Текст книги "Талисман цесаревича (СИ)"

Автор книги: Сергей Ежов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

– Ваше благородие! Я вижу, что вам нездоровится. Разрешите мне разместить новобранцев, а об исполнении я доложу.

Ливин хотел было послать подальше наглого выскочку, но его так зазнобило, так затрясло, что даже встать не нашлось сил. Слабо кивнув, он сунулся носом в засаленную подушку.

Очнувшись, он обнаружил, что лежит раздетый до белья под одеялом на вате, а кроме пододеяльника его укрывает застиранная до серого цвета, но чистая простыня. Он двинул головой, на движение подскочил денщик.

– Как вы, ваше благородие?

– Лучше. Откуда одеяло-то? Хозяева нас вроде бы неласково приняли.

– Так-то оно так, но господин рекрут, которому вы разрешили устроить остальных, посодействовал.

– Как это?

– Его, господина рекрута, ваше благородие, как оказалось, многие здешние жители знают. Но только не простые обыватели, а вовсе даже уездное начальство. Поверите ли, предводитель дворянства были, исправник были, главный землемер тоже были туточки за эти четыре дня.

– Я четыре дня провалялся без памяти?

– Так точно, четыре дня без памяти. А спас вас тот самый господин рекрут. Он как увидел, что вы упавши, так сразу подскочил, велел греть воду для отвара, а вас, с моей, конечно, помощью, раздел и под одеяло уложил. Он здешнему хозяину вежливо так указал, какие надобны одеяло и матрац, а тот без возражений и исполнил. Зубами, правда скрипел, но после посещения господ уездного начальства, так и вовсе ласковый стал. Во как! А потом господин рекрут сделал отвары, я запомнил какие: из малины, из кожуры ивы, из набора сушёных трав. Тут я не всё запомнил, потому как наборов было много, их от травницы приносили по прописям господина рекрута. И пропотевшие простыни из-под вас я тут же стираю и сушу сначала на солнце, а потом и утюгом. В достатке простыней-то.

– Чего ж ты рекрута господином навеличиваешь?

– Дак сразу видно, что он мне сиволапому не ровня. Из господ. Я так думаю, что скоренько он офицерский шарф примерит. Эвона, слышите, как он рекрутов гоняет?

Ливин прислушался. Действительно, за окном слышались команды:

– Прикладом бей! Резче! Ещё резче! А теперь доворот и коли штыком!

– Каким штыком, каким прикладом? – удивился поручик.

– Осмелюсь доложить, ваше благородие, господин рекрут у местного столяра заказал дюжину деревянных ружей, и с вечера вчерашнего дня муштрует новобранцев не только пешей экзерциции, но сразу и за ружейную принялся. А ещё был здесь портной, он снял со всех мерки. Говорил, что аккурат завтра построит мундиры для всех.

– А платить, кто будет?

– Господин рекрут сказал, что построит мундиры на свой кошт.

– Что ещё он тут натворил?

– Приходил лекарь к вам. Каждый день приходил. Он назначения господина рекрута одобрил, мне велел его слушаться. Я и слушаюсь, ить вижу, что он всё делает вам на благо.

– Ладно, совсем ты меня заболтал, Осип. Зови ко мне этого загадочного рекрута. Только помоги мне сесть, что-то сил нет совсем.

Спустя три минуты я стоял у кровати.

– Ну, докладывай рекрут, кто ты. Я посмотрю, дел ты наворочал.

– Ваше благородие, рекрут Юрий Сергеев сын Булгаков, четыре дня назад прибыл в составе команды в ваше подчинение. Увидев, что вы больны пневмонией, принял меры по лечению, а так как оставлять команду без занятий посчитал неправильным, занялся с нею строевой подготовкой.

– Гладко отвечаешь, только непонятно. Что за пневмония? Я о таком впервые слышу.

– Пневмония суть воспаление лёгких. Смертельно опасное заболевание.

– Ясно. Откуда тебе ведома экзерциция пеша?

– Мой батюшка, отставной ротмистр, в чаянии моей воинской службы занимался со мною, учил самого выполнять строевые приёмы с оружием и без оружия. А ещё учил командовать.

– Хочу посмотреть, чему ты их научил.

