Текст книги "Прозрение. Спроси себя"

Автор книги: Семен Клебанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Когда Федор зашел в комнату заведующего домом инвалидов, то увидел незнакомого человека. Настороженно сказал:

– Просили прийти… Крапивка Федор Назарович.

– Здравствуйте, – приподнялся незнакомец и, протянув руку с сильными, просто-таки железными пальцами, представился: – Следователь по особо важным делам Вячеслав Александрович Ледогоров, из Москвы. – И показал красную книжечку с надписью: «Прокуратура СССР». – Как себя чувствуете после операции?

– Нормально. Хожу без поводыря… – И торопливо, грубо спросил: – По какому делу я понадобился?

– Поговорим… Садитесь. – Вячеслав Александрович вынул из портфеля папку и, раскладывая бумаги, предупредил: – Разговор должен остаться между нами. Очень прошу это запомнить.

– Я, товарищ следователь, заявлений не писал, – буркнул Крапивка.

– И об этом поговорим. Вы не торопитесь. Запомнили, что я вам сказал?

– Запомнил.

– Я знаю, что вы ничего не писали.

– Кто ж донес?

– Почему донес?

– Ну, сболтнул я, было такое… Чего же вы дело заводите?

– В данном случае, Федор Назарович, вы нам нужны как свидетель.

– А обвинитель кто?

– Пока никто. Если будут установлены факты, появится и обвинитель.

– Значит, я просто свидетель? – настойчиво уточнил Крапивка.

– Да. Я должен познакомить вас со статьей Уголовного кодекса. Ваш гражданский долг и обязанность – правдиво рассказать все, что вам известно по разбираемому делу. Предупреждаю, за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний вы несете ответственность по статьям Уголовного кодекса. Поняли?

– Понял. – Крапивка несколько секунд размышлял: – Небось сам Ярцев сообщил?

– Он говорил вам что-нибудь?

– Приходил в палату. Говорил – сообщу в прокуратуру. Там, мол, разберутся.

– О чем он хотел сообщить в прокуратуру?

– Как о чем? Дескать, он Проклов, а не Ярцев.

– Может, он хотел сообщить о чем-либо другом?

– Не знаю…

– В разговоре с вами он признавал себя виновным?

– Нет!

– А какие у вас основания считать, что Иван Проклов – это не кто иной, как профессор Ярцев?

– Я узнал его…

– Это еще не доказательство. Так ведь и я могу заявить, что вы Иван Проклов.

– Дак я увидел его и сразу узнал! Понимаете, узнал! Этого мало?

– Для обвинения нужны факты.

– Да, попал я в переплет…

– Когда вы потеряли зрение? Сколько лет прошло с тех пор?

– Двадцать один год и шестьдесят семь дней.

– Всегда так точно запоминаете?

– На шестьдесят седьмой день после операции я узнал его… Проклова…

– После того как сняли повязку, вы видели в больнице других людей? Или первым увидели его?

– Да какая разница? Ежели я не ошибаюсь? А я не ошибаюсь!

Ледогоров приподнял голову и уловил недоброе выражение в глазах Крапивки.

– Как вы можете доказать, что Ярцев и Проклов – одно лицо? Кроме следов памяти, у вас есть конкретные убедительные факты?

Крапивка напряженно думал. У виска на бледной коже вздрагивала пульсирующая синяя жилка.

Ледогоров что-то записывал, затем, отложив ручку, спросил:

– Припомнили?

– Я могу рассказать, как все случилось. Ну, убийство это… И тогда, может, вы поверите…

– Слушаю.

Ледогоров уловил, что рассказ Крапивки лишен подробностей. Он охватывал событие в целом. Восприятие зафиксировало скорее итог происшедшего. Возможно, в ранние годы его память удерживала мелкие детали, но время выветрило их. Или сработала психологическая защита, своеобразный охранительный барьер.

Будучи опытным следователем, Ледогоров не упускал из виду эту особенность в показаниях Крапивки.

– Вы не помните, кто хоронил ваших родителей?

Вопрос озадачил Федора. В памяти остались только звуки чьих-то рыданий и негромкая молитва священника. Да еще два гроба.

Он сказал об этом.

– Как вы жили после гибели родителей? Кто вас приютил?

