Текст книги "Пахарь"
Автор книги: Сергей Татур
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
На дачном участке, по его подсчетам, потребуется особенно густая дренажная сеть. Орошение же лучше всего будет, пожалуй, организовать с помощью напорных трубопроводов. Надо предложить людям на выбор и кирпичные, с верандой и кухней, однокомнатные домики, и легкие навесы с айванами для тех, кто стеснен в средствах. Дренаж, ирригация и дороги – за счет треста, все прочие блага – за наличный расчет, на кооперативных началах.
В обкоме партии удивились обстоятельности расчетов. Он подумал: «Знай наших!» Именно в этой обстоятельности и заключалась его, Голубева, сила. Он считал: чтобы увлечь хорошей идеей, надо показать, что даст ее реализация. С ним согласились, но потребовали, чтобы отвлечение сил и материалов на освоение дачных участков не сказалось на темпах строительства. «Справедливо», – ответил Голубев. И с грустью подумал, что его дачи не будет среди этих полутора тысяч дач. Оля уедет, и у него не останется времени даже на то, чтобы содержать в порядке приквартирный участок. Он помог подготовить проект постановления. И уехал в Чиройлиер довольный. Теперь и это дело замкнулось на нем, а на себя он мог положиться.
Солнце опускалось, дневная жара теряла накал. Контора давно опустела. Дмитрий Павлович позвонил диспетчеру, и тот доложил обстановку. Происшествий не было. «Нормально», – подумал Голубев и достал отобранные им личные дела инженеров, занимавших должности производителей работ. Одного из них он собирался назначить на вакантную должность начальника участка. Он прекрасно знал всех троих. Сложность тут заключалась в том, что самым перспективным был самый молодой. Грамотен, дотошен, отношения с людьми строит на принципиальной основе. Но горяч. Впрочем, последнее не всегда плохо. Инфантилизм куда злокачественнее. Правда, могут быть конфликты на почве чрезмерной горячности. Что ж, он укажет ему на эту отрицательную черту. Но назначит его, тем более что и у Сабита Тураевича такое же мнение. У двоих других прорабов производственный стаж посолиднее, и они сочтут себя обойденными. Да, щекотливая это задача – повысить в должности лучшего и не обидеть других претендентов на следующую ступеньку вверх.
В отдельной папке лежали документы. Он должен был разобраться в них, прежде чем скрепить своей подписью. Бумаг за день накопилось много. «Научимся ли мы когда-нибудь работать проще, без этого канцелярско-бумажного изобилия?» – подумал он. И сам себе сказал, что, наверное, не научимся. А очень следовало бы научиться.
VI
Дни пролетали стремительно, неудержимо. Проснешься – начало седьмого, страшно хочется спать, тело тяжелое, чужое, и голова чужая, вялая. Сейчас бы от всего отмахнуться, понежиться, прижаться к мужу. Но это – для молодоженов, для тех счастливчиков, которые могут позволить себе повитать в облаках, поблаженствовать, не обращая внимания на часы, режим и тысячу неотложных дел. Вставать-вставать-вставать! Размяться! Упражнения дыхательные, выгоняющие из легких, из дальних непроветриваемых альвеол, застоявшийся там воздух. Мы дышим, используя лишь небольшую часть легких. Мы так редко доводим себя до настоящей физической усталости. Отучая себя от нагрузок, мы открываем дорогу полноте и дряблости. Упражнения для суставов, мышц ног, таза, плечевого пояса… Отдельный комплекс для мышц живота. Осанка, стройность, грация – эти столь драгоценные для женщины качества зависят от того, какая у нее талия. Мое тело легкое, упругое, прочное, гибкое, золотистое. Оно могло бы подойти и для девятнадцатилетней девушки. А мне скоро сорок.
