Текст книги " Воспоминания о Тарасе Шевченко"

Автор книги: Сборник Сборник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Россией и Польшей.

...организовывало... «Малороссийскую коллегию»...– Малороссийская коллегия учреждена в 1722 году

для управления Украиной. Подчинялась сенату и ограничивала гетманскуую власть.

...дружба с Грабовским и Свидзинским не помешала ему написать в 1843 году поэму «Украина», а в

1861– поэму «Великие Проводы».– Грабовский Михал (1804 – 1863) – польский писатель,

представитель украинской школы в польской литературе, автор трудов по истории Украины. Познакомил

Кулиша с польскими историческими источниками, имел на него значительное влияние. Шевченко,

вероятно, познакомился с М. Грабовским в 1843 году. Поэт намеревался привлечь М. Грабовского, наряду

с некоторыми другими историками, к изданию серии офортов «Живописная Украина». Свидзинский —

польский приятель Кулиша, библиофил.

...помогал Плетневу издавать «Современник»...– Плетнев Петр Александрович (1792 – 1865) —

русский критик и поэт, ректор Петербургского университета, друг Пушкина, после его смерти был

редактором журнала «Современник».

...для его приятельницы Ишимовой...– Ишимова Александра Иосифовна (1805 – 1881), писательница,

автор популярных рассказов для детей. В журнале «Звездочка» (1842 – 1863), который издавала

Ишимова, Кулиш опубликовал в 1846 году свою «Повесть об украинском народе».

К этому времени относится и создание самых прекрасных произведений Шевченко: «Мертвым и

живым...», «Шафарику» и др.– В действительности Шевченко написал свои политические и

исторические поэмы «Сон», «Кавказ», «Єретик» (со стихотворным посвящением «Шафарикові»),

послание «І мертвим, і живим...» и др. еще до своего знакомства с кирилломефодиевцами. Н. Костомаров,

В. Белозерский, А. Навроцкий, Г. Андрузский, А. Тулуб и другие кирилломефодиевцы в 1846 – 1847

годах переписывали эти произведения, и они значительно повлияли на них. Влияние политической поэзии

Шевченко отразилось в «Книгах бытия украинского народа» и других документах Кирилло-

Мефодиевского общества.

...славист Прейс...– Прейс Петр Иванович (1810 – 1846), преподаватель истории, литературы и

сравнительной грамматики славянских языков Петербургского университета, один из первых русских

славистов.

...была у него мысль– обручиться с сестрой Белозерского...– В январе 1847 года Кулиш женился на

Александре Михайловне Белозерской (1828 – 1911) – со временем украинской писательнице, которая

под псевдонимом Ганна Барвинок печатала рассказы из народной жизни.

Написали Тарасу, чтобы он добыл себе через Академию паспорт, а они снабдят его деньгами.– Такое

письмо и какие-либо косвенные указания на его существование не известны. Сказанное Кулишом об этом

письме противоречит его утверждению в других воспоминаниях – «Историческом повествовании» – о

том, что предложение Кулиша поэту осуществить поездку за границу было высказано устно.

139

П. А. Кулиш

ИСТОРИЧЕСКОЕ ПОВЕСТВОВАНИЕ

I

Год 1847 – это целая эпоха в жизни Украины (той ее части, которую называют

Малороссией). Сим несчастливым годом начинается период гонения на нашу национальную

словесность в родном отечестве.

Еще года за три, за четыре до этого смутного времени, украинская песня и устная

словесность украинского народа вдохновили молодые умы в Киеве спасительной мыслью

– поднять свой народ из темноты, не дававшей воспрянуть его духовным силам и тем

самым уничтожавшей его благосостояние.

Именно среди этой исполненной благих порывов молодежи явился Шевченко с его

далеко слышным плачем, оповестивший о несчастной доле своих земляков, и запел перед

обездоленными:

Світе тихий, краю милий,

Моя Україно!

За що тебе сплюндровано,

За що, мамо, гинеш?..

Это пение было для молодежи поистине призывным звуком трубы архангела. Если

когда-нибудь и было истинно сказано, что сердце ожило, а глаза загорелись, что над челом

человека засиял свет, то это можно сказать именно об этом периоде в Киеве.

Следует отметить, что киевская молодежь, о которой идет речь, имела глубокие

познания в священном писании; это была молодежь высокой духовной чистоты, а ее прямо-

таки апостоловская любовь к ближнему была в высшей степени вдохновенной.