– Дядя. Захар Крапивка. Он с отцом не ладил. Жил отдельно, в деревне Черенки. Туда меня и отправили. – Федор провел ладонью по столу. – Вспомнил. Захар Артемыч был на похоронах. Он и увез меня к себе. А мельницу вскоре забрали. Отца посчитали кулаком.

– Дядя жив?

– Нет. Их деревню немец сжег.

– Никого из односельчан вы не встречали?

– Не довелось. Жил в детском доме. Потом поступил в ФЗУ. А оттуда попал на спичечную фабрику, дежурным электриком. Там и призвали на фронт. Когда ослеп – не до розысков было.

– Вы встречались с Иваном Прокловым? До дня убийства?

– На пароме.

– Как это произошло?

– У нас Метелица занедужила.

– Кто?

– Лошадь. Метелицей звали. Отец за ветеринаром меня послал. А тот в Михайловке жил. Если в обход идти – далече, километров девять с гаком, а напрямки – на пароме, через речку, и трех не насчитаешь. Пошел на паром. Вот там и встретил его… На причале это было. Паром еще с того берега не отчалил. Стали ждать. Какой-то парень сидел на бревне. Чуть поодаль бабы с кошелками и мешками стояли. На базар собрались. Потом слышу: «А ты, хлопчик, куда топаешь? Садись, вдвоем веселей…» Я подошел, ну, рассказал про Метелицу. Так, мол, случилось. А он мне: «Счастливый ты, хлопчик. Коня имеешь!.. Вот бы и мне стригунка заиметь. Страсть как хочется… Только думка не сбывается. Знать, не судьба». Гляжу на него, глаза в тоске, вот-вот слезой зальются. Даже жаль его стало. Он помолчал, а после вдруг сказал: «Был у меня пес. Кормить нечем, стал дичать. Сами голодуем. В лес ушел, не вернулся.. Видать, волки задрали…» Долго тогда ждали парома. Все говорили. О разном… Потом паромщик, старенький, рука у него слабая, попросил парня колесо повертеть, ну, которое на тросе. Вода большая, течение шибкое. Парень помог, старался. А когда сходили, паромщик говорит: «Спасибо, Ванька. Не объявился отец-то, Проклов непутевый?»

– Фамилию паромщика не припомните?

– Нет. Федором его звали, как меня. А фамилии не помню. Да он помер небось.

– А еще Проклова встречали?

Крапивка рассказал историю с воздушным змеем, застрявшим на сосне.

Ледогоров вынул из портфеля карту, разложил аккуратно и разгладил.

– Это карта района, где вы жили. Вот Михайловка.

– Мы на отшибе… Десять верст в сторону. Хутор Камыши.

Вячеслав Александрович склонился над картой.

– Зря ищете, – заметил Крапивка. – Это ж не военная карта. Там другое дело.

– Не военная, но здесь все помечено.

– Как же вы догадались именно эту карту захватить? Ведь разговор про Михайловку только сейчас пошел.

– Здесь нет чудес, Федор Назарович. В больнице есть история вашей болезни. Там и ваше место рождения указано. Район мне неизвестный, решил познакомиться… – И, ткнув пальцем в карту, сказал: – Хутор Камыши. Вот он! Обозначен.

– Надо же… – скупо улыбнулся Крапивка, словно Вячеслав Александрович был иллюзионистом и показывал фокусы.

– В родных местах давно были?

– Как уехал к дяде – больше не бывал. А что, хотите наведаться? – сообразил Федор.

– Может случиться.

Крапивка подумал, что следователь предложит поехать вместе с ним, но сразу насторожился, решил: откажусь, своих забот по горло.

Ледогоров сложил карту, сунул в портфель. Тихо щелкнул замочек, блеснувший хромированной гладью. По всему было видно – разговор окончен.

Уходя, Ледогоров сказал:

– Завтра продолжим. Отдыхайте.

Крапивка молчаливо кивнул.

Когда исчез звук шагов следователя, он откинулся на спинку стула и, жестко сомкнув губы, остался наедине со своими думами. Теперь он был свободен от гнетущего потока вопросов. Они вызывали тупую долгую боль. Каждый новый вопрос мешал ей утихнуть.

Может, потому и не удалось рассказать следователю про очень странный сон, который приснился ему дважды и врезался в память. Неожиданное видение околдовало его робкой надеждой на удачу – он поймает Ваньку Проклова.