Мадина Хакимова все выспрашивает: «Ольга Тихоновна, что вы делаете, что вы всегда такая молодая?» Я не делаю ничего необычного. Только то, что рекомендуют медицина, гигиена и физическая культура. Человек создан для активной жизни, для движения, бега, борьбы, для постоянного преодоления препятствий, постоянного самоутверждения. А не для поглощения в неограниченных количествах спиртных напитков, изысканных яств, табачного дыма. Излишества преждевременно сжигают его. Люди, физически немощные, проходят мимо многих красот жизни. И они не увидят их уже никогда.
Раз-два, раз-два! Вот и не хочется больше спать, вот и изгнаны вялость, лень, апатия. Бегите прочь, противные, я не желаю с вами знаться! Вот и день уже по-настоящему светел, пригож. «И жизнь хороша, и жить хорошо», – как сказал поэт и как повторили за ним миллионы. Кровь взбодрена, я прекрасно чувствую каждую мышцу. Теперь под душ. Холодно? И замечательно. Растираюсь полотенцем. Уже тепло, уже жарко. Ставлю чайник. Разогреваю борщ. Дима пропалывает помидорные грядки. Принес полную кастрюлю зелени – огурцов, помидоров, укропа, зеленого лука. Мою, чищу, режу. Заправляю оливковым маслом – отменный салат. Грех жаловаться на наше лето, оно такое щедрое. Поднимаю Петика. Брыкается, отбивается, бурчит – не желает. Наконец побеждает сон. Поднимаю Кирилла.
– Дети, кончайте ночевать! – поддерживает меня громовым голосом Дима. Он всем доволен, он улыбается, он счастлив. Он – сама доброта, сама надежность.
Несколько минут мы вместе, – семья за столом. Голова Петика едва возвышается, ему неудобно, и я сажаю его на колени. Едим, просим добавки, улыбаемся. Всем хорошо, а хозяйке – лучше всех, ведь я все это приготовила.
– Кирилл, веди Петика в сад, пора!
Дима надевает чистую сорочку, обнимает меня и скрывается в дверном проеме. Машина ждет, дневное кручение-верчение-качение начинается. Наказываю Кириллу, что ему без меня есть (суп, знаю, не разогреет, наляжет на помидоры и виноград), что сделать по дому и в огороде, что купить в гастрономе. Кирилл весьма пунктуален в выполнении поручений. Это у него мое. В производственных делах Дима, пожалуй, аккуратнее и обязательнее меня, а домашнюю работу выбирает на свое усмотрение.
Целую сына, прикрываю дверь и скорым шагом – тук-тук-тук! – стучат каблучки – на работу. В маленьком городе все близко, но мы по-настоящему понимаем и ценим это лишь в толчее больших городов, когда не можем выйти на нужной остановке, или не можем сесть, втиснуться в автобус, или не может дождаться транспорта в нужную нам сторону.
Ну, работа и есть работа. И в поле, и в конторе время летит, успевай только поворачиваться. Казалось бы, уж в конторе спешить некуда, а желающих поделиться новостями, посудачить, посплетничать, покопаться в чужих судьбах предостаточно. Но и в конторе я предпочитаю работать, а не развешивать уши. Хотя тут есть над чем задуматься. Почему у управленческого персонала прорва свободного времени? И коль управленцы шутя справляются со своими обязанностями, не велики ли штаты? О, замечательный, позволяющий сдвигать горы щекинский метод, почему с тобой обошлись, как с незваным гостем? У рабочих-сдельщиков, дорожащих каждой минутой, сложилось не очень лестное представление об управленческом труде. «Ну, эти-то не переработают!» Не знаю, как у других, но у меня рабочий день всегда плотный. Я и стремлюсь, чтобы он был таким. Если бы не стремилась, и у меня было бы сколько угодно времени для рентгеноскопии ближних и их поступков.