– Осмелюсь доложить, ваше благородие, что вставать из постели вам нельзя. Даже нужду вам следует справлять прямо в кровати.

– Под себя что ли?

– Никак нет. Для такого случая я заказал у местного медника-жестянщика особое судно́.

Я нагнулся и вынул из-под кровати удивительный маленький тазик, бортики которого были завалены вовнутрь. Продемонстрировал поручику и поставил назад.

– Изволите ли видеть, справляя нужду сюда, вам не придётся подниматься, нет опасности, что оцарапаетесь, и при этом не коснётесь нечистот. Вашего денщика я обучил пользоваться сим полезным устройством.

– Вот и хорошо, что обучил. Пришли-ка его, а то у меня подпирает, а сил встать, и вправду нет. Ступай.

Я вышел. Так и есть! Как только я ушел, рекруты тут же уселись в тенёчке и принялись судачить о своём. Пришлось рыкнуть:

– Становись! По порядку номеров рассчитайсь!

Поручик, услышав незнакомую команду хмыкнул. Полюбопытствовал у вошедшего денщика:

– Они что, счёт знают?

– Уже знают, ваше благородие! Господин рекрут, по собственному почину занимается с ними и письмом, и чтением, и счётом. Я, не во гнев вашему благородию будь сказано, тоже учусь, даже особую тетрадку для этакого дела завёл. Господин рекрут мне свинцовый карандаш подарили.

– А эти что, не противятся обучению?

– Дык, господин рекрут, им сказавши, что те, кто обучатся грамоте, да храбро проявят себя в бою, могут и возвыситься. У их появится случай выйти в унтера́. Кого, говорит, выдвигать, как не храбрых и грамотных?

– Резонно. Ты, как я погляжу, тоже мечтаешь выйти в унтера?

– В унтера не мечтаю, ваше благородие. Я полагаю после службы в приказчики купецкие прибиться. Да и вообче. Грамота это ж заработок в руках – те же письма на родину солдатикам писать, по грошику-то доходу и прибудет.

– И тут есть резон. Позови-ка мне снова удивительного рекрута.

Минуту спустя:

– Ладно, присаживайся, рекрут, разговор у нас будет долгий.

Я присел на лавку, придвинув её поближе к кровати.

– Что тебя отец обучил воинскому делу, я понял. Это хорошо. Но зачем ты сразу начал обучать ружейным приёмам?

– Это на случай нападения на нас во время следования к месту службы. У нас тут, случается, шалят. Да и в других местах бывает неспокойно.

– Гляди-ка, и тут у тебя есть объяснение. А то, что оружие есть только у меня и воинской команды, коей сейчас тут и нету вовсе?

– Зная ружейные приёмы можно и жердью орудовать весьма ловко. Штыковой бой, как известно, есть отрасль фехтования сродни бою на пиках.

– Ага. Понимаю и одобряю. А теперь скажи-ка мне, на какие деньги ты заказал деревянные ружья, и как мне доложили, ещё и строят мундиры на всех рекрут?

– С вашего позволения, господин поручик, мундиры строятся не на всех, а только на эту команду, на двенадцать рекрут, а я тринадцатый. Я оплачу сию работу за собственный кошт, поскольку хочу предстать перед вами, а впоследствии и перед господами офицерами полка в наилучшем виде.

– Ты надеешься таким образом получить офицерский чин и дворянское звание?

– Буду откровенен, да, надеюсь. Так случилось, что у меня, дворянского сына, имеющего хорошее образование, не появилось возможности вступить армию в достойном чине. К сожалению, мой батюшка на смог передать мне дворянство. Более того: имение, которое я должен наследовать, захвачено посторонним человеком, и его кознями я ввергнут в ничтожество. Военная служба даст мне случай сделать карьеру, другого пути я не вижу.

– Мне доложили, что тебя посещали значительные люди уезда, это так?

– Так точно, ваше благородие. Это мои добрые знакомые через детей, с которыми я совместно учился. Все они предлагали мне помощь, дабы избежать службы рядовым, но я отказался.

– Ну да, причину ты объяснил. Понимаю. Что же, твой план кажется разумным. Скажи, а что тебе известно о воинской службе?