Ему снилось, что в дождливый осенний день он плутал по улицам города и никак не мог найти дорогу к дому. Забрел на глухую окраину. Рядом лес – густой, мокрый. Вокруг пусто. И вдруг из леса появилась машина. Никуда не сворачивая, подъехала к Крапивке. Шофер опустил стекло и, не высовывая головы, спросил: «Далеко ехать?» Лицо шофера перевязано, кепка нависает на лоб. «Знаю этот дом, у меня там приятель живет, – сообщил шофер. – Трешку дашь – поеду».

Крапивка согласился, сел на заднее сиденье.

Машина шла быстро, Крапивка оглядывался по сторонам и, наконец успокоившись, поинтересовался фамилией приятеля. «Зовут Федором, а фамилию не знаю…» – «Кто ж такой? – сказал Крапивка. – И я Федор». Шофер не обернулся, пробурчал: «Федот, да не тот».

Машина свернула на широкую улицу. И тут же раздался резкий свисток милиционера. Старшина попросил права: «Нарушаете правила, товарищ Проклов. Здесь поворота нет. Видите знак?» Шофер вышел из машины. Крапивка застыл… «И путевка у вас не по форме. Как же так, товарищ Проклов?»

Крапивка мигом выскочил из машины и, заикаясь, сказал старшине: «Я знаю этого человека…» Но он строго оборвал его: «Без вас разберемся, гражданин!»

Шофер рванулся в машину и с ходу набрал скорость.

«Он бандит, убийца! – кричал Крапивка. – А вы упустили!»

Старшина удивленно глянул на Крапивку и сказал: «Никуда он не денется… У меня документы. Поймаем!»

Крапивка побежал вдогонку, истошно крича: «Задержите его! Задержите!..»

Ледогоров проснулся рано, но чувствовал себя бодро.

Он облачился в синий спортивный костюм и, перекинув полотенце через плечо, вышел из гостиницы.

Отсюда к реке сбегала лестница с тремя маршами.

Берег был пустынный, только вдали у причала каменели у своих удочек рыбаки.

Вячеслав Александрович, энергично прошагав все восемьдесят семь ступенек, ступил на скрипучий светло-желтый песок.

«Повезло, – подумал он. – Благодать».

Широкая река спокойно несла свои воды, солнце старалось, серебрило ее бегущую чешую.

Лежа на песке, Вячеслав Александрович обдумывал вчерашнюю беседу с Крапивкой.

Десятки дел, расследованных им, требовали установления истины. И конечный итог виделся ему в образе медали, у которой две стороны: правда – истина и правда – справедливость.

Еще в университете он понял, что истину всегда можно восстановить. Это вопрос времени, старания и сообразительности.

А вот со справедливостью дело сложней. Тут порой действует фактор необратимости. Когда он выявляется в судебной практике, все дело становится похожим на оборванную фразу с неожиданным многоточием.

Случай с профессором Ярцевым – наглядное подтверждение.

Истина – правда будет доказана, а истина – справедливость, отмеченная в приговоре, уже никогда не осуществится.

Вячеслав Александрович пытался понять душевное состояние Крапивки.

В момент опознания Проклова он пережил потрясение. Затем началась внутренняя борьба, которая продолжается до сих пор. То слышны раздраженные заявления: «Я милицию не беспокоил… Не писал в прокуратуру», то сам собою, без понуканий звучит рассказ о бегстве Проклова с места преступления.

Ледогоров думал о том, что жизнь сплела горе и радость Крапивки в один узел. Какой же силой надо обладать, чтобы не поддаться искушению мести, давно ждущей своего часа!

«Неужели ему станет легче жить, если Ярцев будет осужден? – думал Ледогоров. – Неужели еще одно горе позволит Федору Крапивке спокойно спать?»

На большой скорости промчались моторные лодки, разорвав утреннюю тишину.

С Крапивкой он встретился после обеда в его маленькой комнате.

– Я все думаю про наш разговор, – сказал Крапивка. – Разное у нас положение. Вы поймите: вам проще. Вы все время задаете вопросы, дорогой товарищ. В жизни это всегда выгодней. А я все время отвечаю. Я сейчас живу как на перекрестке… Все сызнова начинать надо. И дом, и работу. Думаете, легко? Я к тому толкую, что я, конечно, пострадавший, но совесть-то должен иметь. Не понравилось вам, что у меня точный счет – двадцать один год и шестьдесят семь дней…

Вячеслав Александрович хотел ответить, но сдержался, не стал перебивать.

