Текст книги "«Спартак»: один за всех"

Автор книги: Сергей Бондаренко

Соавторы: Александр Горбачев,Иван Калашников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Игорь Рабинер

Уход Романцева воспринимался как конец эпохи. Мало кто сомневался, что впереди «Спартак» ждет что-то хорошее, но было ясно, что это хорошее наступит не скоро. Придется потерпеть и помучиться, прежде чем это хорошее начнется с какими-то другими, новыми людьми.

Олег Романцев

Главное, я вовремя почувствовал, что сейчас будут руководить деньги, а не футбол. Поэтому я спокойно ушел и ни к кому никаких претензий не имею.

Уход Романцева из «Спартака» – важнейший рубеж в истории российского футбола. Самый успешный тренер в истории России уже через два года завершит карьеру, а «Спартак» снова выиграет чемпионство лишь через 14 лет. Это прощание с эпохой.

Виктор Гусев

Может быть, это даже хорошо в каком-то лирическом смысле, что мы не увидели умирающего льва, который проигрывает один чемпионат за другим. Может быть, он и сам тоже это понял.

Амир Хуслютдинов

Иваныч сам со «Спартаком» планку высоко задрал. Стал заложником своих же побед. При нем же была реальная игра, вот эти короткие «стеночки», забегания, все время мяч в движении. Это действительно восхищало болельщиков. И многие в девяностые годы начали за «Спартак» болеть именно потому, что «Спартак» играл, а остальные мучились на поле.

Александр Тарханов

Когда разговор касается «Спартака» и какая-то критика идет, он уходит сразу. Даже когда он уже не был тренером, был момент, мы «Спартак» обсуждали и один друг наш говорит: «Ну, что там „Спартак“, это ни о чем». Он сразу обиделся, ушел. Для Олега Ивановича «Спартак» – это все. Не только был, но и сейчас есть. Он до конца жизни будет спартаковцем.

Юрий Заварзин

Он же не только со «Спартаком» расстался. Он вообще расстался с футболом, по большому счету.

Василий Уткин

Эпоху меряют трофеями. Романцев ушел на следующий день после того, как выиграл последний свой трофей в «Спартаке». Нет, я не хочу ставить под сомнение то, что Романцев пересидел. Просто тот, кто принимает команду после такого длительного периода успешной работы одного человека, обречен на неудачу. Кстати, в «Манчестер Юнайтед» после Фергюсона было ровно так же.

Вадим Лукомский

Сравнения Романцева с Фергюсоном, с одной стороны, уместны и комплиментарны, но, с другой стороны, не совсем точны. Фергюсон на самом деле всегда имел такого скрытого главного тренера, своего помощника, а сам выступал в роли очень тонко видящего наблюдателя. Он даже не выходил на некоторые тренировки из своего офиса, но всегда следил за общим процессом. А Романцев все делал сам, то есть он был и тренером на тренировочном поле, и президентом в офисе. Поэтому мне кажется, что вероятность выгорания у него была намного более высокой, чем у того же Фергюсона.

Виктор Гусев

Не хочу сказать, что Романцев – тренер для какого-то определенного периода футбола, но получилось так, что он полностью все выбрал из своей эпохи, все взял, и потом все этой эпохе отдал. И в каком-то смысле его время закончилось. Может быть, это обидно прозвучит для Олега Ивановича, но он вряд ли знал схему игры «Баварии» и мог анализировать ее так, как Леонид Слуцкий или кто-то из нынешних тренеров, которые знают каждого футболиста. Романцев плясал от нашего футбола, от своих знаний, от своих игроков. Когда он что-то говорил о зарубежном футболе, он не так часто называл фамилии. Он говорил: вон у тех девятый номер, в Мадриде десятый номер. Может, он просто себя не утруждал, чтобы запоминать это, но говорил именно так.

