Текст книги " Воспоминания о Тарасе Шевченко"

Автор книги: Сборник Сборник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

сожалению, недостает весьма многого: дневник поэта напечатан с большими пропусками, а

из писем его помещены только адресованные им к родственникам и к некоторым писателям

того времени. Между тем Шевченко вел переписку с разными лицами, у которых письма

его, без сомнения, должны были сохраниться, доказательством чему могут служить...

письма, найденные мною недавно в Полтаве у одного товарища Шевченка по Академии – г.

Ткаченка. Занимаясь в Академии художеств, г. Ткаченко долго жил на одной квартире с

Шевченком; часто приходилось землякам переносить неудобства петербургской жизни, и

множество пережитых ими впечатлений связало их чувством товарищеской симпатии. Г.

Ткаченко был так добр, что охотно рассказывал мне о своем любимом товарище, хотя из

этих рассказов я узнал, к сожалению, мало нового. «Лицо у Шевченка, – говорил мне г.

Ткаченко, – было не красиво, но выражение его показывало в этом человеке присутствие

великого ума. Когда он говорил с женщинами, лицо его делалось необыкновенно приятным.

Женщины его очень любили. Шевченко не был живописцем и под конец жизни сам сознал

это; впрочем, композитор он был отличный. Исполнение далеко не соответствовало

предначертанному плану, и не раз он плакал, неудачно рисуя картину, отлично им

задуманную. В церкви полтавской военной гимназии есть образ царицы Александры,

рисованный Шевченком; иконостас был заказан в Петербурге в то время, как он был

учеником Академии. Впрочем, это был вечный ученик, вечный труженик, вечный

страдалец».

В 1840 г. Шевченко в первый раз издал сборник своих стихотворений, который сделался

скоро весьма популярным, особенно в Южной Руси. Тогдашняя южнорусская молодежь

заучивала на память стихи Шевченка, которые, кроме изданной книги, расходились по

Южной Руси во множестве тетрадок, с удовольствием переписываемых; альбомы даже

сельских барышень наполнялись стихотворениями Шевченка, рядом с стихотворениями

Пушкина и Лермонтова.

Весьма замечательно то обстоятельство, что иной раз прежде выхода в свет сочинения

Шевченка были уже известны по хуторам Южной Руси. Так, в 1857 году г. Кулиш нашел

поэму «Наймичку» /75/ в затасканном и весьма неправильно исписанном альбоме какой-то

уединенной мечтательницы, а может быть, и веселой подруги целого общества сельских

70

красавиц *. До тех пор г. Кулиш ничего не знал об этой поэме, и самое имя автора ее было

тогда ему не известно.

Такая любовь к Шевченке совершенно понятна: он был выразителем народных чувств и

умел выразить их с неподражаемою простотою и силою.

Поэтому не удивительно, что в Южной Руси существует о Шевченке много рассказов и

анекдотов. В них часто попадается вымысел, но тем не менее они уже важны потому, что

показывают, как относится к поэту народ, на языке которого он писал и к которому с такою

любовью относился. Между тем на такие рассказы и анекдоты биографы Шевченка до сих

пор совершенно не обращали внимания.

* Записки о Южной Руси. – СПб., 1857. – Изд. П. Кулиш. – Т. II.

Е. А. Ганненко

НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ БИОГРАФИИ Т. Г. ШЕВЧЕНКА

(Отрывок)

(С. 74 – 75)

Впервые опубликовано в ж. «Древняя и новая Россия» (1875. – Т. 2. – № 6. – С. 193-196) вместе с

двумя письмами Ф. Л. Ткаченко к Шевченко. Печатается по

первой публикации.

Очерк жизни Шевченка, составленный г. Масловым...– В. П. Маслов.Тарас Григорьевич Шевченко /

Биографический очерк. – М., 1874.

В церкви полтавской военной гимназии есть образ царицы Александры, рисованный Шевченком...—

Оригинал не сохранился. Репродукция образа экспонировалась на Шевченковской выставке в Москве в

1911 году.

...г. Кулиш нашел поэму «Наймичку» в ...альбоме какой-то уединенной мечтательницы...– Мемуарист

повторяет здесь версию, приведенную Кулишом в предисловии к публикации поэмы Шевченко

«Наймичка» в «Записках о Южной Руси» (СПб., 1857. – Т. 2. – С. 149 – 158). Созданная Кулишом

версия дала возможность опубликовать поэму, хотя и без указания фамилии Шевченко, произведения

которого с 1847 года находились под запретом. См. также примечания к воспоминаниям Ф. Г.