– Вот я, к примеру, полжизни под горем ходил. Да разве ходил? Ползал стоя, как все слепые. И еще я так думаю: иногда вопросом можно человека сшибить. Я знаю, дело ваше служебное, казенное. Но понимать должны? Верить должны?

– Насчет моей позиции вы, думается, не очень удачно выразились, – сказал Ледогоров. – И про вопросы тоже. Мое служебное положение обязывает докапываться до истины. Сами понимаете, главное средство добыть ее – проникнуть в суть дела. И без вопросов не обойтись. Иногда из сотни вопросов возникает один ответ, самый важный. Он-то и приближает к истине.

– Интересно говорите, – заметил Крапивка. – Только я не про службу вел речь. Про свое положение. Жить-то мне как? Свою память глушить? Она наотрез не отступается от того, что знает!

– Запоминаешь ведь не только то, что любишь, к чему привязан. Чаще наоборот. Вот и у вас такое. Но на минутку поменяйтесь с Ярцевым, и вы, если доверитесь только памяти, сразу почувствуете свою беззащитность.

Лицо Крапивки застыло в недоумении. Он снял очки и долго протирал стекла мятым платком.

Ледогоров вынул из папки протокол допроса Крапивки и сказал:

– Прочтите, пожалуйста, и подпишите.

Крапивка подтянул к себе листы бумаги и, не глядя на них, постукивал пальцами по столу. Было видно, что он чем-то озадачен.

– Прочтите, – напомнил Вячеслав Александрович.

Коротко вздохнув, он надел очки и стал читать.

– Подписывать не буду.

– Что-нибудь искажено? Записано не так, как вы говорили?

– Претензий не имею. Ну, в смысле записи…

– Тогда в чем же дело?

– Во мне! – Крапивка вдруг поднялся. – Я смерти его не хочу!.. – И твердо повторил: – Не хочу!

– По истечении пятнадцати лет смертный приговор не может быть применен к осужденному, – сказал Ледогоров.

– Не в том дело! Как я жить-то смогу? Как?!

– Может быть, вы усомнились в своих показаниях? Не убеждены, что он Проклов? Произошла ошибка?

– Не было ошибки! – воскликнул Крапивка.

Ледогоров заметил, как у Крапивки лоб покрылся испариной.

– Может, вам лучше прилечь?

– Не время…

Крапивка достал из шкафчика старенький чемоданчик, отщелкнул запор. Вынул папку, полистал какие-то бумаги, поглядел на облигации давних лет. И уж потом, взяв серенький конверт, захлопнул чемоданную крышку.

Движения его были медленные, лицо дергалось. По всему было видно, что он, охваченный сомнением, никак не может отважиться на какой-то шаг, имеющий для него важное значение.

Наконец Крапивка открыл конверт и положил на стол фотографию с пожелтевшими краями.

– Вот, смотрите, – вздохнул он и зачем-то смял конверт в серенький комок.

Ледогоров внимательно глядел на снимок. Он увидел немолодую женщину в платочке, низко покрывавшем голову, а рядом удивительно похожего на нее парня.

Ледогоров оторвал пристальный взгляд от фотографии:

– Кто это?

– Это… – Крапивка запнулся и, стиснув комочек конверта, тихо произнес: – Ванька Проклов.

– Откуда фотография? Как она попала к вам? Вы уверены, что это он?

– А вы прочтите… Там написано.

Ледогоров перевернул снимок и увидел блеклые строчки:

«Федя. Это Проклов Ванька. Получено от суда. Не забывай. Дядя Захар».

– Почему вы раньше не показали фотографию? – спросил следователь, все еще вглядываясь в лицо парня.

– Зачем?

– Это вещественное доказательство. Мы об этом говорили с вами, Федор Назарович.

– У вас свой расклад. А у меня свой.

– Расскажите, как попала к вам фотография.

– Ну, значит, поначалу я жил у дяди Захара, а после в детском доме. Пришел туда с котомкой, теперь и не припомню, чего там лежало. Только знаю, пакетик был, в газету завернут. Там справка из суда и фото. Дядя мне наказывал, чтоб берег. Вот и сохранилось… Бывало, нет-нет да и открою пакетик, взгляну на Проклова… Потом война. Ослеп. Так и лежал пакетик нетронутый… Двадцать один год был Проклов в темноте. А лицо его я всегда помнил. Остальное вы знаете.

