Оконтурили мы с тобой проблему, а она почти необъятная. Дальше что? Решать ее надо. В меру сил я решаю. Ты, я знаю, тоже шла этой дорогой, но потом свернула на более спокойную. А жизнь что показывает? Жизнь не устает напоминать: того, что я, ты, третий, десятый делают в этом направлении, мало, пока одиннадцатый и двенадцатый спокойно взирают, как мы кипим. Это проблема для всех, и решать ее надо всем миром. На издержки пойти, на временное отступление в количестве с непременным выигрышем в качестве. Ситуации тут могут быть разные, но конечная цель все время должна быть ясной и четкой, должна как бы возвышаться на пьедестале. Чтобы все ее видели и все к ней стремились. Я тебе такой пример приведу. К бетону мы предъявляем много требований: и водонепроницаемость должна быть заданная, и морозостойкость, и прочность. Но все эти требования выполняются автоматически, если мы добиваемся одного – высокой плотности. Так и тут. Научимся работать грамотно, культурно и честно – столько зайцев ухлопаем этим прицельным выстрелом! Тогда твори, выдумывай, пробуй в сплоченной среде товарищей-единомышленников, в обстановке искренней заинтересованности в успехе!

– Какой заинтересованности? – спросила я. – Материальной?

– И моральной. – Он не принял иронии.

– А тебе не кажется, что требовательность исполнителя к самому себе, направленная на самосовершенствование, и требовательность руководителя, ставящего исполнителя в жесткие рамки конкретных сроков и условий, часто обижающая бестактностью, – это вещи совершенно разного порядка?

– Не кажется, – безапелляционно заключил он. – Спрашивай с себя строже, чем в состоянии спросить начальник, и он всецело доверится тебе и перестанет контролировать. Ведь все то, что становится излишним, умирает естественной смертью.

Он выговорился. Я задумалась, он – тоже. Но мы думали уже не каждый о своем. Удивительно мягка была ночная тишина, как мех норки. Блики призрачного, отраженного лунного света прихотливо перемещались по стенам и потолку. Было темно, но в комнате все было видно. И хорошо думалось, хорошо размышлялось в этой полночной удивительной тишине.

XIV

Дождило. Ветер нес капли почти параллельно земле, с силой ударял ими в окна. Стемнело рано. Тепло и уют создавали ощущение защищенности от непогоды, во власти которой была предзимняя степь, и от неприятностей и непростых проблем, которыми все же богата жизнь.

Я гладила. Ужин был готов. Дима, проработавший в честь субботы лишь полдня, сам вызвался кухарничать. Его коронным блюдом была баранина, тушенная в казане с картофелем, репой, морковью, капустой, помидорами. Она называлась «казан-кебоб». Ничего вкуснее я не ела. В субботу или в выходной, когда мне хотелось вкусно поесть, я подруливала к мужу и начинала скандировать: «Хочу казан-кебоб! Хочу казан-кебоб!» Он, улыбаясь, повязывал фартук, и я предоставляла кухню в его полное распоряжение.

Кирилл поглощал очередной том Конан-Дойля. Петик строил с Димой корабль. Город из кубиков они уже разрушили, отбив его у фашистов, или у белых, или у пиратов. Из духовки вырывался аромат отменной баранины, доведенной до высоких кондиций.

– Готовить на стол! – скомандовала я.

И тут раздался звонок. Я приоткрыла дверь. Сабит Тураевич распахнул ее широко, в узкий проем его крупное тело не протискивалось. С его плаща и меховой шапки густо капало. Он сначала втянул в себя воздух, причмокнул. Выражение лица стало мягкое, умиротворенное. Сказал:

– Кажется, я пришел в самый раз! Что бы вы делали сегодня без меня? Вы бы скучали.

– Как вы правы! – воскликнула я, принимая у гостя плащ и шапку. – Полчаса назад я попросила Диму сходить за вами, а он засмеялся и сказал, что экспромты не нужны, он пригласил вас еще утром. Чувствуете, как пахнет?

– Олечка, этот запах и выгнал меня из норы.