Андрей Червиченко

Вспомните, сколько гениев закончили ничем. Может быть, совсем не рядом, но мне почему-то именно такой образ в голову пришел: как закончил свою жизнь Гауди? Вы посмотрите на этот собор в Барселоне, а потом вспомните, что его трамвай задавил, и вообще думали вначале, что это какой-то лошара, нищеброд валяется на улице. Потому что все, запал гения закончился. Так и здесь: ну ты не можешь больше, у тебя нет материала, с которым ты привык работать.

Василий Уткин

Феномен гениальности Романцева заключается в том же, в чем и феномен его итогового падения. То, что мы называем выгоранием, это на самом деле всего лишь способ эксплуатации таланта. То, как ты его эксплуатируешь, и приведет к его окончанию. Собственно, когда Романцев принял «Спартак»? В 1989 году, если не ошибаюсь. Это был срок. Срок Романцева, после которого заканчивалась гарантия батареек.

Игорь Рабинер

Скажем так, Романцев привык к одной системе координат в футболе, а приход другой системы координат он не принял. Это одна из двух причин, наряду с эмоциональным выгоранием, из-за чего Романцев в районе 50 лет ушел из профессии, а дальше уже наблюдал за всем происходящим со стороны.

Игорь Порошин

Романцев действительно очень большой человек, каким бы он ни был слабым, жалким, нелепым. Очень большой человек в смысле вот этой амплитуды. Сколько он мог взять, сколько ему было дано. И как много и как быстро он это все растерял. Он же был, по-моему, пятидесятилетний мужчина, по нынешним стандартам в нашей цивилизации вообще молодой еще, все может. А он в конце своего тренерского срока напоминал старца.

Олег Романцев

У меня была хорошая карьера, но можно было сделать и лучше. Оглядываясь назад, я признаю и чувствую, что мог сделать по-другому. Раз что-то не получилось, значит, что-то я не доделал. После любого проигрыша я копался в себе и часто не находил причину. Вроде все я сделал. Потом думаю: ну, если бы все сделал, мы бы выиграли. Значит, не докопался я в себе.

Сергей Белоголовцев

Я думаю, что в итоговом крушении «Спартака» не может быть лишь один человек виноват. Можно сейчас нарисовать хвост Червиченко, рога и повесить на стену его портрет. И написать внизу: диавол. Можно так сделать. Но это будет нечестно. Просто «Спартак», как некая организация, не смог вовремя перестроиться. Не сумел найти нужные рельсы. Просто не удалось найти кризис-менеджера нормального, вот и все. И, может быть, не одного, а нескольких.

Вадим Лукомский

Мне кажется, что Олег Романцев, в принципе, был не из тех тренеров, которые способны генерировать и вдохновлять большое количество последователей. Он явно представитель той школы, когда тренер просто действует на своем понимании, как лучше раскрывать качества конкретных футболистов – благодаря опыту, какому-то наметанному глазу.

Вещи, которыми руководствовался Романцев, немножко от природы. Я думаю, можно даже резюмировать, что Романцев – это не про систему, а про дух. Но в то же время надо понимать, что дух в этой интерпретации – это не что-то такое абстрактное или даже ругательное, это просто такой необычный, уникальный набор его методов, которому действительно тяжело обучить.

Игорь Порошин

Он абсолютный герой расхристанной России. Расхристанной в том смысле, что какой-то несобранной, расстегнутой, странной, порывистой, кривой, страстной, обидчивой, нелепой. Но во всей, так сказать, обнаженности человеческой натуры. Понятно, что это не могло больше длиться. Появление Путина в 1999 году – ну, это история про дух времени. Все, пора застегнуться. Пора перестать лицедействовать публично.

Ровесник Романцева, Валерий Газзаев, как раз-таки великолепно в эту новую систему встроился, в номенклатурный капитализм. И даже сделал карьеру депутата. Хотя раньше этот человек бросался на судей, вел себя просто как последний гопник. А оказалось, что это поведение было просто его стратегией. Он вполне себе структурированный и рациональный человек. А Романцев – нет.

