Текст книги "Прозрение. Спроси себя"
Автор книги: Семен Клебанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Поезд устало выстукивал чечетку.
Пашков смотрел в окно без интереса и радости, а желание открыть книгу не просыпалось в нем.
Возможно, думал Пашков, его поездка в Москву безрассудна, и, может быть, он, ходок за истиной, будет выглядеть в чьих-то глазах смешным и старомодным человеком, но иначе Родион Васильевич поступить не мог, да и не хотел. Он с юных лет жил верой в трудный свет своей сторожевой звезды – справедливости.
Родиона Васильевича последние дни не покидали сердечные боли, но он успокаивал жену и не хотел идти к врачу:
– Радость моя, я уже в том возрасте, когда не умирают.
– Хоть недельку полежи, – просила жена.
– Для того чтобы лечиться, надо иметь железное здоровье. Мне это один врач по секрету сказал. – Он привычно гладил лысую голову и добавлял: – И вообще, самое страшное для солдата – это умереть в кровати.
СТРАНИЦЫ, КОТОРЫХ НЕТ В СУДЕБНОМ ДЕЛЕ
Когда следователь прокуратуры приехал в Сосновку, он не застал Щербака в конторе и отправился к Пашкову.
– Следователь Снегирев, – представился он, стараясь сделать вид, что не замечает свисавший левый пустой рукав пиджака пожилого человека.
– А зовут вас, простите, как? – спросил Пашков.
– Вадим Николаевич.
– Усвоил.
– Где мне расположиться?
– Работать можно в конторе. А проживать? Есть у нас комнаты для приезжих. Одна будет ваша.
Чистенькая комната, куда они пришли, понравилась следователю. Он откинул край легкого одеяла и, тронув рукой постель, сказал:
– Порядок.
– Вот и отдохните с дороги, – посоветовал Пашков и вернулся в контору.
Но Снегирев отдыхать не стал, а направился к запани.
Река не смогла скрыть следов своего недавнего буйства. На отлогом берегу, на песчаных косах лежали выброшенные одинокие лесины, немые свидетели происшедшей драмы. На крутых обрывах высокого берега и пустых откосах виднелись рубцы тяжелых ран. У деревьев, что росли на краю, обнажились корни, и всем своим видом они жаловались на еще не утихшую боль. Временами и сама река неожиданно становилась мутной, грязной, неся пучки сена, ободранную кору, обломанные ветки. Еще несколько дней назад эти ветки дарили свое отражение воде, и, казалось, река гордится, что становится краше от убранства природы, а поди же – проявила нрав и все как есть порушила.
Часа через два Снегирев вошел к Пашкову, явно озабоченный чем-то.
– Щербака все еще нет?
– На складе важные дела. Деньги счет любят.
– Это точно, – согласился Снегирев. – Верно сказано. Поэтому я и приехал в Сосновку. И как это вы ухитрились миллион в дырку от бублика превратить?
– Вы меня уже допрашиваете? – спросил Пашков, вынув пачку папирос.
– Да нет, просто беседую.
Снегирев помолчал.
– Могу я познакомиться с личным делом Щербака?
– Конечно.
– С этого и начнем.
Снегирев любил свою профессию. В его увлечении работой была скрытая влюбленность в собственные достоинства, которые он высоко ценил, а то, что удача жаловала его – многие дела, распутанные Снегиревым, завершались подтверждением судебного разбирательства, – создало ему репутацию дельного работника.
Однажды он присутствовал на совещании, где видный ученый-юрист назвал следователя впередиидущим правосудия. Мысль эта пришлась по душе Снегиреву. В этом определении он нашел для себя подтверждение своих взглядов, своего стиля работы.
В юридическом мире существует выражение: судоговорение. С первой и до последней минуты судебного процесса ведут допрос судьи, говорит подсудимый, выступают свидетели, произносят речи защитник и прокурор. Но тот, кто начал уголовный процесс, кто положил на стол суда обвинительное заключение, молчит. Он, следователь, не присутствует в суде. Вместо него – дело.