Лебединцева.

Г. Н. Честаховский

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Т. Г. ШЕВЧЕНКА

Давно это было, ходили мы с покойным Штернбергом на Смоленское кладбище **

рисовать лопухи – очень уж хорошо они получаются на картине; больно красиво выходит,

особенно, если на переднем плане нарисовать. В те времена мы еще были учениками

71

академии. Бывало, наступит лето, мы встанем пораньше, до восхода солнца, да и побредем

на Смоленское рисовать лопухи, вымокнем все от росы, будто настоящие рыбаки, пока

найдем самые красивые, и тогда уж располагаемся для работы. И рисуем, рисуем пока

солнышко высоко-высоко не поднимется. А как станет посильнее пригревать, тогда уж мы

засунем работы в папки, попрячем в карманы – и давай домой! Да по пути и свернем на

другую тропинку, что за главным проспектом *** начинается, там небольшой деревянный

домишко, в нем жила немочка с дочкой – она, бывало, сварит кофе, мы напьемся,

поблагодарим и уже тогда идем в академию, в наши мастерские, беремся за доброе дело —

строить Спас и острые верхушки возводить, и так часов до трех-четырех, пока не придет

пора обедать. А пообедав, опять рисуем часов до семи, а там, напившись чаю, идем

пошататься на главный проспект или же в гости к знакомым.

** В Петербурге.

*** На Васильевском острове.

Как же прекрасно нам тогда жилось! Что за добрейший и чистый человек был

Штернберг! Боже мой, как вспомню, как замечательно, как весело было дружить с ним!

Гуляем, бывало, по проспекту, и соберется нас целая группа. Договариваемся, куда

направиться, и идем – либо к кому-нибудь из товарищей, либо в академию, в

ма-/76/стерские – провести вечер за беседой, иногда и Брюллов среди нас оказывался...

Милая, искренняя беседа, как море, переливается, золотом горит на солнце, шумит, кипит,

незаметно бежит время в живой и веселой беседе. А иногда садились в лодки и дунем,

бывало, на пустые острова! Раз как-то договорились мы с Брюлловым погулять-порисовать,

да и по чарочке захотелось; на пристани возле академии сели в лодчонку: Брюллов, я,

Штернберг и Михайлов, и поплыли... А день был – не день, а рай божий, ясный, тихий,

веселый... Только трели жаворонка слышны! Перевозчик быстро гнал лодку, доплыли мы до

острова, высадились, дали ему два рубля и отправили домой, я же велел, чтобы он приплыл

за нами к вечеру. Там мы и расположились... И что это за день был золотой! И рисовали и

читали, Брюллов очень любил чтение: бывало, он дома рисует, так непременно кто-нибудь

ему читал, а он слушает и рисует. Или же когда заболеет, лежит в кровати, и обязательно

кто-нибудь должен ему читать. Мы и разговаривали, и пели, и выпили по чарочке, и

закусывали всякой всячиной. И очень веселые были! Вот уже и вечереть стало, и вечер

наступил, а перевозчика – все нет, уж и ночь, а его и не слыхать... Как вдруг, в полночь,

слышим – плеск весел по воде, булькает – это лодка к нашему берегу. . Пристали, оттуда

трое – двое вышли на берег с пакетами, а третий с корзиной в руках. Оказалось – это

наши, они вечером бродили по лесу, на другом берегу и расслышали с того берега наши

голоса, бросились в Петербург, захватили с собой всякого добра на лодку и присоединились

к нам... Ну вот – ночь нам еще светлее стала, сон совсем прогнало... А утром, смотрим —

еще три лодки приплыли с обществом; они прослышали, что мы на вольном раздолье с

Брюлловым пируем, и всей оравой решили присоединиться к нам и присоединились:

привезли с собой повара со всякой снедью и самоварами, и чего там только не было... И

опять такую беседу завели, что и до сих пор икается, как вспомнишь, чего мы там только не

переговорили... Вспомнили, пожалуй, и о том, что еще до Адама бывало! Так мы два дня с

ясным солнышком и две ночи с месяцем светлым, за компанию, пробалагурили, а на третий

домой поплыли – отдыхать. Про перевозчика мы узнали, что он на те два рубля напился и

забыл про нас... Боже, отец родной, как вспомню, что за жизнь была, вольная, молодая,

веселая! Будто солнца свет тучи черные разорвет, душу грустную осветит, сердце радуется,

обновляется, как божья радуга, что после гром-грозы под солнышком ясным в вышине

переливается – – и словно паутина спадают с души и туман, и думы темные.