Сергей Белоголовцев

В годы, когда создавалась новая страна, новые отношения, новая идеология, такая команда не могла не появиться. Нам, болельщикам, повезло, что она называлась «Спартак». И это было не только про спорт. Это было про любовь. Это было про гордость за страну. Это было про единение людей. Это было про противостояние хаосу. «Спартак» давал такой заряд радости и счастья, что это серьезно влияло на жизнь. Мои дети болеют за «Спартак». По-другому и быть не может. Недавно один мой друг, тоже спартаковец, зашел в комнату к дочери и увидел на стене красно-синий армейский шарф. Он чуть на этом шарфе не повесился.

Александр Вайнштейн

В девяностых годах ничего не было. И казалось: нет полей – надо сделать поля. Нет баз – надо сделать базы. Должны прийти большие деньги, западные тренеры, западные методики. Вот они придут, и все будет хорошо. А потом это все появилось, а хорошо не стало. Где-то стало даже хуже. Потому что футбол – это метафизика. Там есть что-то, что невозможно понять.

Игорь Порошин

Тот «Спартак» был похож на девяностые годы в их романтическом представлении. Есть же такой современный феномен, когда зумеры пляшут под похабную музыку тех времен. Они чувствуют в ней пульс какой-то другой планеты, для них эта Алена Апина или группа «Руки вверх!» превращаются в чистую абстракцию, потому что они никак не связаны с сегодняшней реальностью. Вот тот «Спартак» был похож на русскую поп-музыку девяностых. Но он был лучше. Потому что та поп-музыка была чудовищно провинциальной. А «Спартак» в своих высших точках становился всемирным явлением.

Дмитрий Ананко

Знаете, вот сейчас подходят ко мне уже взрослые дядьки и говорят: «Дим, спасибо тебе за наше счастливое детство». И я начинаю думать: так, это же сколько мне лет уже? А этот дядька спрашивает: «Можно я тебя обниму?» Представляете? И это на протяжении многих лет, в любом уголке нашей страны.

Леонид Трахтенберг

Когда иностранные тренеры, которые попадают в «Спартак», приходят в музей с женами, они останавливаются у стенда, где перечислены достижения. И все как один переспрашивают потом про Романцева: это один человек выиграл?

Амир Хуслютдинов

Если описывать Иваныча одним словом – легенда. Если описывать двумя словами – великая легенда.

Василий Уткин

Романцев, безусловно, лучший тренер в российской истории.

Игорь Рабинер

Это человек, который выиграл девять чемпионатов, четыре кубка, трижды вышел в полуфинал еврокубков. То есть количество трофеев и достижений Романцева можно перечислять очень-очень долго. Есть Романцев – есть трофеи, нет Романцева – нет трофеев. Все очень просто.

Олег Романцев

Когда стадион скандировал «„Спартак“ – чемпион», когда Шмаров забил Киеву, когда мы забили три гола «Аяксу», когда стадион «Бернабеу» аплодировал стоя… Это не пережить, даже если у тебя 200 метров яхта или 10 самолетов. Им такого счастья не пережить.

Как мудрецы говорили: если ты выбрал профессию по душе, ты ни одного дня в жизни не будешь работать. Вот я ни одного дня в жизни и не работал. Я получал удовольствие, делал все с удовольствием, проигрывал, выигрывал – это все мое. Так что я не работал. Я получал удовольствие.

Что было дальше

После ухода из «Спартака» Олег Романцев тренировал московское «Динамо» и раменский «Сатурн» – но ни там, ни там не продержался долго. Когда ему исполнился 51 год, он перестал работать тренером.

Константин Бесков умер в 2006 году. Олег Романцев не пришел на его похороны.

«Асмарал» в 1993 году вылетел из высшей лиги, а через несколько лет обанкротился. Создатель клуба Хусам Аль-Халиди в 2004-м поехал в деловую поездку в родной Ирак и пропал без вести. Его судьба неизвестна.