– Я здесь восьмой год, – заговорил Пашков, – людей узнал, в сплаве стал разбираться. И не скрою, – он тряхнул лысой головой, – молевой сплав – процесс сложный. Он людского ума и сердца требует. А сколько еще на реках допускают неразумного! Не по-хозяйски действуют. Ведут сплав на низких горизонтах. Слышали про такое? Это же, прямо скажу, беда!
– Не громко ли? – спросил следователь.
– А то, что воду отравляют, рыбу губит! Уйма леса гибнет. Из одних топляков городок можно построить. Куда уж громче? – вздохнул Пашков. – Был бы я в Академии наук, я бы публичный суд над губителями природы устроил. Вот бы следователей на какое дело направить.
– Интересно говорите, но к вашей аварии это не относится, – с ноткой раздражения сказал Снегирев. – Вы, простите, кто по специальности?
– Был учителем, председателем исполкома, командиром батальона.
– Я понимаю вашу тревогу, Родион Васильевич. Однако вы весьма категоричны и склонны к обобщениям.
– Позвольте! – воскликнул Пашков. – Но думать мы все обязаны! Я себя временщиком не считаю. – Лицо его побледнело, заострилось.
– В данном случае меня интересуют только факты, связанные с аварией. Иначе мы в трех соснах заблудимся.
– Должен тем не менее добавить, что со стихией шутки плохи. Она дама капризная. У меня вот папочка имеется. Только за прошлый год шесть аварий на разных запанях было. Так разве наша – единичный случай?
– Я познакомлюсь и с этими материалами, – неохотно ответил Снегирев.
– Стихию судить трудно. Она всегда делает первый шаг. Вот и у нас беда стряслась. А вы сразу личное дело Щербака требуете.
– Разберемся, – смело пообещал следователь.
Снегирев понимал, что дело, которое ему предстояло расследовать, путаное, сложное и застрянет он в Сосновке надолго. И Вадим Николаевич с огорчением подумал, что не успеет съездить в Ленинград к дочери.
– Знаете ли вы, сколько землетрясений происходит на земле за год? – вдруг спросил Пашков, закуривая новую папиросу.
– Не знаю, – на всякий случай сказал Снегирев.
– Триста тысяч.
– Многовато.
– А знаете, что в мире каждую секунду где-нибудь грохочет гроза?
Следователь положил ногу на ногу и, разглядывая носок пыльного ботинка, заявил:
– Это из области естествознания, а не права.
– Но ведь энергия даже самой заурядной грозы равна взрыву пятнадцати атомных бомб, – тихо сказал Пашков.
– Я понимаю, что вы имеете в виду. Природа бунтует, и, мол, с нас взятки гладки. Только ведь грозы-то у вас не было, а пожар был. Одна загадка. Как лес умудрились в Волгу выпустить – другая. И отвечать за это кому-то придется обязательно, А вот кому – для этого я и приехал. – И Снегирев раскрыл личное дело Щербака.
* * *
Поезд уносил Пашкова все дальше и дальше от родных мест. Вглядываясь в проплывающие за окном картины, он не сожалел, что ввязался в неравную борьбу за судьбу Щербака, и настойчиво, с безотчетной верой убеждал себя, что обязательно выдюжит, как когда-то в былые военные годы.
В сумерках поезд пришел в Москву.
Остановившись у родственников жены, Родион Васильевич на следующий день вечерним часом отправился держать совет с Андреем Лукичом. Академик Фролов был когда-то солдатом в его батальоне. В ту пору Андрей заканчивал институт и в первые дни войны ушел в ополчение, а нынче Фролов стал признанным теоретиком строительства гидроэлектростанций. Андрей Лукич не только реки, но и моря хотел запрячь в лихую упряжку. С Пашковым он не виделся много лет, но они тесно были связаны жизнью на фронте.
В кабинете академика, заставленном книжными шкафами и полками, Пашков ожидал его прихода, разглядывая ряды энциклопедий, научных работ, справочников.