Бумаги, бумаготворчество. Каждая материальная ценность и выполненная работа должна иметь документальное подтверждение. Все правильно, другого пока не придумано. Я заполняю графы бесконечной цифирью. А время летит. Десять, одиннадцать, двенадцать. Перерыв на обед. Обедать стараюсь дома, чтобы заодно покормить и Кирилла, который к этому времени возвращается из школы. Когда дома никого нет, он ест на ходу, а суп оставляет нетронутым, выбирает, что повкуснее. Если я спешу, иду в столовую. Там готовят на редкость вкусно, а в зале уютно и прохладно. Случайность ли, что в Димином тресте лучшая в Голодной степи столовая? Убеждена, что нет. Можно, конечно, сказать, что с директором ему повезло. Но найти и поставить на должность лучшего из имеющихся кандидатов – его сильная сторона, он почти не ошибается в людях. После обеда – бегом-бегом назад. Пишу, считаю, черчу, согласовываю. Но и поглядываю на часы. Дома ждет вторая смена: плита, стиральная машина, утюг. Кстати, даже самая лучшая наша стиральная машина не освобождает хозяйку от массы операций. Белье надо замочить, воду в бак налить, порошок размешать, белье загрузить, прокрутить, в отжимной бак переложить, затем прополоскать в ванне, еще и еще прополоскать, снова отжать, повесить сушиться, снять, выгладить. Да, как ни парадоксально, стиральная машина – всего лишь модернизированное корыто и экономит куда меньше времени, чем принято считать.
Вечером я обязательно несколько домашних дел поручаю Петику и Кириллу. Играя, шаля, резвясь, они начисто забывают о моих поручениях. Не возвышая голоса, я напоминаю. О, тут я не бываю снисходительна. Стараюсь обострить в них чувство вины. Почему не выполнено такое важное мамино задание? Почему проявлено разгильдяйство? Когда это, наконец, прекратится? Я требую с них, как со взрослых. И вот уже Кирилл безропотно склоняется над раковиной с посудой, а Петя тащит тряпку и ведро (я подобрала ему ведро по росту).
– Чтобы было чисто, как на палубе! – напутствую я. – У будущего моряка под ногами всегда должна быть чистая палуба.
Петик старается, но хорошо выжать тряпку ему трудно, и я помогаю. Когда порядок в доме наведен и ужин готов, я разрешаю детям полить овощи. Они любят возиться с водой и наперебой подставляют лейку, большую и маленькую, под прозрачную струю. Пусть почувствуют усталость. Пусть проголодаются. Когда цель достигнута, я командую:
– Под душ шагом марш! Вымыться, причесаться, ужинать!
Девять, а Димы нет, и мне одиноко. Половина десятого, а его нет. Я закипаю. Он давно злоупотребляет моим терпением. Не знаю, какие к этому времени могут остаться нерешенные вопросы и неотложные дела. Тысячи людей укладываются в урочные часы и, поди же, успевают. Так и не отучила его во все вникать самому. И вот оно, наказание за обстоятельность. Интересы дела, конечно, превыше всего, а семья – что семья? Позавчера были нелады на бетонном заводе, слесари устраняли неисправность, а он стоял у них над душой и вдохновлял. Ну, может быть, не стоял, а тоже орудовал гаечным ключом. Но когда гайки закручивает управляющий, это тоже стояние над душой. Вчера пришли вагоны с долгожданным лесом, и он организовывал разгрузку. Что он скажет в свое оправдание сегодня?
Включаю информационную программу «Время», после которой дети отправятся спать. Тихо урчит машина, и появляется Дмитрий Павлович. Устал и запылился. Вот сейчас я обрушу на него всю накопившуюся и распирающую меня злость. Но ему не до моих эмоций. У него уже были сегодня большие эмоции. И я не произношу ни одного из припасенных злых, больно жалящих слов.
– Папа пришел! Папа пришел! – скандируют сыновья. Налетают, вцепляются.