Федор Черенков до сих пор остается рекордсменом «Спартака» по количеству матчей, сыгранных за клуб. Закончив карьеру, он продолжал работать в «Спартаке»: тренировал молодежь, ездил по городам с ветеранами команды, неизменно вызывая восторг у болельщиков. Он умер в 55 лет, осенью 2014 года.

Георгий Ярцев внезапно умер в июле 2022 года. Они с Олегом Романцевым оставались ближайшими друзьями.

Андрей Тихонов стал бронзовым призером чемпионата России – 2004 с «Крыльями Советов» и вернулся в «Спартак» в возрасте 40 лет.

Илья Цымбаларь умер в декабре 2013 года в родной Одессе.

Василий Уткин умер в марте 2024 года. Последние много лет из-за политической позиции и конфликтов с телевизионными менеджерами он не мог работать на телевидении, но успешно перезапустил «Футбольный клуб» на ютьюбе и оставался одним из самых популярных российских спортивных журналистов.

Юрий Заварзин ушел из футбола в 2006-м и занимается ювелирным бизнесом. Григорий Есауленко ушел из футбола в 2011-м. Чем он занимается, неизвестно.

Андрей Червиченко продал «Спартак» вице-президенту «Лукойла» Леониду Федуну в 2004 году. Он ушел из футбола, но регулярно выступает в качестве эксперта в спортивных медиа и дает интервью.

В 2014 году у «Спартака» наконец появился свой стадион – в Тушино. Перед ним установлены памятники братьям Старостиным и Федору Черенкову; именем Черенкова также названа одна из трибун. Сейчас стадион называется «Лукойл Арена»: с 2022 года «Спартаком» владеет нефтяная компания «Лукойл».

Многие из игроков романцевского «Спартака» стали успешными тренерами. Станислав Черчесов выигрывал чемпионаты Польши и Венгрии, а в качестве главного тренера сборной России дошел с ней до ¼ финала чемпионата мира. Валерий Карпин превратил «Ростов» в претендента на чемпионство, а потом сменил Черчесова в сборной. Дмитрий Аленичев, Сергей Юран, Виктор Онопко и многие другие бывшие футболисты «Спартака» также теперь работают тренерами на разных уровнях.

Черчесов, Аленичев и Карпин успели потренировать и «Спартак», но ничего с ним не выиграли. После ухода Романцева «Спартак» сумел победить в чемпионате России только через полтора десятка лет – в 2017 году.

Олег Романцев остается самым титулованным тренером в истории российского футбола, а «Спартак» – самым титулованным и самым популярным клубом в стране.

Послесловие. Чрезвычайное игровое положение

Александр Горбачев

Когда я придумывал проект про «Спартак» девяностых, главный мой интерес был в том, чтобы посмотреть, как история команды встраивается в историю страны – и что мы можем нового узнать об эпохе, если посмотрим на нее через такую неочевидную линзу. Но тут сразу возникает такой вопрос: а каковы вообще отношения спорта с общественно-политическим контекстом? Можно вспомнить, как устроен наиболее привычный нам формат теленовостей: сначала – политика, экономика, потом какое-нибудь научное открытие, потом, отдельным блоком, спорт, а потом – прогноз погоды. Таким образом, место спорта оказывается где-то между культурой и натурой, между делами людей и делами стихии. Что по-своему логично, потому что, если вдуматься, именно за это мы спорт и любим: в нем, безусловно, действуют люди, но столь же на каком-то интуитивном уровне очевидно, что в нем имеют значение какие-то силы, людям неподвластные, – судьба, рок, удача, можно по-разному это называть.

В этом смысле спорт – он и внутри политики, и вне ее. И тут возникает еще один парадокс, очень современный: когда кто-то говорит, что «спорт вне политики», это в ста процентах случаев именно что политическое заявление. И вот вопрос: а насколько это вообще уникально российская история? Я имею в виду вот этот межеумочный статус спорта: чиновники, депутаты, публичные лица, сами спортсмены в один голос настаивают, что спорт – вне политики и тем самым как раз делают его пространством и инструментом политики. Ваня, вот ты близко знаком со спортивной жизнью Великобритании – там по-другому?