Пришел большой черный дог и, знакомясь, обнюхал Пашкова. Морда у пса была страшная, под стать собаке Баскервилей, а глаза тихие. Потом, шлепая тапочками, надетыми на босу ногу, в халате появился и сам хозяин. Фролов долго смотрел на Пашкова, словно медленно узнавал его и безмолвно вспоминал фронтовые годы, а затем сказал:
– Здравствуй, комбат…
Они хотели обняться, но постеснялись чего-то или оробели, и Родион Васильевич вдруг ясно вспомнил, как солдат Фролов напросился в разведку, – ему не хотелось отставать от других. Но тогда Андрей скрыл от командира, что у него насморк. Ему казалось, что болезнь эта несерьезная, легкомысленная, и он не считал нужным обращать на нее внимания. А ночью в тылу неприятеля Фролов неистово расчихался. Немцы всполошились. Важное задание было сорвано. Когда Фролов стоял перед комбатом Пашковым и, бледнея, слушал, как его корил командир, именно в этот час между Родионом Васильевичем и солдатом Фроловым возникла дружба, сохранившая память о невзгодах военной жизни. Вскоре Фролова отозвали с фронта – его идеями создания сибирского гидроэнергоцентра заинтересовались солидные и компетентные лица.
– Здравствуй, Андрей, – тихо ответил Пашков.
Перед академиком Фроловым стоял пожилой однорукий человек, лысый, с пасмурными глазами, будто устал он жить на земле и теперь готовился к смерти. И Андрей Лукич неожиданно вспомнил, что после того, как его отозвали с фронта, кто-то из ребят написал ему в письме, что комбату Пашкову взрывом оторвало руку. Он поднял ее и продолжал вести батальон в атаку, пока не упал, обессиленный, в сухую траву. Бесстрашным человеком остался комбат Пашков в памяти солдата Фролова.
Свет теплого вечера проникал в окно. Однополчане стояли молча и чего-то ждали, глядя друг на друга. Вероятно, они хотели видеть себя такими же, какими расстались, но это было невозможно. Они верили, что сердца их близки, как и раньше, оттого, что пережили одну боль незабываемых лет, но почему-то каждый испытывал необъяснимую неловкость. Фролов улыбался так же, как и грустил, не меняя выражения лица, потому что, должно быть, привык больше молчать и думать в одиночестве.
Пашков вздохнул.
– Я к тебе, Андрей Лукич, за советом. А может, и помощью. Беда у нас большая. – И, положив на стол план запани, рассказал об аварии.
Фролов слушал его внимательно, только изредка брал цветные карандаши и печатными буквами писал на листе: «Комбат, комбат»… А когда Родион Васильевич умолк, спросил:
– Щербака отдали под суд?
Пашков молча кивнул головой.
Фролов разглядывал чертеж долго. Потом осведомился:
– Человеческих жертв не было?
– Нет.
– Бурцев остался жив?
– Да.
– Мне жаль его. Ибо самое парадоксальное заключается в том, что сам Бурцев знает, что он несчастный человек. Груз, который он взвалил на свои плечи, в скором времени вдавит его в землю, и он исчезнет как человек. Как главный инженер он уже погиб, – неторопливо размышлял Фролов. – Заурядный пример трагедии некомпетентного человека.
– Меня больше волнует Щербак, – заметил Пашков. – Можно ли ему помочь?
– Что касается Щербака, то, насколько я разобрался, его поведение выглядит драматично и нелепо.
– Но… – хотел возразить Пашков.
– Я понимаю тебя, комбат, – вздохнул академик. – Ты скажешь, что он выполнял приказ.
– Именно так, Андрей Лукич.
– Значит, он счел нужным выполнить этот приказ. И теперь должен нести ответ за свои поступки.
– Ты считаешь, что он виновен? – спросил Пашков.
– Со всех точек зрения.
Родион Васильевич испуганно посмотрел на академика и неожиданно спросил:
– Ты помнишь свой насморк? Тебя в два счета можно было строго наказать. Но тогда мы подошли к решению этого вопроса, исходя из конкретного поведения конкретного человека.
Фролов помолчал, глядя куда-то в пространство, мимо Пашкова. А потом упрямо и громко сказал:
– Он виновен, комбат. Ничего нет хуже на свете, чем стоять навытяжку перед начальством, хорошо понимая, чего стоит это начальство, – он покачал головой, словно соглашаясь со своими мыслями, и продолжал: – Жаль, что это твой друг… Пойми, пусть зло исходило от другого. От иных причин. Но если человек не встал на его пути, такой человек виновен.