Поднимается веселая суета, но я навожу порядок. Папе нужно вымыться. Папа еще не ужинал. Но вот изголодавшийся глава семьи расправляется с ужином, и сыновья, терпеливо ждавшие этой минуты, как по команде налетают на него, старший справа, младший слева, и тискают, и тузят его, стараются повалить этакую человеческую глыбу. Дым коромыслом. Жалею, что я не третий сын Голубева и не могу так же неистово накинуться на него и мять, валить, колошматить. О, я бы на сей раз постаралась, не дала спуску. Через десять минут я командую:
– Дети, спать! – и все блаженно переводят дыхание.
Я не спрашиваю о том, о чем хочу спросить: «Ну, что тебя сегодня задержало?» Я опять усмиряю себя, я – само терпение, само всепрощение, сама вселенская доброта.
– Что нового? – спрашиваю я и улыбаюсь. – Как поживает твоя рабочая эстафета?
Он отвечает и загорается. Приводит замечательные примеры. И пружина злости медленно слабеет. Я успокаиваюсь. Он здесь при любимом деле, а я – при нем, и этим все объясняется. Я уже рада, что не позволила злости вырваться наружу. Не надо мешать мужчине, когда он делает свое дело, поет свою песню. Но как быть тогда с моим делом, с моим правом на свою песню? Дима увлекся и не замечает моей раздвоенности. Завариваю крепкий чай. Сидим, чаевничаем. Я слушаю. Выйдя на орбиту, он совершает первый виток, начинает второй.
– Все очень интересно, но давай не будем повторяться, – прошу я. – Ты часто выступаешь перед людьми, а люди не уважают повторяющихся ораторов.
– Да? – удивляется он. – Но, к твоему сведению, я не оратор, а начальник. Начальника же подчиненные выслушивают не по своей воле, а в силу служебной необходимости. И если я что-то повторю два или три раза, я только усилю впечатление.
– Молодец! – похвалила я. – Тебе уже не так просто наступить на ногу. Будь добр, закажи Ташкент. Я целую вечность не разговаривала со своими стариками.
Дима берется за телефон, вызывает Ташкент.
– Мамочка, здравствуй! Как ты, как папа? Какое у тебя давление? Не беспокоит? И папа в норме? Я очень рада. Что у вас нового? Не знаете, куда девать персики? Варите компоты, крышки я вам привезу. Кирилл и Петик обожают ваши компоты. И Дима – тоже. У нас все по-старому. Остро не хватает времени. Одно верчение, никакой личной жизни. («Но-но!» – рокочет Дима). Крепко-крепко тебя обнимаю, целую. В это воскресение не приедем. Кирилл идет в школу. В следующее – обязательно!
Матери и отцу уже много лет, и я ко всему готова. Уютное родительское гнездо – уютнее его ничего нет на свете – скоро опустеет. Сейчас мы видимся раз в месяц, чаще не удается. Я чувствую, как им тяжело без меня и внуков.
– Порядок? – интересуется Дима.
– Пока да.
Он раскрывает толстенный том, а я ложусь. Наваливается пустота. Потом меня подхватывают и колышут волны снов. Картины другой, полуестественной, сказочной жизни, в которой я и близкие мне люди – главные персонажи, а часто и вершители судеб, – обволакивают, и это проникновение в иные миры и измерения очень похоже на необыкновенные приключения. Научиться бы управлять снами. Чтобы сон, захватывающий и страшный, не кончался долго-долго. Чтобы события в нем развивались по моему хотению. Но, исполнись это мое желание, научись люди управлять снами, и человечество погибнет. Земная жизнь перестанет привлекать людей, они будут стараться продлить свои сновидения до бесконечности. Развитие прекратится, все покатится вспять с высокой горы… Пусть сны остаются тем, чем они были всегда – счастливой возможностью пофантазировать, повитать в облаках, пережить опасность остро конфликтных ситуаций, спасение в которых приходит прозаически просто – путем пробуждения.