Воодушевившись чудесами христианской проповеди в оподлившемся Римском царстве,

молодежь эта свято выполняла завет всеблагого учителя: «возлюби ближнего, как самого

себя» и исполняла его прежде всего по отношению к тем, кто истинно имел право

называться нашими ближними. Это были прекрасные дети своих отцов и матерей, хорошие

братья сестер своих и братьев, добрые, искренние друзья своих друзей, незлобивые и

терпимые к врагам своим и истинные друзья темного народа. Обретя в сердце своем рай

любви и благоволения, они горячо жаждали излить эти божественные дары везде, где бы

они ни ступали, всюду, где бы ни проповедовали.

Из этого благословенного в веках порыва и возник их помысел – путем проповеди

христианства и научного просвещения подвигнуть образованных украинских помещиков на

освобождение народа от крепостной неволи. В те времена украинские помещики, как цари в

собственных владениях, могли своей властью и силой с мужиком поступать. И потому,

считали они, именно от помещиков должно требовать настойчиво и с упорством искать

среди простых мужиков /144/ людей способных, сообразительных и талантливых,

поднимать их посредством обучения до морального и социального равенства с собой, и им,

освобожденным от неволи, отдать на попечение остальную массу и уповать на будущее.

Благочестивые юноши из Киева считали самым основным делом вдохновить своей

любовью и благими помыслами лучших людей в господских семьях, которые хотели бы

разделить с ними высокие духовные порывы и интерес к науке и поэзии, и вместе с этими

людьми просветить светом науки и познания, ведущим к новой жизни, тех, кто поистине

пребывал «во тьме и сени смертей».

140

Это было великое начинание и потому в коммуну, сплоченную таким замыслом, входило

не более горсточки чистых душ, которые жаждали разделить судьбу тех, кому негде было

преклонить голову: «куда, говорили они, мы пойдем, глаголы живота вечного имаши».

Вдохновителем киевской группы последователей проповедника глаголов живота вечного

был сам Шевченко. Все они были равны, но тот был среди них первым, кто был им всем

слугой.

Братство, ничем, кроме дружбы, не связанное, взирало на Шевченко как на светоча, и

это было справедливо.

Оглядываясь назад, можно не боясь кощунства сказать о его великой, хотя и задавленной

горем душе: «Он бе светильник горя и света». Шевченко явился нам как воплощение

озарения ниспосланного свыше. (Мы и о самих себе думали так же, несмотря на наше

христианское смирение. Скажу больше: если бы мы не думали так, то и не смогли бы

подняться до великого замысла – высвободить свой народ из духовной нищеты, а

украинского крепостного из духовного и социального рабства.)

Не могу умолчать и о том, что мы крепко помнили слова св. Павла: «Братья мои, не

будьте детьми по разуму. Будьте детьми сердцем, а разумом взрослые». Нам было хорошо

известно бесчестие мира сего и слепой деспотизм Пилатов-игемонов наших, а также

злосчастных книжников и страшных в своих целях фарисеев. И потому у нас не было

никакого записанного на бумаге устава, либо договора, либо записей о нашей деятельности,

направленной на спасение нашего народа. «Будем неуловимы, как воздух» – таков был

девиз нашей проповеди.

До 1845 года наша деятельность проходила в благодатной тишине. Осенью 1845 года я

расстался с киевскими апостолами народной свободы и переехал на службу в столицу.

Счастливая судьба свела меня близко с одним из лучших людей среди тех, кто тогда был

в русском Вавилоне, с близким другом Пушкина – Плетневым. Еще не прошло и десяти

лет после смерти Пушкина. В столице еще всюду ощущался его дух, который будет жить

вечно в животворящем слове погибшего поэта и который нигде так явно не присутствовал,

как в доме у его ближайшего друга. Только в царстве небесном, пожалуй, могло мне быть

так хорошо, как возле этого доброго, чистого, ясного, высокого и простого сердца. Однако

не о Плетневе моя речь.

У меня не было никаких тайн от этого человека; я занимался окончанием своей «Черной

рады» и часто писал письма украинским апостолам свободы. В письмах своих я был

«неуловим, как воздух». Плетнев непрестанно остерегал меня. Это был человек чистый, как

голубь, и мудрый, как змея. Как-то я сказал ему: «Петр Александро-/145/вич (конечно, не

по-украински), вот вы были наставником великого князя. Почему вы не сделали из него

человека, такого же, как вы, чтобы у нас когда-нибудь царствовал благородный человек?»

Выслушав этот наивный вопрос, наперсник Пушкина (так бы я его назвал), рассердился на

меня. «Вы мечтатели, – горько сказал он, покраснев от благородного гнева. – Вы того не

знаете, что пока я с ним час или два беседовал, под дверьми уже стоял десяток чертей, и от

меня он попадал прямиком в их сети».