– Кое-что, ваше благородие. Умею составлять и читать карты, разбираюсь в пехотном огнестрельном и немного в артиллерийском оружии, правда, с баллистикой знаком весьма поверхностно. Кое-что понимаю в пиротехнике, могу применить сии знания на практике. Немного знаком с тактикой европейских армий, включая армию турецкую. Насколько я понимаю, мы должны пополнить полк, идущий на очередную войну с Турцией?

– Куда направят наш полк, неизвестно ни чёрту ни аллаху. – пошутил поручик – Мы всё-таки не армейский, а полк внутренней стражи, иначе говоря городовой. Нас столько раз передвигали из города в город, да так и не определили, кого будут нами пополнять.

– Если позволите, господин поручик, у меня есть вопрос: где сейчас дислоцируется полк?

– Сейчас мы стоим неподалёку от Царского Села, охраняем воинские и флотские магазины.

– Может быть, есть возможность перейти на службу, в воинскую часть, идущую на войну?

– Да, кое-кто из офицеров и унтеров из дворян так делают. Ты тоже так хочешь?

– С вашего позволения, да.

– Ну, это далеко идущие планы, не будем загадывать так далеко. Посмотрим, как сложатся дела, и если благоприятно, то тебя и твоих подопечных я определю в свою роту. Я в прекрасных отношениях и с командиром батальона и с командиром полка, так что, думаю, что сложится благополучно. И ещё: я не поблагодарил тебя за спасение своей жизни. Чаю, что без твоей помощи я бы отдал богу душу.

– Ну что вы, ваше благородие…

– Я знаю что говорю. Моя матушка померла от такой же горячки. Спасибо тебе, Юрий Сергеевич. Разрешаю наедине обращаться ко мне запросто: Павел Павлович.

– Это высокая честь, Павел Павлович, я горд ею.

* * *

С того момента, когда я очнулся в телеге, избитый и связанный, тем не менее испытывал если не сильнейший душевный подъём, то наслаждался жизнью совершенно определённо. Чёрт возьми, у меня нигде не болело, не мозжило, не отдавало и не давило до темноты в глазах. Да, болели побои, но что такое синяки на груди и спине, по сравнению с двумя рубцами на сердце, камнями в почках и тромбами в венах и постоянно скачущим давлением? Сущие пустяки!

Порадовало и то, что удалось просчитать Авдея и привлечь его на свою сторону. Это кстати, принесло уже к утру весьма весомые плоды. Впрочем, об этом чуть позже.

Увидев поручика, я сразу понял, что тот серьёзно болен, что болезнь подходит к критической точке и если всё оставить как есть, то несчастный через несколько часов отдаст богу душу. В сущности, симптомы были явные: пневмония, в нечастой, но очень опасной разновидности, когда кашля нет до самого последнего момента, а когда кашель появляется, то и помогать уже поздно.

С помощью денщика я раздел поручика до белья и уложил его в кровать. Потом пошел с Авдеем к хозяину дома, велев денщику вскипятить воды. Хозяин встретил нас крайне неприветливо:

– Не знаю, кто вы такой, милсдарь, но всё что по закону и указаниям начальства положено, я для воинской команды исправил. Двор, овин, сарай, летнюю кухню и комнату в доме я для постоя выделил. Эвона, даже овчинную шубу для болезного офицера выделил, чего ещё вы от меня пожелали?

– За помощь мы вам, любезный хозяин, весьма благодарны, но того мало. Господин поручик опасно болен, и ежели помрёт, то в его кончине и вас могут обвинить, хотя вина ваша, как вам кажется, не столь и велика.

Хозяин навострил уши

– Для лечения господина поручика нужно немногое: тёплое одеяло, на пуху или на вате, пару пододеяльников на смену, да три-четыре простыни, тоже на смену. Опосля мы их отстираем, отгладим, и я лично верну. И ещё нам надо малинового варенья и если есть, малины сушёной. Господину поручику нужно пропотеть, с по́том и болезнь уйдёт. Господин полицейский письмоводитель выступит свидетелем вашей щедрости и гарантирует, что оная не останется без внимания властей предержащих.

Авдей при этих словах принял величественную позу.

– Господин полицейский, а можно ли так сделать, чтобы мои деяния стали известны городскому начальству? – повернулся к нему хозяин дома.