Говорили они долго, до полуночи, и домой Родион Васильевич возвращался пешком. В глубине души он надеялся на участие Андрея Лукича, а может быть, даже на его помощь. Однако этого не случилось, и Пашков снова остался один. И вновь он спрашивал себя: возможно, он, Родион Пашков, не прав и ошибается, вступаясь за другого, пусть даже близкого ему человека. В такие минуты Родион Васильевич, казалось, слышал голос своего сердца, без колебаний и каких-либо сомнений говоривший ему, что дело его святое и правое.
Потом в течение нескольких дней он аккуратно являлся каждое утро в министерство, пытаясь попасть на прием к человеку, который мог протянуть дружескую руку и помощь. Что именно этот человек мог сделать, Пашков не задумывался, он мыслил отвлеченно, надеясь на его участие и авторитетную власть. Но министр был занят с утра до ночи – его рабочий день был плотно расписан, и встретиться с ним Пашкову не удавалось.
В конце недели, проведя в городе три утомительных дня, он с ужасом узнал, что министр улетает в командировку.
И тогда Пашков решился на отчаянный шаг.
Он караулил министра у машины, с прилежным вниманием разглядывая шофера, читавшего газеты. На какое-то время Родион Васильевич забывался, вспоминая свой дом, где он часто сиживал с Алексеем Фомичом, и они говорили о близком будущем Сосновки, когда на помощь сплавщикам придет большая механизация, или с горестью толковали о войнах, шагавших по земле.
– Здравствуйте, – быстро заговорил Пашков, когда увидел солидного человека, подошедшего к машине. – Мне нужно с вами поговорить, и все как-то не получается. Можно, я провожу вас в аэропорт?
– Садитесь, – сказал министр, открыв перед старым человеком дверцу машины.
Министр сел с Пашковым на заднее сиденье. Он говорил об аварии в Сосновке четко, ясно, справедливо, вел разговор с Пашковым уважительно. Когда-то он и сам был начальником сплавной конторы.
Пашков вспомнил заключение комиссии по поводу аварии и сказал:
– Мне кажется, что этот акт односторонне рассматривает аварию.
– Члены комиссии достаточно опытные люди, – возразил министр, – и у них не было расхождений в определении причин аварии. Это авторитетный документ.
– Возможно, – согласился Родион Васильевич. – Но комиссия не рассмотрела всех вопросов, связанных с аварией.
– Например?
– В частности, устройство перетяги. Этот факт можно истолковывать двояко. В том числе и как основную причину аварии. Однако комиссия оценивает установку перетяги как положительный фактор. И только.
– Я доверяю выводам комиссии. Дальше.
– Не рассмотрен этический вопрос возникшей аварии.
– Что вы имеете в виду?
– Щербак, устанавливая перетягу, выполнял приказ главного инженера треста, – сказал Родион Васильевич.
– Имеется его письменный приказ?
– Нет. Но сам Бурцев не отказывается от своих слов.
– Это делает ему честь, – сказал министр. – Не каждый человек может в этом признаться, учитывая огромный ущерб, причиненный аварией, и всю меру ответственности, связанную с этим.
– Однако не он привлечен к судебной ответственности, – раздражаясь, сказал Пашков.
– Щербак – начальник запани. Он материально ответственное лицо. Ему и отвечать перед законом.
– Но его заставили оступиться!
– Интересно вы рассуждаете, товарищ Пашков. Разве Щербак не мог отказаться? У меня создается впечатление – вы уж простите меня, но вы взяли на себя неблагодарную миссию – приехали выгораживать этого человека.
– Я очень хорошо его знаю, – побледнев, тихо сказал Родион Васильевич.
– Может быть. Наша практика показывает, что одни люди, долго работая на лесосплаве, становятся умелыми, требовательными руководителями. Другие, напротив, теряют ответственность и обрастают хозяйской ленцой.
– Но ведь сколько времени министерство ставило нашу запань в пример!
– Все было в прошлом.
Родион Васильевич слушал министра и злился.
– Надо иметь мужество отвечать за свои ошибки, – продолжал министр.