72

А то случалось частенько и без копейки сидеть в нетопленых мастерских: ни у него, ни

у меня ни полгроша в кармане... /77/

Г. Н. Честаховский

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Т. Г. ШЕВЧЕНКО

(С. 75 – 76)

Впервые опубликовано в ж. «Киевская старина» (1895. – № 2. – С. 139 – 141) с примечанием

редакции: «Эту запись нашли в бумагах умершего Г. Н. Честаховского, которые теперь находятся в

собрании В. В. Тарновского». Рассказ Шевченко о своем обучении в Академии художеств и дружбе с

Штернбергом и Брюлловым Честаховский написал в конце жизни поэта. Точная дата записи неизвестна.

Запись не дословна, сделана по памяти вскоре после рассказа поэта. Языку ее автора присущи

особенности, свойственные языку Шевченко, Честаховского. Запись не окончена. Печатается по первой

публикации.

Честаховский Григорий Николаевич(1820 – 1893) – украинский художник. Познакомился с Шевченко

в 1858 году в Петербурге, часто виделся с ним в последние годы его жизни. Печатая запись Честаховского,

редакция журнала «Киевская старина» в примечании характеризовала этого художника как одного «из

небольшого круга приятелей Т. Г. Шевченко в последние два года его жизни». Честаховскому

принадлежит описание рисунков, офортов и вещей Шевченко, оставшихся после его смерти. Весной 1861

года Честаховский сопровождал (вместе с А. Лазаревским) гроб с телом поэта из Петербурга в Киев и из

Киева в Канев, был одним из организаторов похорон его на Чернечьей горе возле Канева. Здесь он

привлекался к ответственности за «подстрекательские разговоры» среди крестьян.

Ф. П. Пономарев

ТАРАС ГРИГОРЬЕВИЧ ШЕВЧЕНКО (1814 – 1861 гг.)

Я был с Шевченком самый близкий друг. В конце 1830-го и в начале 1840 годов мы были

неразлучны почти ежедневно. Он жил на Острову, в 5-й линии, дом Аренста, а я в Академии

художеств, где имел мастерскую, данную мне за успехи в рисовании и лепке. Эта мастерская

(бывшая старая церковная ризница) состояла из одной комнаты с антресолями. На этих

антресолях мой бедный Тарас помещался во время тяжкой своей болезни, поглощавшей

наши скудные средства. В это самое время он написал с себя масляными красками портрет

(рисунок с него, исполненный К. О. Брожем на дереве и гравированный академиком Л. А.

Серяковым) и подаренный мне торс св. Севастьяна с натуры, в классах Академии. Рядом с

моею мастерской находилась мастерская художника Петра Степановича Петровского,

работавшего над программою «Агарь в пустыне» *.

* За эту картину Петровский был послан на казенный счет в Италию и здесь умер.

73

Мы с Тарасом, подобно Петровскому, – ученики Брюллова, – часто посещали его,

наблюдая за его работою. Однажды Петровский слезно жаловался нам на затруднение к

окончанию картины: оно заключалось в приискании большой птицы для скопирования

крыльев ангела. Где ее найти? Мы с Шевченком искренно сочувствовали горю товарища, но

от наших сетований ему легче не было, и ангел-утешитель Агари оставался без крыл.

Помимо этого общего, так сказать, горя, мы все трое тужили на пустоту наших желудков,

так как сидели буквально без куска хлеба, не имея ни гроша наличных и ни на полушку

кредита. Петровский предложил нам идти с ним обедать к его старушке-матери на Пески.