Иван Калашников

Мне кажется, тут важно, что мы с вами выросли в эпоху, когда политика в России, наверное, была важнее, чем все остальное. И события книги тоже происходят в эту эпоху. Это не значит, что все люди участвовали в политике, мыслили себя в ней, но совершенно точно масштаб политических изменений и потрясений, произошедших тогда, был гораздо более значительным, чем любые спортивные победы. Их тоже было много, но они на фоне остального смотрятся довольно обыденно.

В Европе таких потрясений не было, а спорт давно встроился в повседневную жизнь и в индустрию развлечений. И тут получается занятно. Например, в Англии спорт интересует нацию куда больше, чем в России, но при этом имеет куда меньшую политическую силу. Я помню, когда происходил Брекзит, мне было очень любопытно, будут ли британские политики, что называется, вепонизировать футбол. Как ни удивительно, этого фактически не произошло.

Сергей Бондаренко

Мне кажется, это старая советская интеллектуальная традиция: «давайте оградим футбол от политики». Политика – вещь очень грязная, и мы все это знаем, так что давайте попробуем сохранить какой-то островок, в котором этого не будет. Лучшие советские журналисты, писавшие о футболе, насколько я их понимаю, старались придерживаться этого внутреннего правила. Отчасти, конечно, это была та самая интеллектуальная игра с фигой в кармане. О политике мы не говорим, но говорим о футболе – и стараемся говорить, по возможности, сложно, свободно, не на языке соцреализма. В этом смысле «Спартак» действительно был командой для интеллигентов и интеллектуалов (если они вообще интересовались футболом). Но в итоге получалось, что футбол становился частью политики гораздо более инструментальным, брутальным образом. И занимались этим уже другие люди. В девяностых тоже было так.

Александр Горбачев

Если ты не хочешь быть субъектом, тебя сделают объектом. Это хорошо видно, кстати, по тому, что говорят наши герои. Когда речь заходит о политической агентности, одни и те же люди говорят: да какая разница, за кого голосовать, там «наверху» уже все решили – и рассказывают, как их просили поддерживать Ельцина, то есть буквально становиться политическими акторами. Но никакой своей агентности они не чувствуют.

И интересно, что это происходит именно со «Спартаком», история которого уж точно неотделима от политики. В первой половине нашей книги очень активную роль играет Николай Старостин, и неотъемлемая часть его идентичности и идентичности созданного им клуба – это идея спартаковской демократичности, нравственности, а также конкретный опыт репрессий, пережитый братьями Старостиными. Многие наши спикеры говорят о том, что в советское время боление за «Спартак» осознавалось как некое фрондерство. Но что конкретно это означало? Тут ведь тоже есть какой-то парадокс: ну вот команда, которую поддерживают советские профсоюзы, московская партийная организация, в чем ее фрондерство?

Сергей Бондаренко

Роберт Эдельман в своей книге «Московский „Спартак“. История народной команды в стране рабочих» называет это «другим способом быть советским». Ты должен каким-то образом внутренне выразить свою инаковость, и «Спартак» дает тебе способ это сделать. И важно, что он дает тебе это сделать именно внутри системы, оставаясь полностью ей лояльным. У «Спартака» было большое партийное влияние, Николай Старостин легко открывал двери начальственных кабинетов, был хорошо знаком с теми, кто в них сидел, и вел с ними дела.

В истории с его арестом (и вообще с делом братьев Старостиных) важна та же двойственность. Эта власть их посадила, но затем власть – то ли та же, то ли другая – их реабилитировала и вернула им «Спартак». Старостин – и жертва системы, и ее бенефициар. Всегда можно сказать, что система «исправила свои ошибки» и не наследует предыдущей. Двусмысленность сохраняется, это и интересно.