– Не каждый на месте Щербака признал бы себя виновным, – сказал Пашков. – Это ли не мужество? Вот вы говорили о прошлом. Решая судьбу человека, нельзя отсекать всю его жизнь. Неужели мгновение катастрофы говорит больше, чем двадцать лет труда?.. Вы можете предотвратить возможную ошибку.
– Как вам известно, даже министры не властны вторгаться в ход судебного разбирательства.
– Знаю, знаю, – торопливо проговорил Пашков, заметив, что машина свернула к аэродрому. – Не об этом речь.
– О чем же? Вы сами сказали, что Щербак признал себя виновным.
– Мне казалось, что именно это признание должно вызвать у вас желание проверить формулу истины и справедливость заключения комиссии министерства.
Министр пристально посмотрел в глаза Пашкову, словно изучая его или стараясь запомнить.
– Не за этим ли вы приехали в Москву?
– Да. Мне хотелось, чтобы вам стала ясна подлинная позиция Щербака в жизни.
– Хорошо, Родион Васильевич, я обещаю вам еще раз проверить, как вы заметили, формулу истины.
…Пашков уже не волновался, когда забирал свои вещи у родственников, и не тревожился, когда стоял на вокзале в очереди за билетом. А потом, сидя в зале ожидания, пропустил свой поезд, а когда открыл веки – увидел свет, потому что уже пришел вечер и зажглись огромные люстры.
Пашков прислушался к теплой и жуткой боли в груди, не находя в себе силы подняться с вокзальной скамьи.
Почувствовав вдруг леденящий холод, как от зимнего ветра, он согнулся и вновь забылся.
– Подвинься, дед, – беззлобно сказали ему молодые ребята, усевшиеся с рюкзаками и гитарой рядом с ним. – Ишь расселся, как Генрих Четвертый.
Ребята запели про темную тревожную ночь. И вокруг почему-то стало тихо, даже в глубине огромного зала ожидания перестали двигаться люди.
Пашков услышал песню где-то очень далеко. На миг он увидел свой батальон, который через сухую степь шел в атаку на врага. И потом пришла сиреневая тишина, ночь, про которую пели ребята. Им было невдомек, что однорукий и старый человек, сидевший рядом с ними, только что умер.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Лето угасало медленно.
Торжествовал август, хлебосольный месяц, «густырь». Все созревало, всего было густо.
Градова шла вдоль пустынного берега.
Река дышала ровно и беззвучно, удивительно спокойно. И не верилось, что совсем недавно она неистово бушевала, проявив свой непокорный норов.
Мария вспомнила о паводке лишь на минуту, потому что в следующий момент она уже увидела над собой холодное военное небо.
Память
Это было в Крыму.
Четыре «фокке-вульфа» летали по кругу над заросшей дубовым лесом седловиной, где сосредоточилась партизанская группа, и методически, через ровные интервалы, сбрасывали тяжелые бомбы. Гремели взрывы, разбегалось по сторонам эхо, и грохотали камни по склону горы.
Спрятаться от бомб было негде.
При каждом новом взрыве Мария все плотней прижималась к корням узловатого, коренастого дуба, подмытого злым горным ручьем. Сейчас ручья уже не было. Под корнями дуба пролегло лишь его каменистое русло. Но безжалостная схватка между деревом и водой продолжалась после каждого дождя или очередного снеготаяния, когда ручей вдруг оживал, катился вниз по склону и, клокоча, уносил из-под дуба пригоршни теплой земли. Дуб был беззащитен от нападок стихии. Он был обречен. И все же именно у него в те минуты искала защиты Мария.
А потом была ночь.
При свете головешки, вынутой из костра, отряд выбрал Марию секретарем партизанского суда, В ту страшную ночь она записала в приговоре: подвергнуть предателя высшей мере наказания – расстрелу.
* * *
Мария посмотрела на часы – кончался перерыв, объявленный после приезда в Сосновку, пора было возвращаться в контору.
У крыльца конторы стоял высокий и жилистый мастер Лагун. Сейчас он исполнял обязанности технорука запани. Пиджак не сходился на его богатырской груди. Увидев Марию, он приосанился и спросил:
– Наверное, вас дожидаюсь? Судья Градова?
– Я.
– Так я и понял. Ваши точно описали, какая вы есть. Зовут меня Павел Тихонович Лагун.