– И все-таки – почему отказываетесь подписать свои показания?

– Не могу… Поистине не могу. Вы вспомните, как я слепой топтался на тротуаре, а меня дочь Дмитрия Николаевича подобрала, привела в больницу. И вот теперь я зрячий. Кто он мне? Что я ему? Он смог, а я? Я – кто? От слов своих не отказываюсь. Но подписи моей на вашей бумаге не будет.

Слушая Крапивку, Вячеслав Александрович чувствовал, что и сам волнуется. На его глазах одолевалось, казалось, неодолимое горе.

И он не стал говорить Крапивке, что меру наказания будет определять суд.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Едва дождавшись конца совещания, которое вел начальник отдела, Елена Сергеевна подошла к нему и без предварительных объяснений попросила предоставить отпуск на пять дней.

Начальник, прочитав заявление, тут же написал:

«Разрешить. В счет очередного отпуска».

И уж потом, глянув на Елену Сергеевну, поинтересовался:

– Что-нибудь случилось?

– Нет, – как можно спокойней ответила она. – Домашние обстоятельства.

Если бы Елена Сергеевна вела дневник, то историю своей поездки к Хромову, несомненно, начала бы с заявления. Именно с этого момента все ее догадки, предположения слились воедино. Надо было действовать.

Ясность могла внести только встреча с Дмитрием Николаевичем. У Елены Сергеевны не было уверенности, что ее приезд позволит узнать причину скоропалительного отпуска мужа и вряд ли объяснит отказ Останина от Железноводска, где он ежегодно лечит желудок. Однако что-то серьезное примирило Андрея с излюбленным местом Дмитрия Николаевича. И это тоже было многозначительной подробностью неожиданных событий.

О своем приезде Елена Сергеевна решила не сообщать. Она боялась, что телеграмма вызовет у Дмитрия Николаевича раздражение и он найдет вескую причину, чтобы ей не ехать. И тогда путь будет отрезан. А так? Ну, соскучилась. Потому и приехала. Господи, не на край же света…

Марине она сказала, что едет к отцу посоветоваться по поводу новой работы, которую ей предлагают.

Сидя в пустом купе и уставясь на желтый кувшинчик с ромашками, она клеймила себя за то, что способна мелко лгать, придумывать оправдания своим поступкам, скрывать глубокое волнение. Но что же делать? Что делать?

В купе вошли трое парней, поздоровались. Старший, со значком «Мастер спорта», сказал:

– Насколько я понимаю, у вас верхнее место. Костя, – он обратился к блондину, – если дама не будет возражать, ты любезно уступишь свое нижнее. Курить, мальчики, будете в тамбуре. Надеюсь, все ясно.

– Да, да, – ничего не понимая, сказала Елена Сергеевна.

Утром паровоз подтащил состав к маленькой, мокрой от дождя станции. Елена Сергеевна сошла, оглянулась вокруг. У багажного сарая стояла подвода с понурой лошаденкой. За минуту стоянки из почтового вагона быстро передали несколько посылок и пачки газет.

Паровоз шумно запыхтел. Лошаденка проводила состав старчески-мудрым взглядом, потом, словно поняв разговор Елены Сергеевны с возницей, закивала башкой, как бы одобряя просьбу приезжей – довезти ее к бакенщику Хромову.

Поначалу возница бубнил, что не может делать этакий крюк, а когда узнал, что она жена Ярцева, то весь просветлел.

– Ведь я при исполнении… – объяснил он. – И обязан почту по часам доставить. Потому и отказывался! А так – дело другое. Поехали.

То ли возница был молчун, то ли не хотел докучать жене профессора, но за долгую дорогу сообщил лишь одну новость:

– На прошлой неделе дочка с женихом к Хромову пожаловали… Свадьба была.

Постепенно солнце набирало силу, размывало синеву неба, ровным светом заливало окрестности.

Елена Сергеевна нетерпеливо смотрела на молодой лес, мелькавший белизной березовых стволов, на узкую мокрую дорогу, тянувшуюся вдоль опушки, на полегшее клеверное поле.

К дому Хромова дорога не доходила.

Только тропка вела до самой калитки палисадника, где четыре ели с обвислыми лапами сторожили дом бакенщика.