Сабит Тураевич прошел в гостиную. Стул заскрипел под ним. Я показала ему на массивное кресло. Для таких людей, подумала я, нужна мебель поосновательнее. Петик стал рассказывать, как он и папа разрушили фашистский город, а всех фашистов поубивали. Я, применив маленькую хитрость, спровадила его в комнату Кирилла, а потом занесла им ящик с кубиками. И строго наказала играть тихо, уважать покой гостя. Заварила чай. Поставила блюдо с курагой, изюм, вазу с отличными зимними грушами, и цветом и вкусом напоминающими мед. Карликовым грушам в нашем саду шел пятый год, они обильно плодоносили. Спросила Курбанова о самочувствии. Гость вздохнул и сказал, что сердце нуждается в ремонте, и еще кое-что в его организме нуждается в ремонте, да и вообще трудно противиться естественному процессу увядания. Но если смотреть на вещи оптимистически, жить можно и в преклонных годах, под занавес жизнь так же прекрасна и удивительна, как и в молодые годы с их беспредельной ширью желаний и отличными возможностями для их удовлетворения. Оптимизм – лекарство, оптимисты живут дольше. И умирают в одночасье, вдруг, не изнуряя близких медленным угасанием.

– О чем вы говорите! – упрекнула я. – Люди вашего склада, вашей душевной энергии встречают в кругу друзей столетние юбилеи.

– Но не в кругу сверстников! – сказал он.

Бегом – на кухню. Салат из помидоров. Салат из редьки. Селедочка с лучком. Соленые огурцы, капустка. Баклажаны, фаршированные чесноком. Наконец, расписанное дулевскими мастерами фарфоровое блюдо в дымящейся бараниной, обложенной распаренными овощами. Мужчины все это единодушно одобрили и налегли на еду. Мне нравился их аппетит. Они привыкли сворачивать горы и хорошо есть. Они привыкли получать удовольствие и от работы, и от еды, а также научились вкушать и от остальных благ жизни. Начало разговору на темы, далекие от застолья, было положено бодрое, энергичное, и он разгорался, как костер, который развели затем, чтобы согреться, а более насладиться огнем, излучаемым им таинственным, сильным и красивым светом.

Я заварила чай и могла больше не отлучаться на кухню.

– Дима, я отыскал идеальное место для аллеи передовиков труда, – сказал Сабит Тураевич. – Это площадка перед спуском в котлован. Там вагончики стоят в два ряда. Бытовки, прорабские, буфет – там вечно люди.

– Доска почета или аллея передовиков? – спросил Дмитрий Павлович.

– Нужно и то, и другое. Наши постоянные победители в социалистическом соревновании перейдут с Доски почета на аллею передовиков. Так сказать, будут повышены в ранге и лучше поданы. Пригласим фотографа, средства у нас есть.

– Художника, – поправил мой муж. – И притом хорошего. Аллея передовиков нужна, но не на пыльном перекрестке, не под солнцем и дождем, где портрет придет в негодность через полгода, а в вестибюле Дворца культуры.

– «Знает, чего хочет», – подумала я. И поправила его:

– В вестибюлях не бывает аллей.

– Пусть я ошибся в названии, но суть, считаю, вы схватили. Для Дворца культуры я бы заказал несколько полотен. Панорама первой насосной. И чтобы непременно было передано напряжение, порыв строителей. Панорама Чиройлиера. Групповой портрет лучшей бригады. Если нам посчастливится найти мастера, эти полотна будут жить десятилетия.

– Позволь, сначала надо заиметь свой Дворец культуры.

– Введем к концу будущего года. Самое время пригласить художника. Пусть поживет здесь, оглядится, с людьми нашими сойдется.

– Сейчас рисуют как-то… непонятно, – сказал Сабит Тураевич. – Световые пятна вместо четких линий. Мазня, а в ней свой тайный смысл: доискивайся! А если я не в состоянии?

– Точное копирование действительности – это для фотографов и репортеров. И то многие из них пользуются приемами импрессионистов, усиливают одно, затушевывают другое. Внушают свою точку зрения, если, конечно, она у них есть. Считается, что художник должен удивить, заставить быстро идущего человека остановиться и заново осмыслить то, что, в общем, давно ему известно. Вот и нам надо найти художника, умеющего удивлять. Но не зазнавшегося и не манящего себя пупом земли. Лучше – молодого.

– Задача! – сказал Сабит Тураевич. – Здесь я, брат, не силен. А ты когда успел подковаться?