Предложение заманчивое, но путешествие с Острова на Пески и обратно, заняв у нас время,

могло заставить нас опоздать к вечерним рисовальным классам, которые начинались в пять

часов вечера. Отказались мы от радушного приглашения Петровского; он отправился один,

а мы с Тарасом, оставшись у него в мастерской, с голодухи принялись «співать»

малороссийские песни, вопреки словам дедушки Крылова: «Кому же в ум придет на

желудок петь голодный!» От матери Петровский возвратился сытый, да еще с рублем

серебра в кармане: старушка отдала ему последние свои деньги на покупку живого гуся для

копирования крыльев ангела. Проголодавшемуся Тарасу пришла в голову злая мысль:

мигнув мне запереть двери и держать Петровского за руки, он моментально вынул у него из

кармана заветный целковый!.. Взяв фуражки, мы пустились бегом по академическим

коридорам; Петровский – за нами, умоляя возвратить ему отнятые деньги! Так и

пробежали мы до 6-й линии, прямехонько в трактир «Рим». Здесь Шевченко, скомандовав

подать себе рюмку «горілки», /78/ заказал две порции бифштексу и бросил рубль буфетчику.

Бедняк Петровский волей-неволей, но закусил с нами, а там мы отправились в наши

рисовальные классы.

По возвращении из них, сидя вечером в моей мастерской, мы с Шевченко толковали,

чем бы помочь Петровскому. Вдруг Тарас громко захохотал.

– Чего ты, дурень, так зеваешь? – сказал он. – Ходім на охоту да Петровскому

поможем!

– Как так?

– Увидишь. Да ходім же сейчас.

Дело в том, что у помощника полицмейстера Академии Соколова был на заднем дворе

небольшой табунок гусей. Мы с Шевченкой, накрыв одного шинелью и зажав ему клюв,

потащили его в мастерскую Петровского. Уморительно вспомнить, как мы чередовались

зажимать клюв гусю, чтобы не кричала эта неспокойная птица; у Петровского же дверь

мастерской заперта. Когда он явился, мы к нему в мастерскую – гуся, который, радуясь

свободе и распустивши крылья, с криком вбежал в комнату. Петровский ошалел от

изумления: гусь-то и нужен был ему! Крылья ангелу были живо написаны, а гуся солдат-

истопник сварил для нас в самоваре на тризну.

Петровский представил картину на суд профессоров и отправлен в Италию. Шевченко

вскоре разбогател так, что по уплате Соколову за гуся рубля осталось у него еще столько же.

К. П. Брюллов долго смеялся нашей проделке. Тараса он любил, хотя нередко журил...

Ф. П. Пономарев

ТАРАС ГРИГОРЬЕВИЧ ШЕВЧЕНКО (1814 – 1861 гг.)

(С. 77 – 78)

74

Впервые опубликовано в ж. «Русская старина (1880. – № 3. – С. 589 – 591) с примечанием

редактора: «О времени пребывания Т. Г. Шевченко в академии приводим не публиковавшиеся еще

воспоминания бывшего его товарища Ф. П. Понома-/480/рева (сообщенные редакции «Русской старины»

25 августа 1879 года)». Печатается по первой публикации.

Пономарев Федор Павлович(1812 – 1884) – русский художник-медальер. В 1837 – 1844 годах вместе

с Шевченко учился в Академии художеств. После окончания ее работал на гранильном мраморном заводе

в Екатеринбурге (теперь Свердловск). Воспоминания Ф. П. Пономарева не лишены неточностей,

противоречий.

Он жил на Острову, в 5-й линии, дом Аренста...– Шевченко жил тогда на 7-й линии Васильевского

острова в доме, принадлежавшем Генриетте Ивановне Арене (теперь 7-я линия Васильевского острова, 4).

...во время тяжкой своей болезни...– Шевченко болел тифом с конца 1839 до начала февраля 1840

года.

...написал с себя масляными красками портрет...– Этот автопортрет находится сейчас в ГМШ.

Гравюра с него, выполненная на дереве в 1879 году Л. А. Серяковым (1824 – 1881) по рисунку К. О.

Брожа (1836 – 1901), была репродуцирована в том же номере журнала «Русская старина», где помещены

и воспоминания Ф. П. Пономарева.

...подаренный мне торс св. Севастьяна...– Этот академический этюд Шевченко был передан внучкой

Ф. П. Пономарева Т. П. Антипо в Русский музей. Сейчас он экспонируется в Мемориальной мастерской Т.

Г. Шевченко в Академии художеств (Ленинград). По новой атрибуции называется «Натурщик в позе

Марсия».