– О том я доложу лично его высокоблагородию исправнику, а там как бог даст. – солидно покивал Авдей.

Одеяло хозяин дал старенькое, зато на вате, простыни и пододеяльник тоже оказались весьма древние, штопанные и с заплатками, но вполне пригодные, так что участь поручика теперь казалась не такой страшной. Вскоре денщик принёс охапку берёзовых дров, растопил печку и по моему указанию растворил окно: в комнате больного должно быть тепло, но не душно. Циркуляция свежего воздуха, как известно, весьма способствует выздоровлению.

Второй задачей стала добыча лекарств для болящего. Я в своё время немало сделал лекарственных сборов для своей покойной матушки, причём большинство трав для сборов покупалось в аптеках: ну не на окраинах же промышленного города собирать лекарственные травы? Названия и назначения трав мне известны, особенности подбора ингредиентов для сборов тоже известны… Надо сказать, я и сам пользовался фитотерапией при лечении своего пиелонефрита, простуд и даже зубной боли. Оставалась проблема с деньгами:

– Авдей Власьевич, вот у меня золотая ладанка. Не мог бы ты обратить её в деньги?

– Ладанку, ты Юрий Сергеевич прибери. Я её признал, то подарок твоей бабушки, Эсфири Георгиевны Булгаковой, в девичестве Оспищевой, матушки Сергея Юрьевича. Она – знак того, что бабушка признавала тебя законным потомком ея сына. Там внутри, я знаю, есть даже надпись, начертанная собственноручно бабушкой: «Любимому внуку Юре».

– А как же быть с деньгами?

– Пока всё что надо я возьму у травницы и в аптеке господина Герцеля в долг на своё имя. О деньгах не беспокойся Юрий Сергеевич. Тут тебя многие знают как дельного юношу, так что долги погасят, да и на прожитьё пожертвуют.

Ночь прошла беспокойно. Поручик то метался в бреду, то его бросало в пот, то он замирал в мёртвом беспамятстве, так что даже сердцебиение прослушивалось едва-едва. После проливного пота приходилось менять простыни, а голое тело обтирать полотенцами. Простыни денщик быстренько застирывал, а потом проглаживал хозяйским чугунным утюгом, для того на крыльцо вынесли и стол. Так же беспокойно прошел следующий день и её одна ночь: только на рассвете поручик резко расслабился и забылся здоровым сном. Только после этого поручика мы переодели в чистое отглаженное нижнее бельё и оставили спать, надеясь на выздоровление. Врач, пришедший утром второго дня, освидетельствовал больного, признал назначения и ход лечения правильным и появлялся ежедневно, минут на пять, каждый раз напоминая денщику о необходимости тщательно соблюдать назначения «юного господина».

Глава 2

Я вывел рекрутов на обширный двор усадьбы, где мы квартировали, и занялся с ними строевой подготовкой. Надо сказать, строевые приёмы в русской армии за века конечно изменились, но не принципиально. Разница в приёмах диктовалась другим оружием – карабин СКС или автомат Калашникова дают всё же большую свободу действий по сравнению не то что с фузеей, но и даже с винтовкой Мосина. Всё-таки карабин и автомат куда короче и легче. Да и ухватистей, чего уж скрывать.

Рекруты попробовали возмутиться самоуправству непрошеного начальника, но я привычно и быстренько навёл порядок: кому-то дал в лоб, кому-то вывернул руку, а с кем-то обошелся почти дружеский подзатыльником. Хитромордому Гришке, которому давеча пришлось пообещать пендалей, сегодня пришлось-таки дать несколько штук, причём, как и обещал, исключительно левой ногой. Потом построил новобранцев на дворе и произнёс речь:

– Мои дорогие односельчане, а теперь и однополчане! Господин поручик нынче болен, а его подчинённые выполняют особенное поручение, так что старшим над вами остаюсь я. Так решил господин поручик. Буду с вами заниматься строевой подготовкой, как без оружия, так и с оружием. Теперь внимание: желающих я обучу грамоте и счёту.

– Мне любопытственно, а как мы будем учиться с оружием, когда оружия-то нам и не дадено? – поднял руку Гриша.