– Когда за ней ухаживал. – Дима обнял меня, и мы вдвоем светло так, лучезарно улыбнулись Сабиту Тураевичу. В унисон улыбнулись. Он зааплодировал.

– Я знаю Юрия Талдыкина, художника с особым видением жизни, – сказала я. – На его полотна можно смотреть часами.

– Ну, видение жизни, при всей его оригинальности, должно оставаться советским, – сказал Курбанов.

– Это подразумевается. Давайте человеку ищущему не будем ставить слишком много предварительных условий, не будем его чрезмерно регламентировать. Иначе нам удастся залучить только ремесленника с его неизменным: «Чего изволите-с?»

– Остра у тебя Ольга Тихоновна, – сказал Дмитрию Сабит Тураевич.

– Сабит Тураевич, вы никогда не делились своим мнением вот об этих картинах? – Я подвела гостя к репродукциям Ван Гога. Я вырезала их из купленной в Ялте итальянской книги, вставила в рамки и повесила в гостиной.

Сабит Тураевич стоял перед репродукциями долго, переминался с ноги на ногу. Потом изрек:

– По-моему, про мужа твоего это писано. Спроси ты меня тридцать лет назад, я бы сказал: про меня. Очень сильно. Целый мир как на ладони. И человек, и земля, и отношение человека к земле. Глубокое, философское восприятие жизни.

Я засмеялась; то, как он объяснил эти картины Ван Гога, обрадовало меня.

– Человек у Ван Гога не просто работает, – сказала я. – Он состязается, старается превзойти себя и всех, хотя соперников рядом не видно. Перед ним цель, и он стремится быстрее достигнуть ее и опередить других. У меня к вам, руководителям большого трудового коллектива, вопрос есть. Дети всегда спешат выяснить, кто из них сильнее, и сильные открыто верховодят в своих детских компаниях. У взрослых это стремление притупляют обстоятельства, оно не столь откровенное, непосредственное. Но состязательность, выявление сильнейшего присущи человеческой натуре, в любом возрасте. В беге побеждает быстрейший, в борьбе – сильнейший. Это аксиома. Как вы используете элемент состязательности, изначальное стремление человека достичь высоты в любимом деле при организации социалистического соревнования?

– Ай да Ольга Тихоновна! – воскликнул Сабит Тураевич. – Дима, твоя жена – философ.

– Знаю, – согласился Дмитрий Павлович. – Как мы идем от состязательности к социалистическому соревнованию? Сознательно идем, не ощупью. Атмосферу состязательности поддерживаем. На площадке сейчас порядок, материалы поступают по первому требованию. Работай только, показывай, на что способен. Итоги подводим ежедневно, каждое утро вывешиваем результаты за минувший день. Люди видят, как они сработали. Вот тебе сопоставимость, наглядность, гласность. Ну, а когда конечный результат зависит только от тебя, от твоей квалификации, добросовестности, инициативы, тогда грех не развернуться, не выложиться. Мы сделали самое важное – навели порядок и обеспечиваем его. Хочешь работать по методу Анатолия Злобина, взять подряд – бери. Хочешь предложить что-то свое, ускоряющее дело – пожалуйста. Победил в соревновании или занял призовое место – честь тебе и слава. И благодарность начальства получишь, и премию или ценный подарок. Прожектор славы разыщет тебя и будет сопровождать, не отпуская. Вот тебе честь по труду в ее, так сказать, непричесанном, натуральном виде. От принятия бригадных обязательств на год мы отказались. Трудно предусмотреть объем работ на целый год и не просчитаться. А неконкретность нехороша: в параграфы обязательства вкрадываются общие слова, которые нельзя ни взвесить, ни измерить. Обязательства принимаем на ближайший месяц. Имея на руках наряд-задание, рабочие видят, что они могут сделать быстрее. Ну, и вносят предложения. Обязательства получаются реальные, насыщенные. Рабочий день в котловане сейчас очень плотный. Я знаю троих, которые бросили курить. Отвыкли – не стало перекуров.

– Абсолютно верно, – согласилась я. – Раньше спустишься в котлован – на тебя глазеют. Что, мол, за цаца пожаловала? Что за пташка диковинная? Сейчас головы никто не повернет.