– Мария Сергеевна.
– С чего начинать будете? – Голос у него был звонкий. – Каких людей вызывать? Или дело такое, что секретом пахнет?
– Особых секретов нет. Кое-что надо уточнить. А помощь ваша потребуется.
– Пойдемте, я вам кабинет открою.
Они вошли в контору. Градова остановилась возле двери с табличкой «Начальник запани». Нижняя строчка, где раньше была написана фамилия Щербака, оказалась заклеенной ровной полоской бумаги, выделявшейся ярким белым пятном.
Градова спросила:
– Приказал кто-либо или сами поторопились?
– Говорят, следователь посоветовал… Черт с ней, с бумажкой, – ответил Лагун, открывая дверь.
И в этих простых словах Градова уловила искреннее переживание мастера.
Лагун хотел еще что-то добавить, но умолк, заметив, как Мария пристально разглядывает рабочую комнату Щербака. И сам он, столько раз здесь бывавший, почувствовал почему-то смутный интерес к тикающим старинным часам купца Кузюрина, к столу, даже к стулу, на котором еще недавно сидел Щербак. В голове сплавщика кружилось, то пропадая, то возникая, неотвратимое понятие: был человек.
Градова долго смотрела на военную фотографию Щербака, неизвестно кем и когда оставленную на его рабочем столе. Алексей Фомич был снят возле боевого самолета с пятью звездочками на фюзеляже. Градова перевела озабоченный взгляд на график уровня воды, где красная изломанная черта была неумолимым свидетелем происшедшей аварии.
– Здесь и располагайтесь, – вручая ключ, сказал Лагун.
– Мы будем осматривать место происшествия. Нам потребуется специалист, который вместе с нами засвидетельствует увиденное, вещественные доказательства, – сообщила Градова. – Прошу вас принять участие.
– Хорошо бы Евстигнеева послушать, – предложил он. – Знающий мастер, двадцать лет на запани. Видел, как случилась беда.
– Хорошо. А Зайцева Люба сейчас здесь?
– На месте, где ей быть…
– Пригласите их, пожалуйста, сюда…
Когда все собрались, Градова открыла судебное заседание. Было решено ознакомиться с местом аварии, заостровьем, где Щербак и Каныгин хотели установить запань-времянку, и осмотреть очаги пожара.
За время процесса Щербак и Каныгин свыклись со строгой процедурой судебного разбирательства. И хоть они не могли быть равнодушными к своей судьбе, безразличие порой само приходило к ним. Но сейчас неловкость и стыд заставили Щербака опустить голову. Глаза глядели на давно не мытый пол – это он отметил сразу же, как только вошел в свой бывший кабинет.
Градова огласила порядок проведения необходимого осмотра и, объяснив новым свидетелям, в чем заключаются их обязанности, попросила выйти из комнаты. А Девяткину сказала:
– Вы останьтесь.
Он уверенно подошел к столу.
– Свидетель Девяткин! В своем показании вы говорили, что подсудимый Щербак в момент аварии покинул запань и побежал спасать свое личное имущество.
– Было такое. Про это мне Зайцева сказала.
– А почему возник этот разговор?
– Шел мимо, глянь – она чемоданы тащит. Ну я и поинтересовался, мол, откуда такое добро? Тут она и проговорилась. А вот почему именно ей он передал? – Тимофей хитровато развел руками и, взглянув на Щербака, закончил: – Это у них спросить надо.
Когда пригласили Зайцеву, она настороженно огляделась и подошла к столу.
– Вы знаете свидетеля Девяткина? – спросила Градова.
– Поселок наш маленький, все друг друга знают. – И, не дожидаясь новых вопросов, горячо добавила: – Только Девяткин всегда врет! – Люба, видимо, не ожидала от себя такой смелости, потому что вдруг замолчала, лицо ее покрылось румянцем.
– Что вам передал во время пожара подсудимый Щербак?
– Два чемодана. Жена и сын Щербака в то время гостили у бабушки.
– Подсудимый Щербак! – неожиданно для Алексея обратилась к нему Градова. – Вы подтверждаете это?
– Да.
– Садитесь.