– Правильный вопрос, отвечаю: ружья будут. Деревянные. Я их сегодня и закажу. Ещё я закажу мундиры на всю нашу команду, чтобы мы выглядели, как положено солдатам.

– А ето, грамоте нам, зачем учиться? – опять подал голос Гриша. Похоже он тут неформальный лидер. Ну что же, через какое-то время станешь ты дружок и формальным лидером. Как только я выдвинусь, сделаю Гришку своей опорой. Будет он сначала ефрейтором (правда не помню, есть ли ныне такое звание или нет), а потом и унтером.

– Грамоте, дружище, я буду учить только желающих. Судите сами: в армию мы попали, считай на всю жизнь, а значит надо в ней устраиваться. Что для этого требуется? Быть храбрыми. Ну да вы все парни бравые, коренные ольшанцы чай, а не приблуда из ниоткуда.

Парни, слыша это приосанились.

– Второе это уметь обращаться с оружием, так я этому вас и научу. Третье это грамота. Грамотных нынче мало, им дорога открыта. Вот выучитесь, проявите себя в деле, храбрость покажете. Разумную храбрость, а не глупую браваду, тут различать надо! Ну да я вам объясню эти тонкости. Так и выйдете в люди. Ясно? А тех, кто не хочет, я неволить не буду. В армии и для таковых есть место: нестроевые. Всякие там конюхи, возчики. Места, что и говорить, нетрудные, да вот будущего у таких служивых нет. Так они на одном месте и останутся. А вот те, кто приложат волю и старание, имеют возможность вырасти до унтера, а кто-то даже и до офицера, если не упустят свой случай.

Надо сказать, что все парни осознали возможность, и согласились учиться. Я принялся показывать своим подчинённым строевые приёмы: шаг, повороты, подход и отход к начальнику. Много важных мелочей в этом, казалось бы, нехитром деле.

Как раз во время учёбы меня застал исправник.

– Юрий! – раздался басовитый начальственный голос.

Я обернулся. У калитки, красиво приосанившись, стоял мужчина в тёмно-синем с красными обшлагами, как и у Авдея, мундире, но даже на глаз было видно, что ткань мундира несравненно качественнее.

«Ага, это пожаловал исправник» – сообразил я и скомандовал:

– Гришка! Становись на моё место и следи, чтобы рекруты поднимали ногу так, как я показал.

– Агась!

– Надо отвечать: Так точно!

– Так точно, барич!

Торопливо подойдя к важному господину, я снял шапку и поклонился:

– Добрый день, Сильвестр Гордеевич! – это в памяти всплыло имя посетителя.

– О как! А Авдей говорил, что ты память потерял от удара и все имена позабыл. Это хорошо, что вспоминаешь, я смотрю и командные навыки вспомнил. Здравствуй, Юра, здравствуй. – с этими словами Сильвестр Гордеевич обнял меня.

– Верно, память я потерял, но самые важные лица, события и умения божьим чудом сохранились.

– Отойдём, поговорим без лишних ушей.

Вышли со двора и направились через дорогу, к скверу рядом с церковью. Местность казалась мне знакомой и, перекрестившись на купол храма, я спросил:

– Место как будто привычное. Это храм Александра Невского?

– Совершенно верно, он самый. Обветшал храм, сейчас поднимается вопрос о строительстве нового.

И верно. Там в будущем, на этом месте стоит величественное здание красного кирпича.

– Благодарю за то, что посетили меня, Сильвестр Гордеевич.

– Как я мог не встретиться с сыном старинного друга, да ещё в столь непростой для него час?

– Весьма признателен вам за это, Сильвестр Гордеевич.

– Скажи откровенно: может быть мне употребить своё влияние и объявить сдачу тебя в рекруты недействительной?

– Не надо, Сильвестр Гордеевич. В этом случае я опять окажусь в положении дворового, и Прокошка меня запросто убьёт. Обвинит в чём угодно, да и велит запороть, а вам и отпишется, дескать «Божию властию умре»[4]4
  Божию властию умре – одна из стандартных формулировок причины смерти в официальных документах той эпохи.


[Закрыть].

– И то верно. А каким образом ты решил действовать?