Мой советчик рассказывал мне обо всем, что делается в столице, и, как сыну, советовал

быть осторожным, хотя я считал, что неуловим в своих письмах, как воздух. Однако теперь

я понимаю, что письма мои в те времена были полны «евангельского простодушия»,

которого так боится лукавый мир, и весьма далеки от мудрой осторожности, которую такой

знаток сердец, как Плетнев, считал единственным спасением для людей чистых и тихих. К

несчастью, я узнал или, вернее сказать, догадался из переписки, что мои киевские братья

задумали что-то иное, более широкое и опасное, чем наша первохристианская коммуна. Мне

казалось, что мое горячее участие в их судьбе дает мне право укорять и наставлять. Так что,

когда я в таком горячем тоне писал письма в Киев, в них слишком явно проявлялось мое

отношение к человеческой подлости и узаконенным беззакониям.

141

Впоследствии письма этого наиболее безоблачного периода моей жизни оказались у

«премудрого» генерала Дубельта и еще более «мудрого» графа Орлова и привели их обоих к

«разумному» рассуждению в духе инквизиции: будто я стремился стать гетманом на

Украине и был самым главным в небезызвестном обществе святых братьев Кирилла и

Мефодия, которое киевляне организовали в мое отсутствие. К несчастью, балуясь иногда

старинным обычаем, я подписывался: «писано собственноручно», что по-украински звучит

как «рукой власною», они же сделали из этого .«рукою властною» и, конечно же,

утверждали, что подразумевалась гетманская власть. Доказывать обратное было бесполезно.

Однако об этом позднее.

II

В начале 1847 года проездом за границу я гостил на Украине, и не могу не вспомнить,

что, пожалуй, не было на Украине более счастливого человека в те времена, чем я.

Достаточно сказать, что ехал я тогда прямехонько к учителю и другу Пушкина В. А.

Жуковскому, в кармане у меня было письмо от Плетнева, которое начиналось словами:

«Посылаю к вам второго себя», а у Жуковского тогда жил Гоголь.

Я был в упоении от счастья и застал своих киевлян также в прекрасном настроении,

однако самым счастливым среди них был Шевченко. Все они уже тогда, как единое сердце,

ощущали, что поэт Шевченко подает грандиозные надежды. Уже тогда его муза со всей

присущей ей силой восстала против ничтожества сильных мира сего, и именно поэтому его

новые произведения были мне совершенно неизвестны. Просто никто не считал возможным

посылать мне в столицу его замечательные плачи и пророчества. И совершенно естественно,

что для меня, обновленного соприкосновением с пре-/146/красной душой Плетнева, они

были откровением. До переезда в столицу душа моя была полна надежд, которым – увы! —

было суждено сбыться еще очень нескоро. Теперь пророческий плач и пророческие

призывы великого украинского кобзаря сделали эти надежды весьма осязаемыми.

Пусть знают те, кому это нужно, что в заботах об освобождении украинских

крепостных, наши помыслы не ограничивались только тем, чтобы освободить их от

помещиков. Этого нам было мало, иначе говоря, это было для нас делом второстепенным.

Программа освобождения крепостных определялась словами спасителя: «И уразумеете

истину, и истина освободит вы».

Задача наша, правда, была еще очень субъективна: ее нам диктовала наша

самонадеянная молодость; однако основы ее были всетаки достаточно глубокими. Недаром

один из библейских мудрецов изрек, что душа человеческая иногда может сказать гораздо

больше, чем семеро оракулов, сидящих наверху. Высокое слово истины, которая делает

человека свободным, никто не назовет «субъективным», не назовет выдумкой.

Мы хорошо знали, что в Англии крепостничество было уничтожено именно культурой,

а не постановлениями и декретами, и поэтому стремились, чтобы наши украинские

помещики вкусили прежде всего от божественной чаши познания столь же благоговейно,

как и мы, а вкусивши, узрели, «яко благ господь», и исполнились его благостью к

крепостному. Веруя в слово всевышнего: «ищите прежде царствия божия и правды его, а

сия вся приложася вам», мы не сомневались, что за этим первым фактором свободы

украинского народа встанут уже иные факты, которые окажут влияние на всю

последующую историю Украины.