Дни бегут, как будто ими выстреливают из пулемета. Когда это было? Вчера? Год назад? Десять лет? Где вы, подруги веселых школьных и институтских лет? Нивелируются старые привязанности, ржавеет дружба, казавшаяся некогда незыблемой и вечной, и с теми, с кем так хорошо было когда-то, вдруг становится не о чем говорить. Встретишься – преувеличенный восторг, три-четыре общие фразы, три-четыре общие фамилии, и вдруг эта страшная, давящая пустота: не о чем говорить, мы чужие, время сделало нас другими людьми, прошлое, одинаково близкое обоим, мы видим и помним по-разному. Время, в сущности, разъединило нас. И, обменявшись телефонами и адресами, мы прекрасно знаем: не позвоним, не навестим друг друга. Потому что не о чем говорить, мы чужие.
Приходят новые друзья, нежданно прорезаются общие интересы, которых вчера еще не было. Поиск продолжается. И, увидев еще один годовой слой на мужающем древе жизни, говоришь себе: это еще не старость. А ствол-то уже ой-е-ей! Не обхватишь. Внушаешь себе: «Не старость! Не старость!» Но дни мчатся и мчатся в невозвратное. Не в молодые, а в зрелые годы приходишь к мысли, что человеку отпущено очень мало, что он, совершенствуясь, оттачивая свое профессиональное мастерство и опыт до глубокой старости, уходит в небытие во всеоружии знаний и умения. Что такое старость? И не мудро ли было бы отодвинуть ее на десять, двадцать, сто лет? Верю: придет великий некто и сделает это, и жернов старости упадет с наших плеч. С наших? Прежде чем откатиться прочь, он раздавит и меня, и Диму, и детей. А начнет с родителей, они уже ссутулились, сгорбились под ношей лет.
Что ускоряет бег времени? Что старит нас безудержно, раздражая по пустякам? Обыденность бытия. Утро. «Кирилл, вставай! Петя, вставай! Кирилл, почисть брюки и ботинки, как не стыдно ходить грязнулей? Пора завтракать! Пора одеваться и – в школу! Кирилл, ты не забыл тетради, дневник?» Вечер. «Где вы так вывозились? Вы что, по-пластунски преодолевали лужи? Если бы вы любили маму, вы бы не позволили себе явиться домой такими грязными». Вечер, вторая половина. «Дима, привези лук, картошку, капусту. Дима, ты опять забыл привезти овощи. Дима, у тебя есть семья, дети? Ты уже вторую неделю обещаешь привезти на зиму продукты, но забываешь».
Сентябрь. Октябрь. Праздники – короткий приход в себя в кругу родных и близких. И опять великая круговерть. Стан скворцов и воробьев, заслоняющие небо. Само небо, напитавшееся густой, бездонной синью. Хлопок. Осень в нашей республике пахнет хлопковой коробочкой, осенью хлопку подчинено все. Хлопок – коробочка первая, рокот карнаев и радость красного обоза. Хлопок – коробочка последняя, всеобщая усталость и праздник урожая. И, наконец, в канун нового года – сдача земель, самое нервное в нашей работе, время великого напряжения. Но вот незримая черта, разделяющая годы, пройдена, и – все сначала, сначала, сначала…
VII
Без шума, без помпы, без торжественных речей, в обстановке сугубо деловой рабочая эстафета вошла в практику треста «Чиройлиерстрой». Собрание приняло решение развернуть соревнование по принципам рабочей эстафеты за ввод первых агрегатов станции к маю будущего года и призвало многочисленных смежников и поставщиков поддержать инициативу генерального подрядчика. Было вскрыто много резервов. Высказанные предложения, при энергичной реализации, сами по себе были в состоянии ускорить работы. Теперь они становились важнейшим элементом эстафеты, вызывали цепную реакцию новаторства и инициативы.