...над программою «Агарь в пустыне»...– За эту картину Петровский получил золотую медаль в 1841

году и был отправлен Академией художеств для продолжения обучения в Рим, где через год умер.

...в приискании большой птицы для сканирования крыльев ангела.– Приведенный далее эпизод с

гусаком вызывает сомнение. На картине П. Петровского «Агарь в пустыне» (масло, 1841, Государственная

Третьяковская галерея) ангела нет. На ней лишь две фигуры – Агари и ее сына Измаила. Ангел написан

на другой картине П. Петровского – «Явление ангела пастухам» (масло, 1839, Череповецкий

краеведческий музей). Кроме того, эпизод с гусаком Пономарев в недатированном письме к скульптору Н.

А. Рамазанову вообще связывал не с Шевченко, а с Г. К. Михайловым, хотя неизвестно, насколько

правомерно.

П. И. Мартос

ЭПИЗОДЫ ИЗ ЖИЗНИ ШЕВЧЕНКА

В «Основе» постоянно помещались стихотворения Шевченка, выдержки из его

дневника, письма, материалы для его биографии. Я хочу поговорить о напечатанной в

майской книжке прошлого года статье г. Савы Ч., в которой я заметил несколько

неверностей.

Шевченка я знал коротко. Я познакомился с ним в конце 1839 года в Петербурге, у

милого, доброго земляка Е. П. Гребенки, который рекомендовал мне его как талантливого

ученика К. П. Брюллова... Я просил Шевченка сделать мой портрет акварелью, и для этого

мне надобно было ездить к нему. Квартира его была на Васильевском острове, невдали от

Академии художеств, где-то под небесами, и состояла из передней, совершенно пустой, и

другой небольшой, с полукруглым вверху окном, комнаты, где едва могли помещаться

кровать, что-то вроде стола, на котором разбросаны были в живописномбеспорядке

принадлежности артистических занятий хозяина, разные полуизорванные, исписанные

бумаги и эскизы, мольберт и один полуразломанный стул; комната вообще не

отли-/79/чалась опрятностью: пыль толстыми слоями лежала везде, на полу валялись тоже

полу изорванные, исписанные бумаги, по стенам стояли обтянутые в рамах холсты, на

некоторых были начаты портреты и разные рисунки.

75

Однажды, окончив сеанс, я поднял с пола кусок исписанной карандашом бумажки и

едва мог разобрать четыре стиха:

Червоною гадюкою

Несе Альта вісти,

Щоб летіли круки з поля

Ляшків-панків їсти.

«Що се таке, Тарас Григорович?» – спросил я хозяина. «Та се, добродію, не вам

кажучи, як іноді нападуть злидні, то я пачкаю папірець», – отвечал он. «Так що ж? Се ваше

сочинение?» – «Еге ж!» – «А багато у вас такого?» – «Та є чималенько». – «А де ж

воно?» – «Та отам, під ліжком у коробці». – «А покажіть!»

Шевченко вытащил из-под кровати лубочный ящик, наполненный бумагами в кусках, и

подал мне. Я сел на кровать и начал разбирать их, но никак не мог добиться толку.

«Дайте мені оці бумаги додому, – сказал я, – я їх прочитаю». – «Цур йому, добродію!

Воно не варто праці». – «Ні, варто – тут є щось дуже добре». – «Йо? Чи ви ж не смієтесь

із мене?» – «Та кажу ж, ні!» – «Сількось, візьміть, коли хочете, тільки, будьте ласкав!,

нікому не показуйте й не говоріть». – «Та добре ж, добре!»

Взявши бумаги, я тотчас же отправился к Гребенке, и мы с большим трудом кое-как

привели их в порядок и, что могли, прочитали.

При следующем сеансе я ничего не говорил Шевченку об его стихах, ожидая, не

спросит ли он сам о них, но он упорно молчал; наконец я сказал: «Знаете що, Тарас

Григорьевич? Я прочитав ванн стихи – дуже, дуже добре! Хочете – напечатаю?» – «Ой

ні, добродію! Не хочу, не хочу, далебі, що не хочу! Щоб іще попобили! Цур йому!»

Много труда стоило мне уговорить Шевченка; наконец он согласился, и я в 1840 году

напечатал «Кобзаря».

При этом не могу не рассказать одного обстоятельства с моим цензором.

Это был почтенный, многоуважаемый Петр Александрович Корсаков.