Елена Сергеевна подошла к дому, толкнув, отворила калитку. Невидимый колокольчик известил о приходе гостя.

– Кто там? – отозвался Хромов из глубины дворика.

– Это я… Здравствуйте, Афанасий Мироныч, – откликнулась Елена Сергеевна.

– Не узнаю… – И, шагнув навстречу, радостно воскликнул: – Вот это новость! Здравствуйте, Елена Сергеевна! Как же вы пешком! В такую даль. Вот… И Дмитрий Николаевич ничего не сказал… Спит еще. Пойду разбужу.

– Не надо.

– Не надо? Ну, пусть отдыхает. В полночь только легли. Все на бережку разговор вели. Я вас молочком парным угощу. Небось отвыкли?

– Я корову только по телевизору вижу. Как вы себя чувствуете?

– Все у нас хорошо, – сказал Хромов. – И Дмитрий Николаевич вроде чуть отдохнул, посвежел. Это очень правильно, что вы приехали. Часто он про вас вспоминает, скучает.

– Останин тоже здесь?

– Как поднялся – в район двинул. С кем-то в Москве поговорить надо. Обещал за продуктами сходить. Он за Дмитрием Николаевичем как за дитем ухаживает. – В глазах Хромова светилась детская радость.

Елена Сергеевна хотела спуститься к реке, но слишком устала. Сил не было. Подошла к умывальнику, что висел возле кухоньки, ополоснула лицо тепловатой водой. Хромов подал полотенце с красными петухами, вышитое еще Глашей.

Как раз в это время на крылечко вышел Дмитрий Николаевич. Не заметив Елены Сергеевны, поздоровался с Хромовым.

– А у нас гость, Дмитрий Николаевич.

– Кто же?

– А вы поглядите.

Дмитрий Николаевич повернул голову и, будто испугавшись, вскрикнул:

– Лена!

Елена Сергеевна кинулась к нему.

– Как же ты догадалась приехать? Умница моя! – Он не выпускал ее рук. – А почему сердце стучит? Что-нибудь случилось? Что с Маринкой?

– Все в порядке… Лучше скажи, как ты?

Хромов принес кружки с молоком.

– Угощайтесь.

– Парное! – Елена Сергеевна, смакуя, выпила до конца. – Нектар!

– Ну, располагайтесь, а я буду завтрак готовить.

Елена Сергеевна очень старалась держаться непринужденно. Ей важно было подчеркнуть мотив своего приезда: соскучилась – и все. Но она видела на лице мужа тень подозрения, а может быть, и скрытого недовольства.

«Неужели я должна маскировать свою тревогу, должна притворяться? Неужели между самыми близкими людьми не может быть откровенности, естественности? – думала Елена Сергеевна. – Господи, у него совсем седые виски…»

С реки донесся гудок парохода, всколыхнул утреннюю сонную тишину.

– Ты прости, Митя… Я, наверное, глупо поступаю, что говорю об этом. Но меня мучает беспокойство. Я чего-то боюсь.

– Чего?

– Не знаю. Порой места себе не нахожу. Ты не сердись, я ничего не могу поделать. Это внутри меня. С того дня, как я вернулась из Ленинграда, меня преследует страх. – Щеки Елены Сергеевны стали бледнеть.

Дмитрий Николаевич понял, что ему следует осторожно реагировать на каждое ее слово, чтобы не выдать себя.

– О каком страхе ты говоришь? – почти весело спросил он.

– Не знаю, не знаю! Но вот… Хотя бы твой отпуск… Почему вдруг?

– Разве это причина для тревоги? Отдых – и только.

– Хорошо, могу согласиться. Продлевай отпуск хоть еще на три месяца! Ты много работаешь, устал. Новее-таки, почему такая внезапность?

Дмитрий Николаевич отошел к двери, словно уклоняясь от ответа. Но тут же почти непринужденно пояснил:

– Взял и поехал. О чем волноваться? Видишь, живой, все в порядке…

– Я сдавала вещи в чистку. Взяла твой серый костюм. Он почему-то висел на крючке за дверью, а не в шкафу. В пиджаке лежали железнодорожные билеты. Оказывается, ты ездил в Трехозерск!

Он опять неловко улыбнулся.

– Послали. Срочно. Я не мог отказаться.

– Понимаю, понимаю, – сказала она, но тут же спросила: – Но ведь всю жизнь ты оставлял мне записки! Почему же…

– Я знал, что успею съездить до твоего возвращения.