Иван Калашников

Важно, что он не только жертва, но еще и человек, который научился выживать в очень большом количестве предложенных ему обстоятельств. Сложно измерить, насколько Старостина уважали в тех или иных структурах, но он совершенно точно знал, как с ними взаимодействовать. Особенно поначалу, когда он в тридцатых, по сути, занимался бизнесом в стране, строящей социализм. И потом, в лагерях, и потом, когда «Спартак» находился в некой оппозиции командам, принадлежавшим силовым структурам, – Старостин научился лавировать, и его действительно можно рассмотреть одновременно как человека, идущего против системы, и как человека, эту систему максимально хорошо знающего.

Александр Горбачев

Окей, «Спартак» давал другой способ быть советским – но что произошло, когда быть советским стало уже невозможно? Как «Спартак» соотносился с новой, российской идентичностью?

Иван Калашников

Я могу за себя сказать: для меня «Спартак» был синонимичен России, во всяком случае, если говорить про футбол. Это ведь был очень странный таймлайн. В 1990 году, когда я начал интересоваться футболом, на чемпионате мира играла сборная СССР. Через два года на Евро – сборная СНГ, которая возникает в последний момент. Еще через два года на следующий ЧМ едет уже сборная России, но из-за «письма четырнадцати» это какая-то не такая Россия, другая Россия.

То есть с командой твоей страны все время происходит что-то немыслимое. Собственно, как и со страной. И на этом фоне есть «Спартак», который играет в красивый футбол, трижды выходит в полуфинал еврокубков. Причем там во многом те же самые игроки, что и в сборной. Я не могу себя назвать болельщиком «Спартака» в те годы, но в Европе я ему сочувствовал всегда – именно потому что мне это казалось лучшей репрезентацией моей страны в футболе.

Александр Горбачев

Я это очень понимаю и думаю, что тоже болел за «Спартак» в Европе. Это тоже важная для меня была мысль, когда придумывался нарратив всего проекта: «Спартак» в этих своих европейских успехах как бы наглядно воплощал мечту о том, что Россия сможет стать частью Европы, будет с ней на равных, ворвется в это сообщество и всех там покорит.

Не получилось, не фартануло, а почему? И тут мы упираемся в еще один лейтмотив – это, конечно, теория заговора. То есть «мы» (мы – Россия, мы – «Спартак») не смогли не потому, что сами недоработали, а потому что с нами играли нечестно. Нас обманывали, нас засуживали, втирались к нам в доверие, а в то же время против нас плели заговоры. Эта мысль станет чрезвычайно важной для российской внутренней и внешней политики уже в XXI веке, в известной степени из нее следует то, что происходит сейчас. Но в футболе она была уже тогда. И то, что мы до сих пор помним вот эти совершенно произвольные имена: Короаду, Мументалер, кто там еще был, Крондл, который сборную судил, – ну это ведь показательно, да?

Сергей Бондаренко

Абсолютно. Для меня это главное, что пришлось подвергнуть ревизии в процессе работы над сериалом и книгой. Я иногда говорю, что ментально так и остался в 1993 году. Все теории заговора и все эти судейские скандалы я долго воспринимал тем же своим детским сознанием, вообще не подвергал никакому сомнению. Конечно, нас засуживали, и это было ужасно несправедливо. Первые сомнения стали закрадываться, когда я пересмотрел матч «Антверпен» – «Спартак». Это, конечно, страшное святотатство, но я готов заявить, что Короаду отсудил матч не так уж плохо. Ничего там такого особо страшного и не было. Да, удалил не того человека – Онопко вместо Иванова, сам не видел эпизод, доверился помощнику. Но все решило не удаление, а пенальти, который он поставил по делу, никто не спорит, что само нарушение в штрафной было.