Курбанов был доволен. Успех был несомненный, полный, впечатляющий. Дмитрий Павлович расцвел, вдохновленный силой поддержки масс. «Да где я был раньше? – говорил он себе. – Разве не видно, что объединение усилий, концентрация сил и средств на решающем направлении не просто складывает, а умножает наши силы?»
Говорят, что цель воодушевляет. Это утверждение основано на жизненном опыте. Жизненный опыт Дмитрия Павловича гласил, что человеку, в котором пробудился энтузиаст, по плечу большие дела. Он, как и Саркисов, любил иметь дело с энтузиастами. Он сам был одним из них. Жизненный опыт Курбанова, включавший в себя и очереди на бирже труда в давнопрошедшие времена нэпа, и первые пятилетки, и народные стройки с их чарующим пафосом созидания, гласил: соревнование рождает героев и умножает силы коллектива. Энтузиастами, как считал Сабит Тураевич, рождаются единицы, а становятся, под благотворным влиянием обстоятельств, тысячи. Опыту расторопного администратора и рачительного хозяина предстояло соединиться с опытом ветерана партии, прошедшего великую школу всех десяти советских пятилеток. Опыт к опыту, говорят в народе, богатство. Но, чтобы быть народным бесценным достоянием, опыт должен работать. К этому и стремились Голубев и Курбанов. Они сошлись в мнении, что в котловане очень четко должно быть поставлено социалистическое соревнование. Ничего формального, казенного. Личная заинтересованность каждого рабочего, каждой бригады в достижении высоких результатов. Чтобы перед каждым рабочим стояла конкретная задача, чтобы ее выполнение было всем, решительно всем обеспечено.
Итоги соревнования в натуральных показателях теперь подводились ежедневно, а победители определялись ежемесячно. Прорабы и мастера улучшили учет выполняемых работ, и каждый бригадир всегда знал, сколько его люди смонтировали армокаркасов, установили опалубочных щитов, уложили бетонной смеси. Если бригада добивалась наилучших показателей, победа в соревновании присуждалась не только ее членам, но и обслуживающим ее крановщикам, водителям. Для лучшей сопоставляемости результатов бетонщики соревновались с бетонщиками, арматурщики с арматурщиками, крановщики с крановщиками, смена со сменой.
Сторонний наблюдатель, навещавший стройку наездами, мог бы и не увидеть перемен. Дмитрий Павлович и Сабит Тураевич эти перемены видели и радовались им. На бетонном заводе исчезли огромные лужи под бетономешалками. Самосвал-бетоновоз теперь загружали за минуту, водитель успевал сделать три-четыре затяжки и докуривал сигарету уже на ходу. И, как часто бывает в таких случаях, лучше стало работать оборудование. Казалось, и техника включилась в соревнование. Водитель, увеличив скорость, на минуту раньше спускался в котлован. Причалив к бадье, он загружал ее тремя кубометрами бетонной смеси и тотчас уезжал за новой порцией. Бадья, описав полукруг, зависала над блоком, бетонщик, повиснув на рычаге, открывал затвор, бетонная смесь стекала в блок, включались вибраторы, выгоняя на поверхность серой массы пузырьки воздуха.
По-иному теперь выглядела и сама строительная площадка. Доски, опалубочные щиты, арматура, плиты-оболочки не валялись как попало, а в строгом порядке лежали на отведенном им месте, и бульдозеры и экскаваторы не терзали их, не вдавливали в грязь. Там и тут экономилась минута-другая, сберегались для дела доска, стальной стержень, литр горючего. А огромное красное полотнище, натянутое над въездом в котлован, как бы суммировало все это: «Рабочая эстафета – это порядок, инициатива, верность слову!» Чище, уютнее стало в котловане. Но инженерам теперь было труднее, а Дмитрию Павловичу – много труднее. Однако о возвращении к тому, что было до рабочей эстафеты, не могло быть и речи, это означало сдать завоеванные с бою позиции. Вся забота Сабита Тураевича и Дмитрия Павловича была теперь о том, чтобы укрепить позиции рабочей эстафеты.