– На днях тебе звонил прокурор. Кажется, Жбаков Павел Иванович. Просил передать, что сам интересовался материалами по делу какого-то Проклова. Ничего обнадеживающего: архивы не сохранились.

«Я не оставлял ему номера телефона, – вспомнил Дмитрий Николаевич. – Откуда он у него? – И сразу укорил себя: – Это ведь прокуратура!»

Настойчивый взгляд жены мешал Дмитрию Николаевичу сосредоточиться.

– Может, встреча со Жбаковым связана с твоими служебными делами? – заметила Елена Сергеевна.

– Вот видишь, сама поняла…

– Была у нас тетя Дуня. Помогла убрать квартиру…

Дмитрий Николаевич вздрогнул и едва сдержал себя. Но улыбка уже не давалась ему, губы не слушались.

– Ты ведь знаешь, тетя Дуня всегда рассказывает больничные новости, – продолжала Елена Сергеевна. – Но в этот раз… Что-то несусветное… Как будто один из больных, прозрев, узнал в тебе убийцу его родителей! Что за бред?

Дмитрий Николаевич зачем-то взглянул на часы, тоненькая стрелка отщелкивала секунды, и он подумал – все. Сейчас – взрыв.

За всю жизнь, что Дмитрий Николаевич и Елена прожили вместе, они никогда так не смотрели друг на Друга.

– У нас не получается разговора, Митя. Ты говоришь неправду. Ты никогда не умел лгать, Митя.

– Успокойся, Лена! Тебе нужны силы… Отчаянные, неимоверные. Я не знаю, что ты скажешь потом. Я не связываю тебя никакими обязательствами. Ты вправе принимать любые решения. Слушай…

Когда вечерняя заря завладела небом, Дмитрий Николаевич все еще видел себя в ночи на груженной бревнами платформе. Потом, черный от угольной пыли, он откажется от своего имени, назовется Ярцевым. А вербовщик с далекой стройки обрадуется новичку и, послюнявив чернильный карандаш, впишет Ярцева в школьную тетрадку, где на синей обложке с масляными пятнами было напечатано: «Ученье – свет, а неученье – тьма».

– Не надо больше, Митя, не надо, – дрожа от озноба, сказала Елена Сергеевна. – Я не могу…

Во дворике, у летней кухни, Останин раскладывал покупки, которые привез из райцентра в большой корзине.

– Боже, какой нежданный гость… Здравствуй, Леночка.

– Здравствуй. Ты давно приехал?

– Только-только. Ночевал в районе. Митя дома?

– Да.

– Он сказал тебе что-нибудь?

– Сказал.

– Что он сказал?

– Все.

– Это много. Я бы не стал тебе рассказывать.

– Почему?

– Сердце часто не выдерживает. Боюсь, как бы вы не открыли фамильный лазарет. Будь моя воля, я бы увез его не сюда, а в Антарктиду. Пусть бы общался с пингвинами. Я слышал, у онкологов есть неписаный закон: диагноз сообщают самому здоровому из ближайших родственников. И это правильно, Лена.

– Меня ты исключаешь?

– Имел такое намерение. Я бы пощадил тебя, Лена. Во всяком случае, подождал бы критической точки.

– Скажи, Андрей, почему ты сам остался наедине с его горем? Митя рассказал мне. По какому праву? Ты не из самых здоровых людей и в родстве не состоишь.

– Леночка, друг ты мой любимый. После сорока лет у человека все меньше друзей и все больше болезней. Мы стареем, а сердце исподволь ведет отбор среди друзей, товарищей, приятелей, сослуживцев, знакомых, коллег, соседей… Разные есть человеки. Одни – не поймешь кто. Другие, они самые страшные, – те, у которых осторожность – родная сестра трусости. Тут кончается совесть. Поверь, хочется всегда оставаться человеком. Не прибыльное это дело, но очень приятное. Всегда.

– Значат, я должна ждать развязки этой страшной истории?

– Твой подвиг – в другом.

– Уехать к пингвинам?

– Постарайся жить так, чтобы у Марины ни разу не возник вопрос: «Мама! Что с тобой происходит?»

– А вдруг я не смогу…

– Тогда в лазарете может появиться третья койка…

После завтрака Дмитрий Николаевич предложил:

– Пошли на речку.