Я стал вспоминать и понял, что вообще-то эту волну – «нас не любят» – разгонял далеко не только Романцев, но и игроки, и комментаторы, и журналисты. И это очень четкое ощущение обиды, недолюбленности показательно. Есть какой-то мир, куда нас не берут. Уже в двухтысячных Владимир Быстров, тоже потом поигравший в «Спартаке», сформулировал это в виде мема, сказав после матча молодежной сборной: «Судья – скандинав». Заменим словом «скандинав» другое слово из такого же количества слогов. И смысл все поняли: судья – «не наш», мы тут чужие. Ну, это прямо проклятие какое-то, как сказал по другому поводу Александр Хаджи.

Александр Горбачев

Может быть, тут есть какой-то сквозной метафорический сюжет российской истории – во всяком случае, с культурой было что-то похожее, как мне кажется. В 1990-х была идея, что мы от «них» отстаем, но вот сейчас будем догонять, будем очень стараться. В 2000-х была идея, что мы сейчас будем на равных – в спорте это как раз проявлялось в том, что российские клубы начали выигрывать еврокубки, в сборную пришли иностранные тренеры, один из них дошел с ней до полуфинала чемпионата Европы. В десятых в конечном итоге победила идея, что «они» нас никогда не примут и не поймут. Но откуда все-таки растут корни этой идеи? Почему все время виноват кто-то другой?

Иван Калашников

Я убежден, что это связано с закрытостью системы. То есть конфликт возникает, когда из этой системы во внешний мир выходит что-то, что ее хорошо представляет. Например, команда «Спартак». Она классно играет, в ней собраны лучшие игроки, и она по необъяснимым причинам проигрывает команде, которой не должна проигрывать. И начинаются попытки понять: а как так может быть? Поскольку система закрытая, в ней нет понимания, что точно так же происходит и с другими европейскими командами, они тоже проигрывают, будучи явными фаворитами. «Спартак» просто себя не видит в этом ряду, он видит себя изолированно. И когда 11 идеальных футболистов, обыгрывающих кого угодно в СССР или России, наталкиваются на препятствие там, где его не должно быть, это хочется объяснить заговором.

Я уверен, что сейчас, когда российский спорт снова закрылся, можно ждать того же самого. И если кто-то поедет на Олимпиаду, тоже будут разговоры, что им чего-то не дали, кого-то плохо покормили в столовой, где-то не вовремя секундомер включили. А если бы завтра российские клубы вернули в еврокубки и там «Зенит» проиграл условному «Антверпену», это бы тоже объяснили заговором. Потому что «Зенит» не может проигрывать, он существует в системе, где он лучший, и точка.

Александр Горбачев

Кстати, тут любопытно подметить специфику, так сказать, субъектной структуры. Во всех этих разговорах и заявлениях «Спартак» не существует как часть европейского футбола. Всегда есть это разделение на «мы» и «они», хотя вообще-то советские клубы играли в еврокубках почти с момента их появления, то есть в этом смысле с распадом СССР ничего особо и не изменилось. А все равно – мы туда в гости ходим, мы чужаки.

Сергей Бондаренко

Для того чтобы ошибка стала заговором, в ней должен быть умысел. То есть судья не просто судил плохо, а делал это сознательно. Что-то за всем этим обязательно стоит – ну, сами понимаете. Мне в этом видится нечто очень советское, для меня здесь есть прямой мостик к государственному террору, для которого очень важно, что ничто и никогда не происходит случайно. Ошибки, случайности, аварии – это всегда «вредительство».

Александр Горбачев

Наверное, здесь самое место для того, чтобы признаться в собственных недостатках – как минимум в одном, который, мне кажется, заслуживает осмысления. Нельзя не заметить, что наша история – и в фильме, и в книге – получилась почти тотально маскулинной. Среди действующих лиц – одна-единственная женщина (в сериале их было две). Среди героинь – тоже, к тому же ее сразу убивают.