– В армию я уже попал. Я не бездарь и не трус. По прибытию в полк намереваюсь проявить себя, а там по образованию да по заслугам и выдвинусь, может статься и до офицерского звания.

– Да уж. Я именно так и начинал, только я по бумагам был из дворян, ну да ты своё дворянство выслужишь, восстановишь. Чем я тебе могу помочь?

– Неловко об этом говорить, но мне нужны деньги.

– Здесь я должен тебя порадовать: покойный Сергей Юрьевич оставил в казначействе вклад на твоё имя, и сумма этого вклада весьма немалая.

– Вклад в казначействе?

– Сергей Юрьевич тебе не сказал?

– Не припоминаю.

– Скорее это провал в твоей памяти, он не мог не сказать такого важного слова. Впрочем, бумаги на вклад хранятся у меня, как и просил Сергей Юрьевич. Сколько тебе надо и на какие цели?

– Я желаю отличиться с первых шагов военной службы, и случай пока мне благоприятствует. Поручик Ливин хворает, лежит в горячке, я оказываю ему помощь. Коли деньги есть, вызову к нему лекаря. А, кроме того, как вы видели, я муштрую эту команду рекрутов.

– Двенадцать апостолов для себя приготовил? Хе-хе-хе! – заперхал исправник.

– Благодарю, что оценили Сильвестр Гордеевич. Раз такое дело, то обряжу-ка я своих рекрут в мундиры.

– Да Юрий, на месте полковых офицеров я бы оценил такое рвение. Дельно. И тут я тебе помогу: пришлю Силантия, он знатный портной, всю Обоянь обшивает, он тебе мундиры-то и построит. Сапожника тоже пришлю. Денег тебе хватит с запасом: Сергей Юрьевич оставил тысячу триста рублей ассигнациями.

– Это хорошо. Деньги я не промотаю. Часть пойдёт на дело, остальные пусть хранятся до нужного часа. Сильвестр Гордеевич, примите мою благодарность за верность обетам дружбы и чести.

Исправник признательно поклонился и пожал мою руку:

– И ты прими мою благодарность за верность, твёрдость духа и стремление поддержать престиж рода! Приятно видеть столь возвышенные стремления в сыне своего друга. Ну да я отправляюсь, служба не ждёт. Да, держи вот пять рублей, негоже такому юноше как ты быть без гроша в кармане. Бумаги из казначейства принесёт Авдей.

Исправник ещё раз крепко пожал мне руку и уехал на бричке.

Глядя на удаляющуюся бричку своего нежданного благодетеля я подумал-подумал, да и решил сменить свой облик. А что? Раз наметился новый поворот в судьбе, пусть и причёска будет новая. Предупредив денщика поручика Ливина о том, что удаляется на некоторое время, я скомандовал рекрутам отдыхать, а сам пошел искать парикмахерскую, или как их именуют в этом времени, цирюльню. Как назывались улицы Обояни в восемнадцатом веке я, конечно же, не знаю, а потому про себя именую их так, как мне привычно. Дом, в котором обитала воинская команда, располагается на улице Первого Мая, ворота выходят как раз на сквер и церковь Александра Невского. Свернув на улицу Луначарского, повернул направо, в сторону улицы Ленина – там во все времена были магазины и прочие заведения бытового обслуживания. И верно! В том здании, где в моём времени располагался один из корпусов аграрного техникума, на первом этаже имеется цирюльня, извещавшая о своём наличии вывеской в виде тазика, с нарисованными на нём опасной бритвой и помазком.

Внутри невеликого рабочего зала я прищурился, попав с яркого солнечного света в сумрак помещения, и увидел цирюльника, занятого правкой бритвы на кожаном ремне. Мастер хотя и был занят, моментально отреагировал на посетителя:

– Милости прошу, молодой господин. Желаете побриться?

– Побриться тоже, хотя невелика щетина. Но первое что я желаю, это постричься, сделать себе новую причёску.

– Сделаем в лучшем виде. А как должна выглядеть ваша новая причёска, господин?

– С боков и сзади состригаешь волосы, оставляя длиной примерно в половину толщины пальца. Сверху оставляешь длину волос в два-три пальца. Волосы сверху я буду зачёсывать направо, они должны красиво ложиться.