Мы не думали о том, как скоро это случится, – при нашей жизни или гораздо позже, —

так как знали, что у господа «тысяща лет – яко день един». Апостолы свободы, мы считали

себя добровольными рабами своей идеи спасения, и если бы нам что-нибудь удалось

142

совершить, считали бы, что совершили лишь то, что должны были. Наше смирение

великому призыву идти на жатву Христову, которая вершится повсюду, было понятным; мы

подверглись таинству христианской любови так же, как и первые последователи учения

Христа. Уже тогда мы помышляли о событиях далекого будущего, как о чем-то очень

близком. Будто кто-то произносил над нами: «близ есмь при дверех»; сердца наши бились

чаще от сладкой надежды. Мы знали, что ни один добрый поступок на великой ниве жизни

не проходит не замеченным богом и что посеянное «даст плод свой во время свое». Однако

главный смысл для нас был не только в том, чтобы поднять наш народ из отсталости, но и в

том, чтобы умножались образованные люди на Украине.

Так мыслило наше киевское братство. Так думал и я, вдали от них, в «пышном и

нищем» городе Пушкина.

Те, кому дано чувствовать и сердцем разуметь, поймут, как я возрадовался, услышав

высокие ноты украинской народной кобзы. Мне почудилось: слились мечты наши младые,

мечты о спасении народном, наступило царство высшего разума. Так оно и было, следует

только помнить, что и желание Христа «да приидет царствие твое» исполнилось не сразу.

Шевченко благословил в своей поэзии наши молодые мечты, наше будущее. /147/

Да и сам Шевченко уже был не тот, каким я его оставил, уезжая с Украины. Это уже был

не просто кобзарь, а национальный пророк. Мне, вдохновленному счастьем, наукой и

поэзией, казалось, что он – посол господен на земле, что о нем можно сказать так же, как

сказал о себе великий гений слова, столь же великий, как и Шевченко:

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И божий глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Киевская интеллигенция, точнее, ее творческая часть, окружила украинского поэта

глубоким уважением. Для меня же сияние его духа было чем-то недостижимым...

III

В то незабываемое время судьба близко свела меня с одной землячкой. Это был человек

провинциальный, плохо знающий жизнь с ее многообразием добра и зла,

малообразованный, плохо знавший родную словесность (все было подмято «московщиной»

и французским языком), однако обладавший тем умом, который подвиг непорочные уста

произнести: «В мире скорбни будете, но дерзайте: яко аз победих мир», человек, способный

143

понять то, что часто оказывается сокрыто от просвещенных и образованных, тонко

чувствующий красоту и силу родного, лежащего во прахе слова. Я стал читать ей наизусть

шевченковские плачи и пророчества (мы все знали их, как «Отче наш»). Творчество поэта,

ранее не известное ей, озарило и осветило ее душу небесным светом грядущей победы над

мраком, правды над ложью, любови над ненавистью.

Вовек не забуду ее слез, когда она слушала эти пророческие плачи, эти пророчества

победы. Исполнилась мечта поэта, которую он, тогда еще малоизвестный кобзарь, —

выразил во вступлении к своим думам, мечта столь тронувшая нас:

Одну сльозу з очей карих —

І пан над панами...

Это были не те слезы, о которых какой-то кобзарь в старину сказал:

Жіночі сльози дурні – як вода тече.

То были слезы воскрешения к новой, вечно живой народной жизни. Эта украинка

глубоко прочувствовала величие скорби поэта, величие его замыслов и сразу начала думать,

как бы облегчить /148/ тяготы искалеченной доли Тараса. Скромная энтузиастка родной

словесности всей душой прониклась величием его поэтического слова. Не колеблясь, она

тут же предложила отдать кобзарю все, что имела, весь свой скарб, все свое имущество.

Решила отдать ему даже приданое свое. Один из библейских мудрецов, размышляя над

сущностью природы человеческой, сказал: «Забудет ли невеста красоту свою, дева —

монисты персей». То, что было невозможно для дщери сионской, стало возможным для

дщери украинской.

Действительно, тогда она была невестой, «молодой княгиней» и сказала (автору этих

строк), что желает отдать все свое приданое, чтобы Шевченко мог прожить три года за

границей; а ведь ее приданое состояло из жемчуга, кораллов, ожерелий, серег, перстней,

которые передавались в ее роду по наследству, еще со времен великого раздела Польши, а

также три тысячи деньгами. Хорошо, что «молодой князь» сам был достаточно богат, и ему

не нужно было ее приданого.

Оставалось малость – уговорить поэта принять такой дар. Это тонкое дело было

поручено мне.