И тут, конечно, можно сказать, что «Один за всех» – это еще и портрет российского мужчины в эпоху кризиса и распада (или, если честно, в любую эпоху). Он постоянно в напряжении, у него комплекс бога, он не показывает эмоций, не признаётся в слабостях, оставляет фрустрации непроработанными или топит их в алкоголе – ну и плюс все понятные стереотипы про то, что такое «настоящий мужик», которые и в современном футболе ой как распространены. Все это будет правдой, но не оправданием. Потому что – ну, конечно, были женщины, которые болели за «Спартак». И были женщины, которые были рядом со «Спартаком». И можно было поговорить с ними и узнать их точку зрения на эту историю. Мы этого не сделали, и ни одна причина не может быть признана полностью удовлетворительной.

Вообще, было бы интересно прочитать что-то вроде книжки «Женская история „Битлз“», недавно вышедшей по-русски, только про футбол. Хочется верить, что такие еще будут, и на материале «Спартака» в том числе.

Сергей Бондаренко

Я очень люблю этот скетч с Валерией Николаевной Бесковой, который у нас есть в первой главе: «Костя, я-то хоть жена Бескова. А ты кто?»

Если воспроизводить его полностью, он более сложный – Бесков говорит что-то вроде: «Мне бы хоть денек пожить, как ты живешь, Лерочка – 40 лет при коммунизме». То есть, да, конечно, жена определяет себя через мужа, но одновременно они оба осознают зыбкость его положения в этом мире. Со всех работ его гонят, ему повсюду приходится работать «Бесковым». И он как будто с некоторой завистью поглядывает на собственную жену, у которой дома «коммунизм» (в лучшем, утопическом смысле этого слова). А жена его между тем – актриса Московского театра имени Ермоловой. Но – и тут тоже нужно все договаривать до конца – в какой-то момент оставившая сцену ради «дома и семьи».

Но в целом я согласен с тем, что, к сожалению, очень важная часть этой истории остается за границей повествования. Про жену Виктора Онопко мы знаем только, что она уговорила его поехать в Москву, а затем «несколько месяцев спала с ним валетом на базе в Тарасовке». Что она делала в оставшееся время? Женщины-болельщицы также за кадром. Я хотел бы знать и понимать гораздо больше. И я точно понимаю, что пока этого не понимаю.

Иван Калашников

При этом многие из наших героев довольно неплохо отрефлексировали, что происходило с ними 20–30 лет назад. Они помнят свои эмоции в моменте, готовы их обсуждать и даже заново пережить, готовы понять что-то о Романцеве, прочитав его автобиографию, – потому что не могли сделать этого, пока воспринимали его исключительно как тренера. Но в то же время ничего не говорят о роли женщин в этой мужской футбольной вселенной, хотя, безусловно, советовались с ними, подчинялись им, играли для них – короче, принимали решения, которые точно важны для этой большой спартаковской истории. Вот Юран – едва ли не единственный, кто прямо говорит, что в начале 1996 года уезжал в «Миллуолл» из «Спартака» в первую очередь из-за любви, а не из-за недоплаченных премиальных или неподнятой зарплаты, – и то делает это как-то стесняясь. Мне кажется, что таких непроговоренных моментов должно быть много.

Александр Горбачев

Наверное, некоторые читатели будут шокированы, прочитав об этом в послесловии, но в романцевские времена в чемпионате России я однозначно болел против «Спартака». Мне хотелось, чтобы эта гегемония прекратилась, и я радовался, когда «Спартак» кто-нибудь щелкал по носу. В золотом матче 1996 года я однозначно болел за «Аланию».

И вот я стал думать: а почему, вообще говоря? Конечно, есть понятное объяснение, что когда «Спартак» все время выигрывал – это попросту было скучно, а когда появляется андердог – это повеселее. Но для меня сегодняшнего этого объяснения недостаточно. Я поразмыслил и сформулировал такую гипотезу. Я был мальчиком, который очень интересовался политикой и очень болел за либеральный проект новой России. И возможно, мое неприятие «Спартака» было связано именно с тем, что он опознавался как наследие старого режима. Ну то есть как это так – настали другие времена, а команда, которая в советское время выигрывала, теперь опять выигрывает. Думаю, что как-то подспудно я этому сопротивлялся, воспринимал «Спартак» как такого красного директора в спорте.