– Свидетель Зайцева! Что было в этих чемоданах?
– Не знаю.
Люба хорошо помнила, как Щербак, выскочив из горящего дома и увидев ее, оставил ей чемоданы, а сам убежал на запань.
Судьи молча переглянулись.
И тогда прокурор, взглядом попросив слово у Градовой, спросил:
– Где находятся чемоданы сейчас?
– У меня, – тихо ответила Люба.
– Их можно посмотреть? – спросила Градова.
– Конечно.
– Сейчас можно? – уточнила Градова.
– Дом мой рядом. Я быстро схожу.
– Мы вместе пойдем, – сказала судья и посмотрела на Щербака.
Он продолжал все так же сидеть, сложив руки и глядя в пол. Только теперь он вспомнил, что чемоданы все еще стоят у Любы.
Все направились к Любе Зайцевой.
Домик был чисто прибран. В большой комнате, в проеме между окнами, висел портрет улыбающегося парня. На фоне торосов он стоял в меховой куртке у своего трактора.
Мария посмотрела на фотографию и, встретившись взглядом с Любой, услышала:
– Это мой муж, погиб в Антарктиде…
Люба подошла к сундуку, сняла кружевную накидку собственной вязки и, подняв тяжелую крышку, вынула два старых, поцарапанных чемодана, а потом, словно оправдываясь перед Щербаком, повернулась в его сторону.
Алексей молча стоял у окна.
Когда открыли чемоданы, все удивились. В одном лежали летный шлем, планшетка с картой, испещренной разноцветными трассами, и кусок дюралевой обшивки самолета с пятью красными звездочками.
Другой был набит старыми детскими игрушками.
– Это ваши вещи? – спросила Градова.
– Мои, – сказал Щербак.
Прокурор заглянул в чемодан, повертел в руках безглазого медвежонка и захлопнул крышку.
Заседатель Ларин, которому вдруг стало стыдно, будто он без разрешения ворвался в тайну, неведомую и непонятную ему, закурил и вышел в коридор.
Мария не стала просматривать вещи, только сказала секретарю суда:
– Это не имеет отношения к существу дела. Отметьте в протоколе содержимое чемоданов. А сейчас мы отправимся на осмотр очагов пожара.
И она обратила внимание подсудимых и свидетелей, что этот осмотр является составной частью судебного разбирательства, и попросила Лагуна проводить всех к первому очагу пожара.
Когда подошли к месту, где стояли бочки с бензином, Лагун вздохнул:
– Отсюда все и началось.
– Расскажите, что вы знаете о пожаре, – попросила Градова.
– Видите, как трава погорела и земля стала бурой от огня? Здесь был сарай, а в нем бочки с бензином. Место тут тихое, нелюдное. Никто не ожидал, что бревна такое сотворят. Берег, как видите, крутой, семь метров над водой. Когда река тронулась, бревна громоздились, выталкивали друг друга на берег. В этом месте их вывалилось больше, чем где-либо. Сарайчик был хлипкий, лесины повалили его. Упали и бочки. Четыре их было. Три еще непочатые, под металлической пробкой, а одна открыта. Вместо пробки деревянная затычка торчала. Ясное дело, от удара деревяшка выскочила, а бензин пошел свободным ходом. Теперь пройдем дальше. – Лагун провел людей по выжженной земле метров на тридцать в сторону под уклон и остановился. – Здесь, – продолжал он, – подавальщицы столовой кипятили свои халаты. Видите, кирпичи лежат? На них стоял бак. Когда бензин потек, он добрался и до костра. И полыхнуло! Косичкина, которая стиркой занималась, пошла в столовую за содой. Так что пожар без нее занялся. А здесь у нас, – Лагун кивнул на обгоревший навес, – был летний павильон столовой. Сгорел. Только этот кусочек остался, – он развел руками. – По этому участку все.
– Мотористы сами имели доступ к бензину или был завхоз?
– Сами распоряжались.
– Вы говорили, что в одной из бочек вместо металлической пробки торчала деревянная затычка. Как это было обнаружено? – спросил прокурор.
– Девяткин об этом сообщил.
– Кому?
– Евстигнееву.
– Свидетель Евстигнеев, вы подтверждаете это?