С удивительной легкостью было реализовано несколько рационализаторских предложений. Бригадир плотников Николай Данилович Пастухов, муж реечницы Полины Егоровны, предложил обшивать опалубочные щиты оцинкованной жестью. Жесть тут же привезли на объект, раскроили, пустили в дело. И оборачиваемость деревянной опалубки увеличилась втрое. Бетонщики Рината Галиуллина придумали аппарат для нанесения насечки. Насечка нужна, чтобы свежеуложенная бетонная смесь хорошо сцепилась с бетоном, уложенным ранее. Прежде эту операцию выполняли вручную. Бетонщики же соединили шесть вибраторов в большой пакет, которым манипулировал подъемный кран. Производительность труда поднялась, и значительно.
Но особенно тронул Дмитрия Павловича вот какой случай. Скважины водоотлива, расположенные по периметру котлована, обслуживали два моториста. Забот у них, на взгляд прораба, вполне хватало. Но они рассудили иначе. И один из них сказал Дмитрию Павловичу:
– Товарищ начальник, оборудуй нам пульт управления насосами. Тогда один из нас будет следить за приборами, а второй сможет помочь сварщикам или монтажникам. Сколько он на этом приработает, мы пополам поделим.
– Согласен, дорогой.
– Только чтобы у бухгалтерии не было к нам претензий: много, мол, гребете!
– Не гребете, а зарабатываете, – поправил моториста Голубев.
– Вот и втолкуйте им, что зарабатываем.
Пульт управления мотористы собрали сами, за неделю, и один из них стал помогать сварщикам. Дмитрий Павлович проследил, во что выльется эта инициатива. За месяц моторист, работая сварщиком, выполнил полторы нормы. «Отлично! – сказал себе Дмитрий Павлович. – Оказывается, рабочая эстафета и щекинский метод прекрасно взаимодействуют. Мать честная, как мы недооцениваем своих людей! Привыкли командовать, указывать. А надо, оказывается, и спрашивать и советоваться!»
Анатолий Долгов (для Дмитрия Павловича и своих рабочих Толяша) на волне общего подъема тоже внес предложение.
– Кое-где, – заявил он, – мы кладем лишний металл. – Привел в котлован проектировщиков из группы рабочего проектирования и показал, где в их армокаркасах металл употреблен так, что образуется избыточный запас прочности. Инженеры схватились за справочники и калькуляторы. – Знаю я ваших перестраховщиков. – зудел им под руку Толяша. – Там, где нужен стержень диаметром двадцать миллиметров, вы смело употребляете диаметр сорок. Отчаянные вы смельчаки. – Проектировщики загоношились, но Толяша уже все просчитал, и осталось только заприходовать выявленные излишки. Речь шла о тридцати тоннах стали. – Братцы, на этот год я себе на зарплату сэкономил! Оказывается, ничего сложного. Считать надо уметь.
Эстафета работала. Прежде заминки воспринимались как отличный повод для перекура, теперь – как досадная помеха, требовавшая немедленного устранения. Засучивались рукава, и слабое звено цепи чинилось и укреплялось, пока не становилось таким же прочным, как и другие звенья.