– Господин, у вас красивые волосы, не нужно их стричь! Давайте я их подравняю, да слегка завью. У меня и щипцы быстренько нагреются… – заголосил цирюльник – Никто так коротко не стрижётся, даже простолюдины, а вы, издалека видно, что благородный господин!

– То не твоя забота! – оборвал я излияния труженика ножниц и бритвы – Говорю же тебе: я придумал новую причёску, может статься, она станет новой модой.

– Робею я, господин. А ну как сделаю что не то?

Словом, всего лишь через полчаса уговоров и препирательств цирюльник приступил к работе. Надо признать, что мастером он оказался отменным, и довольно скоро соорудил на моей голове причёску известную в наше время как канадская полька. Последний раз щёлкнув ножницами мастер отступил назад с весьма довольным видом:

– Нет, вы погляньте-ка господин, совсем недурственно получилось, а? Эдакую причёску я и себе, пожалуй, сооружу. А что? Коротко, ветер голову обдувать будет, в запале не жарко. И ухаживать просто: махнул гребнем пару раз, и готово.

– Ну вот! А ты браться не хотел. – усмехаюсь я с довольным видом оглядывая себя в зеркало – Если дашь хорошую скидку, я к тебе завтра приведу дюжину новобранцев, пострижёшь их так же.

– Ото-ж! – закивал цирюльник – Я, прям чичас, обучу своего сына и подмастерье, эдакую стрижку мы в три пары рук всё сделаем моментально. Приводите господин, скидку я дам. Тока дозвольте моим работникам посмотреть на вас, уж оченно хорошо получилось, прямо загляденье. Оне по вашему образцу и меня тут же обстригут.

Вскоре, постриженный, побритый, и, даже благоухающий каким-то цветочным парфюмом, я вышел их цирюльни. Шляпу при этом держал в руках, с наслаждением чувствуя, как ветерок обдувает стриженую голову.

Вдоль по улице катили редкие телеги и экипажи, на противоположной стороне улицы по булыжному тротуару цокали каблучками две юные барышни в сопровождении мужчин. Да, знатным и воспитанным девушкам в одиночку выходить из дому нельзя. Неприлично. В разных направлениях группами и в одиночку шли по своим делам простолюдины обоего пола.

– Юра, я слышала что вас лишили наследства и забрили в рекруты. – раздался рядом звонкий голосок – А вы свободно гуляете и даже соорудил себе невообразимую причёску. Между прочим, очень симпатичную и мужественную.

Поворачиваюсь и вижу перед собой чрезвычайно милую и привлекательную барышню лет пятнадцати-семнадцати. Хотя справедливости ради нужно сказать, что в этом возрасте все без исключения барышни невероятно милы и привлекательны. Рядом с барышней стоит, осклабившись совершенно лошадиной улыбкой молодой человек. В мозгу щёлкает, и всплывает имя.

– М-м-м Анечка, я не ошибся?

– Не ошиблись, Юрий. С чего бы вам ошибаться?

– Видите ли, Анечка, вчера меня крепко приложили по голове, и часть имён выскользнули из неё.

– Бедненький! Генрих, тебе тоже жалко Юру?

– Конечно, жалко. Но ещё я хочу сделать причёску как у него.

– А мама тебя не заругает? – беспокоится девушка, но парень небрежно отмахивается:

– Ерунда. Если что, я всегда могу надеть парик. Юрка, быстро признавайся, где тебя оболванили?

– Вот здесь, в цирюльне.

– Тогда посторожи Аньку, я поскакал.

И молодой человек нырнул в цирюльню.

– Юра, ты не обиделся на Генриха?

– А что, он повёл себя не как всегда? – осторожно интересуюсь я. Чёрт его знает, в каких мы отношениях, может мне следовало вызвать Генриха на дуэль, правда, непонятно за что. Отношение Генриха ко мне, конечно же, свободное, но вполне укладывается в стиль поведения близких друзей.

– В том-то и дело что как всегда, но ты же пострадавший, к тебе надо относиться более внимательно.

Мысленно расслабляюсь:

– Наоборот, Анечка, Вы, а Генрих в особенности, подаёте мне руку помощи, показывая, что судьба поставила мне подножку, но вы остаётесь моими друзьями.