Последняя пьеса в «Кобзаре» (моего издания) – «Тарасова Ніч». С нею было найболее

хлопот, чтобы привести ее в порядок. Печатание приближалось уже к концу, а она едва

только поспела. Поскорее переписавши ее, я сам отправился я Корсакову, прося его

подписать ее.

«Хорошо! – сказал он. – Оставьте рукопись и дня через два пришлите за нею». —

«Нельзя, Петр Александрович, в типографии ожидают оригинала». – «Да мне теперь,

право, некогда читать». – «Ничего, подпишите не читавши; все же равно вы не знаете

малороссийского языка». – «Как не знаю?» – сказал он обиженным тоном *. – «Да

почему же вы знаете малороссийский язык?» – «Как /80/ же! Я в 1824 году проезжал мимо

Курской губернии». – «Конечно, этого достаточно, чтобы знать язык, и я прошу у вас

извинения, что усомнился в вашем знании, но, ей-богу, мне некогда ждать; пожалуйста,

подпишите скорее, повторяю, в типографии ожидают оригинала». – «А что, тут нет ничего

такого?»– «Решительно нет».

Добрейший Петр Александрович подписал; «Кобзарь» вышел.

* Петр Александрович был большой язычник,в особенности надоедал мне Plat Deutsch.Однажды

утром сидел я у него; мы курили превосходные сигары, и разговор шел о литературе. Корсаков только что

начал издавать журнал. Докладывают о каком-то господине, которого фамилию я забыл. Петр

Александрович велел просить – и в ту же минуту схватил толстейшую тетрадь и начал читать на не

понятном мне языке. Чтение продолжалось более четверти часа, а мне это время показалось несколькими

часами, так что я готов уже был уйти, но пришедший господин предупредил меня. По уходе его Корсаков

разразился гомерическим смехом.

– Что это за комедия, – спросил я.

76

– Извините, пожалуйста! Другого средства избавиться от этого господина, который страшно надоел

мне, я не нашел, как занять его этим чтением.

– Да что такое вы читали?

– Первообраз Фауста на Plat Deutsch.Превосходная вещь!

– Ну, сделайте милость, бог с нею!

В то время был в Петербурге Григорий Степанович Тарновский, с которым я познакомил

Шевченка, а вскоре приехал Николай Андреевич Маркевич, поссорившись с московскою

цензурою за свою «Историю Малороссии» и надеясь найти петербургскую более

снисходительною. Я свел его с добрейшим Петром Александровичем и в то же время

познакомил с ним и Шевченка...

И вот Тарас наш развернулся, завелись денежки, начал кутить...

Я помню эти знаменитые, незабвенные оргии у одного из наших любимых в то время

писателей, на которые попадал иногда и Тарас. Весело, безотчетно весело жилось тогда!..

Да и какие лица участвовали в них и какие имена!.. Но – иных уж нет, а те далече.

В письме Шевченка к редактору «Народного чтения» есть тоже неверности и нет

многого действительного; так, он не описывает главной причины своего освобождения, о

чем сказано будет ниже. Вероятно, об этом знают и другие. Сам Шевченко никогда мне

этого не рассказывал, а спросить его казалось мне щекотливым.

Г. Сава Ч. говорит, что, по словам поэта, во время путешествия Шевченка с сестрою в

Лебединский (Киевской губернии) монастырь заронилась в его душу идея будущих

«Гайдамак».

Нет! Это было не так.

Тогда же (в 1840) мне хотелось узнать больше подробностей о Барской конфедерации.

Статья «Энциклопедического лексикона» Плюшара не удовлетворила меня. Часто я говорил

об этом с Гребенкою в присутствии Шевченка, который был в то время еще довольно

скромен и не только ни одного известия не сообщил мне, но не подал даже знака, что ему

известно что-нибудь о происшествиях того времени. Я перечитал множество сочинений, в

которых надеялся найти хоть что-нибудь об этих делах; наконец мне попался роман

Чайковского на польском языке «Wernyhora», изданный в Париже. Я дал Шевченку

прочитать этот роман; содержание «Гайдамак» и большая часть подробностей целиком

взяты оттуда.