Пришло время выполнять обещание, данное директором свердловских заводов. Заставить механизм внеплановых поставок овощей, капризный и сложный, сделать первые обороты было нелегко. Областные организации соглашались, нужные бумаги обрастали подписями, на лук и арбузы оставались на пристанционных складах. Голубев ездил, организовывал, тратил массу времени а сил, часто в ущерб своим основным задачам, но заскорузлый механизм отправки овощей и бахчевых упорно пробуксовывал. «Ладно, хорошо, сделаем», – говорили ему. Но ничего не делалось. Тогда он попросил первого секретаря обкома партии принять его. И, сославшись на имеющуюся договоренность, проинформировал о встретившихся трудностях. Только после этого нашлись рефрижераторы, и каждому свердловскому предприятию – поставщику оборудования было отгружено по сто тонн арбузов и лука и по пятьдесят тонн винограда. Десять вагонов укатили, раскачиваясь в синюю даль. Дмитрий Павлович повеселел. Скрупулезное выполнение обязательств – закон рабочей эстафеты. Не знал, не гадал он, что рефрижераторы вернутся, груженные отборным картофелем. Среднеазиатская земля плохо его рожала. Связи, таким образом, отлаживались, опираясь на прочный фундамент взаимной выгоды. Теперь потребительская кооперация проявила заинтересованность, и очень быстро рефрижераторы снова взяли курс на Свердловск. Инерция была преодолена, механизм заработал.
Оставалась, однако, еще одна большая трудность, устранить которую можно было только после нового года, и то это представлялось пока маловероятным. Первая насосная станция каскада, объект очень крупный, обеспечивалась материалами не по фактической потребности, не по приложенной к проекту спецификации, а по так называемому «миллионнику», то есть по средним для страны показателям, вычисленным из потребностей в материалах неких абстрактных, не привязанных к данной строительной площадке, работ стоимостью в один миллион рублей. Разница между абстрактным «миллионником» и конкретной строительной площадкой часто была очень велика. Насосной станции нужно было много больше, чем полагалось по «миллионнику», цемента, стали, песка и щебня, и намного меньше кирпича, пилолеса, кровельных и отделочных материалов. Когда объекты небольшие и разные и когда их много, пропорции примерно выдерживаются, и особых неудобств от снабжения по «миллионнику» подрядчик не испытывает. Объект же крупный, а тем более уникальный сразу вносит диссонанс в эту давно сложившуюся снабженческую практику. Чего-то начинает остро не хватать, а что-то, невостребованное, оседает на складах. Нехватки же, естественно, вызывают простои и не позволяют развить темпы, предусмотренные пусковым графиком.
Дмитрий Павлович давно ненавидел «миллионник», считая его порождением казенщины и бюрократии. Если по закону техническую документацию на все работы следующего года полагается иметь к первому сентября текущего года и если она действительно подготовлена к этому сроку, то не так уж сложно сделать выборку потребных материалов и вовремя заказать их. Если же документация безнадежно запаздывает, в действие вступает «миллионник», и снабжение организуется по его осредненным показателям. Со всей вытекающей отсюда неточностью, неразберихой, с дополнительными транспортными издержками. На насосную документация поступала нормально, претензий к проектировщикам не было. И тем не менее, объект по какой-то злой и тяжелой инерции снабжался по «миллионнику». Кому-то так было удобнее. И сбыть с рук это выдающееся достижение формализма Дмитрий Павлович не мог, как ни старался. Для очередного залпа по этой прочной каменной стене им были заготовлены письма! Но эффекта они могли и не дать, это были не первые письма, нацеленные на ниспровержение «миллионника». Рук он, однако, не опускал и настойчиво предлагал совершенствовать планирование и снабжение строек, справедливо полагая, что без четкого плана организации работ и хорошего снабжения на стройке никогда не будет порядка.
Его письма содержали все нужные аргументы. Ни один из них не был опровергнут или даже поколеблен, но все оставалось по-старому. «До каких пор?» – спрашивал он себя, и снова брался доказывать, что «миллионник» – явное зло и тормоз на пути современной строительной площадки к прогрессу и порядку. С ним соглашались, но решение вопроса откладывали. Он не понимал, что упирается в равнодушие не одного, а многих чиновников. И дерзко предпринимал все новые попытки, невзирая на неудачи предыдущих. Ибо зачем ориентироваться на показатели, безнадежно отставшие от требований жизни? Он называл их не осредненными, а оглупленными. И был уверен, что добьется своего. И был очень недоволен тем, что лучшее так долго и тяжело пробивает себе дорогу.