– Правда? И ты совсем не боишься идти служить вместе с грубыми мужиками?

– Милая Анечка! Сегодня я закажу своим мужикам мундиры, построят их за два-три дня, и после того приходи, посмотреть, как грубые мужики выполняют команды изящного меня.

– Ах, Юрий, ты как всегда остроумен.

Поболтали о том, о сём, и наконец, дождались Генриха.

– Юрка, а чего ты не сказал, что причёску придумал ты сам? И как ты её надумал поименовать?

– Пусть называется Анненская, в честь нашей Анечки. Аня, не возражаешь?

– Не возражаю. Так, когда нам приходить смотреть твоих рекрутов?

– Через три дня. Впрочем, я всех извещу заранее. Придёте?

– Непременно. А теперь извини, нам надо выполнить срочное папенькино поручение.

– Юра, ещё раз спасибо за причёску, рад был тебя видеть, ну я побежал за Анькой. – протарахтел Генрих, пожал мне руку и помчался за удаляющейся сестрой.

Я посмотрел им вслед, покивал головой, и неторопливым шагом отправился обратно. Успел как раз вовремя: у ворот из коляски в этот момент выходил предводитель уездного дворянства. Должность важного дородного мужчины я вспомнил, а вот имя как-то не всплывает. Мужчина тем временем, без всяких прелиминариев, обращается ко мне:

– Юра, услышал я, какой афронт произвела с тобой судьба, но Сильвестр Гордеевич уверяет, что ты не сломался, не оробел и намерен заслужить себе дворянство посредством военной службы, это так?

– Это правда.

– Нужна ли моя помощь? Может, ты всё-таки хочешь не поступать на военную службу, в сем случае я помогу тебе двинуться по статской стезе.

Тут я вспомнил имя-отчество предводителя дворянства, аж полегчало на душе:

– Помилуйте, Модест Павлович, молодость нужно посвятить военной службе, помнится, вы сами так говорили.

Предводитель довольно заулыбался. Ещё бы! Его высказывания тут цитируют чуть ли не страницами.

– Да-с, говорил. И послужил в молодые годы, как же. Но чем тебе в таком случае помочь?

– Если возможно, Модест Павлович, посодействуйте, чтобы поручик Ливин выполнил своё задание с наилучшим результатом, и чтобы он каким-то образом узнал, что выполнением урока он обязан моей просьбе.

– Ну, ты интриган! – шутливо погрозил пальцем предводитель и открыто улыбнулся – Просьбу твою выполнить нетрудно, мне таковая забота ничего не будет стоить, а тебе и впрямь должно помочь. Я бы на месте полковых офицеров такую помощь и таковое рвение оценил.

Предводитель укатил, зато явились портной и сапожник. Мастера видно по ухватке, вот портной и сапожник показали класс: за какой-то час они обмеряли всех рекрутов, впрочем, большую часть времени, уделив многоуважаемому мне.

– Так что барич, всех мы обошьём через три дни, готовьте оплату.

– Сколько ваша работа с материалами будут стоить?

– Ровно восемьдесят пять рублей вместе с сапогами, треуголками, париками, епанчами и снаряжением.

– Не продешевили ли вы, мастера?

– То барич не ваша забота, а наши с его высокоблагородием господином исправником дела.

– В таком случае прошу построить по два мундира на каждого рекрута. Амуниция пусть будет в одном комплекте.

– Зачем же два мундира?

– Один будет повседневным, а другой станет парадным, скажем на присягу, на парад, на большой праздник.

– Мудро. – согласился портной – Только это обойдётся вам ещё в полсотни целковых.

– Дело важнее денег. – вздохнул я.

«Любопытно – подумалось мне – Каким образом исправник оптимизировал издержки на пошив формы рекрутам? Наверняка, он пустил на это дело сукно и кожу, из числа захваченных у контрабандистов. А в сущности-то, какая мне разница? Любезность есть любезность, а помощь, как ни суди, всё же немалая. Огромная помощь, что там говорить». Потом пошли дни занятые непрерывной учёбой, которая моим парням не казалась тяжёлой: нагрузки для крестьянских ребят оказались вовсе даже не запредельными. Обучение грамоте и счёту – да, тяжелы, но опять же не запредельно.