– С удовольствием, – сказал Останин. – На меня купанье почему-то действует лучше, чем строгий выговор.

На отмели под водой пестрели осколки ракушек. Течение покачивало донные травы – медленно, как во сне.

Елена Сергеевна лежала на теплом песке, закрыв глаза. На какой-то миг она перестала ощущать себя и вдруг увидела сквозь закрытые веки черное облако, застывшее в небе прямо над ней. Это было так реально, что она вздрогнула. Облако с розоватым подбоем клубилось, набухая чудовищной грозовой силой, казалось – вот-вот ударит огненная стрела молнии.

Она встала, стряхнув песок с нетронутого загаром тела, и медленно, все еще продолжая испытывать этот ужас, вошла в прозрачную воду.

Через час все трое вернулись домой. Хромов, разумеется, ни о чем не подозревал, но его приметливый взгляд улавливал беспокойство гостей. Во время обеда Хромов с опаской поглядывал на тарелки и был доволен, что окрошка пришлась всем по вкусу, а Останин даже попросил добавки. А вот со вторым Хромов оплошал: котлеты пригорели. Отойдя к погребку, он скоблил с них обгоревшую корку, котлеты крошились, и он решил их не подавать, а нажарил большую сковороду картошки с мелкими кубиками сала. Всем понравилось. Тогда Хромов признался в своей неудаче и сообщил, что завтра рыбаки грозились поймать карасей и обещали по пять штук на душу.

– Хорошо бы, – вздохнул Останин. – Лично я встречался с карасем на картинке в учебнике зоологии. Еще у Чехова про карася можно прочитать.

– Классики в них толк знали, – сказал вдруг Дмитрий Николаевич и, что-то вспомнив, окликнул Афанасия Мироновича: – Можно раздобыть гармонь? Или баян?

– Ты же не умеешь играть, – удивилась Елена Сергеевна.

– На старости лет выучусь.

– Что затеял? – спросил Останин.

Дмитрий Николаевич вытянул руки, раздвинутые пальцы слегка дрожали. Потом он с хрустом сомкнул их в кулак.

– Как думаете, Афанасий Мироныч, достанем?

– В сельпо есть гармони. Видел.

– Значит, купим.

– Я у своих поинтересуюсь. Вам ведь на время? Может, у кого одолжим.

Хромов отошел к летней кухоньке, где под навесом закипал самовар – подарок Ярцева.

– Пока суд да дело, могут застыть подушечки пальцев. И тогда мои руки смогут держать только сапожный молоток. Мне нужен тренаж, – волнуясь, говорил Дмитрий Николаевич. – Пятьсот, тысяча нажимов на клавиши ежедневно. Любые вариации. Быстрые, плавные. И тогда руки не предадут меня.

– Митя, – прервала его Елена. – Не надо так…

– А еще можно сети вязать. Давай, Андрей, в четыре руки бредень соорудим.

– В браконьеры приглашаешь? – прищурился Останин.

– И тебе не грех поразмяться, – сказал Дмитрий Николаевич. – Ты давненько перышка не держал. Все меня караулишь. Наберись смелости, засядь за рассказ. И пусть он будет грустным.

– Почему обязательно грустным?

– В радости лениво думается. Все легко, просто. А когда жизнь покруче завернет, в тебе душа просыпается и ты невольно тянешься к чему-то доброму.

Елена Сергеевна слушала мужа, догадываясь о его невысказанных мыслях.

Вероятно, Дмитрий Николаевич это почувствовал. Взглянул прямо, открыто:

– Чем больше будет у меня адвокатов, тем мне тяжелей. Надо было раньше думать. «Не пойман – не вор». Да, не был пойман. Но сам-то мог понять, что это не спасение? И мог за все расплатиться? Совесть у человека одна, недаром нет у нее множественного числа. Спасибо, что хотите вступиться за меня. Только давайте уговоримся: не надо… – И, разглядывая кисти рук, усмехнулся: – Наконец-то на гармони поиграю. Пришел отец с гражданской, гармонь принес. Радости было! А потом, как говорится, утопил музыку в самогоне. Я, бывало, уйду с гармонью к озеру, сам играть пробую. Только-только приладился, кнопочки под пальцами живые стали – отнял отец гармонь. Тоже пропил…

Елена Сергеевна поднялась к Останину в светелку.

– Я хочу уехать, Андрей.