В числе мальчиков, взятых в двор помещика для прислуги разного рода, по испытании

их, «Тарас был записан годным на комнат-/81/ ного живописца»(«Основа»). Это произошло

оттого, что еще прежде, когда Тарас был дома и потом у своих велемудрых учителей, то

везде разрисовывал мелом или углем столы, лавы, даже стены хат и проч., за что всегда и

получал от хозяев достодолжные добрые увещания и награды, как-то: чубайки,

подзатыльники и проч. Несправедливо, что Тарас был отправлен в Петербург по этапу; он

отправился, в числе прочей прислуги, с обозом панским.

Дело О выкупе Шевченка началось совсем не так, как рассказывает г. Сава Ч. и сам

Шевченко, который умалчивает о подлинном факте. Это было вот как.

В конце 1837 или в начале 1838 года какой-то генерал заказал Шевченку свой портрет

масляными красками. Портрет вышел очень хорош и, главное, чрезвычайно похож. Его

превосходительство был очень некрасив; художник в изображении нисколько не польстил.

Это ли, или генералу не хотелось дорого, как ему казалось (хотя он был очень богат),

платить за такую отвратительную физиономию, но он отказался взять портрет. Шевченко,

закрасивши генеральские атрибуты и украшения, вместо которых навесил на шею

полотенце и, добавив к этому бритвенные принадлежности, отдал портрет в цирюльню для

вывески. Его превосходительство узнал себя, и вот возгорелся генеральский гнев, который

77

надобно было утолить во что бы то ни стало... Узнавши, кто был Шевченко, генерал

приступил к Энгельгардту, бывшему тогда в Петербурге, с предложением купить у него

крестьянина. Пока они торговались, Шевченко узнал об этом и, воображая, что может

ожидать его, бросился к Брюллову, умоляя спасти его. Брюллов сообщил об этом В. А.

Жуковскому, а тот – императрице Александре Федоровне. Энгельгардту дано было знать,

чтоб он приостановился с продажею Шевченка.

В непременное условие исполнения ходатайства за Шевченка императрица потребовала

от Брюллова окончания портрета Жуковского, давно уже Брюлловым обещанного и даже

начатого, но заброшенного, как это очень часто бывало с Брюлловым. Портрет вскоре был

окончен и разыгран в лотерее между высокими лицами императорской фамилии.

Энгельгардту внесены были деньги за Шевченка.

П. И. Мартос

ЭПИЗОДЫ ИЗ ЖИЗНИ ШЕВЧЕНКА

(С. 78 – 81)

Впервые опубликовано в ж. «Вестник Юго-Западной и Западной России» (1863. – Т. 4. – № 10

(апрель). – С. 32 – 42). Подписано криптонимом П. М-с.Печатается по первой публикации.

Мартос Петр Иванович(1811 – ок. 1880) – помещик Лохвицкого уезда, Полтавской губернии,

отставной штабс-ротмистр. В 1822 – 1827 годах учился в Нежинской гимназии высших наук, учениками

которой в то время были также Н. Гоголь, Е. Гребенка, Н. Кукольник, А. Мокрицкий и др. В гимназии

Мартос увлекался вольнолюбивыми декабристскими идеями, распространял среди гимназистов

рукописное стихотворение «Друзья мои, друзья свободы», подписанное – К. Рылеев; вместе с А.

Данилевским и Н. Прокоповичем был негласно наказан «по-отечески розгами» и взят «под особо строгий

присмотр» за распространение вольнолюбивых стихов Пушкина. После этого наказания Мартос оставил

гимназию и поступил на военную службу во 2-й украинский уланский полк. В годы реакции,

наступившей после расправы над декабристами, общественные взгляды Мартоса приобрели

ретроградные, реакционные черты. Они нашли яркое выражение и в воспоминаниях о Шевченко. Мартос

познакомился с Шевченко в 1839 – 1840 годах в Петербурге, встречался с ним у вос-/481/питанников

Нежинской гимназии высших наук Е. Гребенки, Н. Кукольника и др., а также у Н. Маркевича. Его

воспоминания о поэте вызваны появлением в ж. «Основа» (1861. – № 5) статьи-воспоминания Савы Ч.

(М. К. Чалого) «Новые материалы для биографии Т. Г. Шевченка». Написанные в пренебрежительном

тоне, воспоминания Мартоса проникнуты враждебным отношением к революционно-демократическому

направлению поэзии и всей деятельности Шевченко, но содержат и некоторые интересные и ценные

сведения о первом петербургском периоде жизни поэта, в частности о выходе в свет в 1840 году на

средства Мартоса прославленного «Кобзаря» Шевченко. При этом следует иметь в виду, что свою роль в

появлении «Кобзаря» Мартос преувеличил и, наоборот, явно преуменьшил роль Гребенки.