– Был такой разговор.
– Когда?
– После аварии, к вечеру. Я вернулся сюда и увидел затычку.
– Разве она не сгорела?
– Я ее в луже увидел. У нас же дожди шли. Луж было много. Видно, так и уцелела…
– Вы сохранили ее?
– Зачем?
– Это очень важное вещественное доказательство.
– Не подумал. Откуда мне знать такое? Был бы револьвер или нож, а тут деревяшка…
Тем временем Лагун, обескураженный ошибкой товарища, отделился от группы и стал искать затычку. «Кто знает, может, еще лежит? Кому она нужна-то, право?» – огорчительно рассуждал он. Потом, закатав рукав, принялся шарить в мутной высыхающей луже. Ему попадались квелые хворостинки, обломки коры, но затычки не было, будто сгинула. Но вдруг лицо его посветлело. Он вытащил руку из взбаламученной воды и, удивившись дорогой находке, зычно крикнул:
– Она!
Лагун передал затычку Градовой, та взяла ее и, почти не посмотрев, протянула Девяткину.
– Узнаю.
– А где металлическая пробка?
– Напарник мой – рыбак. Для грузила приладил.
– Почему вы не сообщили об этом начальнику запани?
– Так они вместе частенько рыбачили, – пояснил Тимофей, но, заметив, что вокруг никто не улыбнулся, добавил: – Небось сам видел.
При всех видимых и весьма полезных фактах, установленных при осмотре местности, Градова все еще находилась во власти неразгаданных причин пожара в отдаленном от костра месте. Теперь это чувство обострилось, требовало вести поиск истины, дать ответ хотя бы самой себе, о чем же умолчал свидетель Девяткин, если он действительно умолчал.
Секретарь суда, закончив запись проведенного осмотра, закрыла папку и ждала новых указаний.
Градова, щурясь от солнечного света, пояснила, что сейчас суд переходит к рассмотрению причин возникновения второго очага пожара, и вся группа двинулась вперед.
Неожиданно Градова остановилась и сказала:
– Проведите нас кратчайшим путем от костра к дому Щербака.
– Понял, – четко ответил Лагун. – Дорога одна. – Он встал возле обгорелых кирпичей и шагнул вперед, словно хотел прочертить ту кратчайшую линию, о которой просила Градова.
Впереди показался дощатый мостик через зеленый овражек, нареченный в поселке злым прозвищем «тещин язык». Овражек рассекал землю замысловатой глубокой впадиной еще в редком прилесье и, дотянувшись до самого берега, смотрел на реку темным провалом, где по вечерам вели суматошную перекличку лягушки.
Лагун прошел через мостик к дому Щербака. Вслед за ним подошли остальные.
Все посмотрели на останки сгоревшего общежития и кладовки щербаковского дома.
– Дом удалось спасти, – сказал Лагун. – Только как сюда огонь переметнулся, ума не приложу.
– Сколько метров от костра до стенки дома?
– А мы измерим, – сказал Евстигнеев и стал отсчитывать метры рулеткой, а когда вернулся, доложил: – Шестьдесят четыре. Ровно.
– Вы не помните, какая погода была в день пожара? – спросила его Градова.
– Хмурая. Но тихая.
– Одному жара покажется холодом, а другой в мороз кричит – жарко, – с усмешкой отозвался Девяткин. – Каждый на свой хохряк думает. Только, помню, ветер был. С катера видел, как ветер волну поднимал.
Градова смотрела в его глаза и улавливала в них тревогу. Ей показалось, что Девяткин, волнуясь, может еще что-либо добавить. И тогда она кивнула ему, соглашаясь.
– Может быть. У каждого свои приметы на погоду.
– Точно, – охотно поддакнул Тимофей. – Я ее примечаю не по облакам, а по своим бокам. А еще я скажу – на землю поглядите. Она же горбатая, под откос идет, извини-подвинься. Потек бензин? А ему здесь раздолье. Вот и добежал сюда.
Прокурор задумчиво прошелся до мостика, зачем-то заглянул в овражек и, вернувшись на место, сказал:
– Я прошу провести эксперимент. Опрокинем бочку с водой и наглядно убедимся, как поведет себя вода… Куда она потечет?