– До промакадемии я работал каменщиком, – вспомнил Сабит Тураевич. – Кирпичи делал сырцовые, дома из них выкладывал. Замесишь глину, дашь ей вылежать, и пошел формовать. До тысячи штук в день выгонял. Но тогда самым трудным было найти работу. Биржа труда еще существовала, очередь на ней длиннющая. Однажды моя бригада подрядилась строить дом преподавателю университета. Он сказал: «Хороший дом поставишь – порекомендую тебя на рабфак». Догадался, что хочу учиться. Тогда не было соревнования, но была конкуренция. Частник, хозяин приглашал лучших работников. Лучшие выделялись и тогда, но не через соревнование, а через конкуренцию. Наше соревнование называет лучших и подтягивает отстающих. Оно зажигает всех, потому что высокие задачи, которые оно ставит, это задачи для всех. Когда я кончил академию, в соревнование пришел Алексей Григорьевич Стаханов. И всколыхнул страну.

– Я читала биографию Стаханова. Мне понравилось, что он ставил перед собой все более высокие задачи. Первая его цель была очень скромная – есть досыта. Вспомним, какое это было время, и поймем его. Цель следующая – хорошо зарабатывать. Нормальная цель. Но, ставя перед собой только ее, никогда не вырвешься в лидеры масс. Цель третья, поставленная после достижения двух предыдущих: добиться, чтобы без тебя не могли обойтись твоя бригада, участок, шахта. Задача четвертая: завоевать человеческое уважение. И, наконец, задача последняя: стать лучше и выше самого себя. То есть, непрерывное восхождение. Ведь не скажешь себе: «Я всего достиг». А дальше куда? С любой вершины один путь – вниз.

– Не думал, что эти вопросы тебя интересуют, – сказал Дмитрий.

– Сколько замечательных героев дали нам народные стройки – Большой Ферганский канал, Каттакурганское водохранилище. – Воспоминания такого рода были коньком Сабита Тураевича. – Сама атмосфера этих строек была такой, что люди перевыполняли норму, становились стахановцами. Старики и подростки плакали, если их не брали на Большой Ферганский. Приходили тайком и вливались в ряды строителей. Ночью подойдешь к трассе и слышишь: тюк! тюк! Это кто-то киркой долбит неподатливый грунт. Или на личный рекорд идет, или упущенное наверстывает. Всеузбекский староста Юлдаш Ахунбабаев ездил по трассе на машине и возил с собой большой кетмень. На отстающем участке останавливал машину, брал в руки кетмень и начинал копать. Колхозники подбегали к нему, молили: «Юлдаш-ака, не надо, не позорьте нас! Мы сами!» И вырывались-таки вперед, сдерживали слово. Какой красивый это был порыв! И то же самое – на Каттакурганском водохранилище. Нам было очень важно, чтобы водители, возившие грунт в тело плотины, делали как можно больше ходок. Мы ввели повышенные нормы, аккордную оплату труда. Выполнит водитель норму, сделает положенные сорок ходок, – диспетчер от имени администрации благодарит его и кладет в кузов арбуз или дыню. Подъезжает водитель домой, сынишка лезет в кузов и кричит на всю улицу: «Папа арбуз привез! Папа выполнил норму! Мой папа – стахановец! Ура, ура, ура моему папе!» Ну, а если арбуза в кузове нет? Сын говорил отцу: «Папа, у тебя что, шина лопнула? Ты почему не выполнил норму?» И водителю становилось стыдно. Для премирования лучших шоферов мы купили тридцать баранов. Пасли их рядом с дорогой. Условие выдвинули такое: сделаешь тысячу ходок в месяц – получай барана. Даже корова одна паслась с этой отарой. Для премирования лучшего из лучших. Им оказался один водитель, работавший действительно самозабвенно. Жена приносила ему еду прямо на дорогу. Пока он обедал, она садилась за руль и делала три-четыре ходки. Помню, как был установлен суточный рекорд стройки. Водитель Курочкин сделал сто одну ходку и поставил машину в гараж, уверенный в победе. Водитель Рахматуллин из Бухары тоже сделал сто одну ходку, но привел машину в гараж позже. Он снова поехал в карьер. Рабочих там уже не было. И он сам загрузил машину и сам разгрузил ее на плотине. Эта сто вторая ходка и принесла ему победу.