Я просил Шевченка сделать мой портрет акварелью. .– Портрет Мартоса работы Шевченко не

сохранился или не разыскан. Портрет Мартоса рисовал также С. К. Зарянко. Два из них в конце XIX

столетия принадлежали дочери Мартоса Н. П. Сиверс.

Квартира его была на Васильевском острове...– В доме Г. И. Арене Шевченко снимал квартиру в 1839

году вместе с Г. К. Михайловым.

Червоною гадюкою несе Альта вісти...– Строки из поэмы Шевченко «Тарасова ніч».

...в 1840 году напечатал «Кобзаря».– Рукопись первого сборника Шевченко под заглавием «Кобзарь,

малороссийские песни и стихотворения» на 20 страницах представил в Петербургский цензурный

комитет 7 марта 1840 года Гребенка (ЦГИА СССР, ф. 777, оп. 27, №204, л. 7 обор. – 8; ф. 772, оп. 1,№

1298, л. 161). По-видимому Гребенка привлек к изданию и Мартоса в качестве издателя.

Корсаков Петр Александрович(1790 – 1844) – – русский писатель и переводчик, с 1835 года – цензор

Петербургского цензурного комитета. Цензировал ряд прижизненных произведений Шевченко: «Кобзарь»

– СПб., 1840; «Гайдамаки» – СПб., 1841; «Чигиринский Кобзарь и Гайдамаки» – СПб., 1844;

«Гамалия» – СПб., 1844. На «Кобзарь» 1840 года откликнулся рецензией в журнале «Маяк» (1840 – №

78

6), высоко оценил произведения поэта. Во время следствия по делу о Кирилло-Мефодиевском обществе

III отделение выразило недовольство Корсаковым, разрешившим издание «Кобзаря» 1840 года, и

намеревалось объявить ему выговор, но выяснилось, что к тому времени Корсаков уже умер.

Добрейший Петр Александрович подписал; «Кобзарь» вышел.– Билет на выпуск «Кобзаря» в свет

Корсаков подписал 18 апреля 1840 года, в тот же день, когда напечатанная книга поступила из типографии

в цензурный комитет (ЦГИА СССР, ф. 777, оп. 27, № 272, л. 14, ф. 772, оп. 1,№ 1299, л. 38 обор.). В

подписанном им экземпляре «Кобзаря» поэма «Тарасова ніч» не имела купюр. Об этом свидетельствует

идентичный экземпляр «Кобзаря», хранящийся в научной библиотеке Ленинградского университета, в

котором текст «Тарасової ночі» полный (см. факсимильное издание этого экземпляра, осуществленное в

1962 году издательством АН УССР). Мартос как издатель «Кобзаря» получил из типографии экземпляры

и стал их раздаривать еще до того, как цензор Корсаков подписал билет на выпуск книжки в свет. Так, еще

13 апреля он отослал экземпляр «Кобзаря» Н. Маркевичу. 24 апреля 1840 года на вечере у Н. Маркевича

на «Кобзарь», его издателя и автора резко напал Н. Кукольник. «А Кукольник, – записал в тот же день в

дневник Маркевич, – уже напал на Мартоса, критиковал Шевченка. Уверял, что направление его

«Кобзаря» вредное и опасное. Мартос впадал в отчаяние» (ИРЛИ АН СССР, Отдел рукописей, ф. 488, №

39, л. 41 обор.). Вероятно, испугавшись, Мартос не остановился перед дополнительными расходами на

переверстку и потребовал выбросить из «Кобзаря» 1840 года те места, которые могли обернуться против

него как издателя книги. Большая часть тиража «Кобзаря» 1840 года вышла в свет с купюрами в поэме

«Тарасова ніч» и с большими купюрами в послании «До Основ’яненка».

...был в Петербурге... Тарновский, с которым я познакомил Шевченка...– Тар-/482/новский Григорий

Степанович (1788 – 1853) – помещик Черниговской губернии, принимал в своем имении Качановке Н.

Гоголя, М. Глинку, С. Гулака-Артемовского, Н. Маркевича, В. Штернберга и других деятелей культуры.