Именно тогда влиятельные земляки выхлопотали у министра для Шевченко место

преподавателя живописи во всеучилище 1 св. Владимира. Шевченко был очень рад, и я

поздравил его с переменами в его казацкой судьбе. Ни о чем так не мечталось нашему поэту,

как остаться жить в Киеве, он уже мечтал об академии художеств на Украине, о расцвете

украинского пластического искусства. Тогда он вообще больше думал о пластическом

искусстве, чем о поэзии. В то время он еще и сам не знал, куда и как далеко заведут его

«иеремейские» пророчества. Это было более понятно нам, наши души предчувствовали это

сильнее, чем сам кобзарь.

1 Университете.

Как-то раз, порадовавшись вместе с ним светлым перспективам украинской жизни, я

начал сожалеть, что в Киеве ему – художнику – будет одиноко, что одиночество не даст

развиться возможностям его художественного таланта во всей полноте.

«Не по чім б’є, як не по голові» * – ответил Тарас, насупившись, и сильно ударил по

какой-то толстенной книге своим мощным, как у гладиатора, кулаком.

144

Тут я сказал ему прямо, что если бы он достал себе, как художнику, заграничный

паспорт, то деньги ему будут выдаваться, как из царской казны, все три года, а казначеем

буду я сам, пусть только даст слово, что не станет допытываться, откуда эти деньги взялись.

Как дитя, простодушно и восторженно, обрадовался Шевченко. Я же порадовался, что

он ничему не удивился. И сразу начал размышлять, где раздобыть заграничный паспорт

художника. Среди нас были тогда люди, которые и в этом могли помочь великому кобзарю.

Дело было не такое уж трудное.

Очень счастливый и вдохновленный, каким он еще никогда не был, уехал Тарас из

Киева на Черниговщину, чтобы собрать все свои, как он называл, «шпаргалы». Ибо,

скитаясь по Украине свободным художником, он оставлял свои рукописи во многих

господских домах.

* В том-то и беда, в том-то и дело.

Может быть, мне только казалось в моем ослеплении счастьем /149/ или это на самом

деле было так, но в наших панах, если брать их в общей массе, тогда было больше

человечности, чем впоследствии, когда началась украинская «мортирология». Поэту среди

них жилось не так уж плохо, правда, немногие из них понимали, сколь значительное

явление представляет собой этот поэт. Кочуя зимой от куреня к куреню, от дома к дому,

оказался Шевченко на свадьбе у той самой украинки, которая пожертвовала свое приданое

на то, чтобы он мог развить свой талант среди свободных духом, а не таких, как мы,

запечатанных семью печатями, людей.

Мы тогда скоротали с Тарасом не один веселый денек и вечер за нашим любимым

занятием – разговорами и пением. Однако более всего мне памятна вечеринка у одного

неженатого пана близ хутора «молодой княгини».

Он тоже был душою поэт. Этот «хуторянин» в украинской поэзии писал еще до

появления в литературе Шевченко; писал в духе женской и казачьей песни; в некоторых

песнях было столько души, что господа пели и читали их в списках по всей Украине, иные я

слышал даже среди простых людей. Так же, как в Харькове, возрождение национальной

украинской поэзии связано с появлением Гулака-Артемовского, в Полтаве – с приходом

Котляревского, так и на Черниговщине, откуда ни возьмись, повеяло тогда по тихим хуторам

поэтическим ветром, и наш казак – сосед «молодой княгини» – стал «самостийным»

выразителем нового национального самосознания.

Необходимо признать, что человек этот был наделен от природы большим талантом;

однако, к сожалению, из Нежинской гимназии, где когда-то учился и Гоголь, он пошел в

военные, стал, кажется, кирасиром, а осев основательно или, как он говорил, «привыкнув к

службе», погряз в занятиях хозяйством, общаясь в основном с теми, о ком он сам нередко

говорил: «Большой недурак выпить».

Выпить он и сам был недурак, к тому же еще и терял голову за картами, проигрывая

тысячу за тысячей, и из богатого помещика превратился в обнищавшего «панка».

Неудавшееся сватовство к сестре нашей «молодой княгини», которую не захотели выдать за

пьяницу и картежника, толкало горемыку то к Сцилле – пьянству, то к Харибде – картам.

В то время, когда мы с Шевченко гостили у него, он еще не спился и не опустился, а

только очень грустил:

Мимо двір, де живе мила,

Я проїхав двічі,

Та й не бачив голубоньки

Я своєї в вічі...

145

Это были его стихи. Он любил напевать их, бренча на кобзе, и мне было очень тяжело

слушать бедолагу – ведь я знал, что у него делается на душе. Невылазные долги тогда еще

не были причиной его грусти; он любил задавать роскошные банкеты, любил выпить так,

что редко бывал трезвым, однако, если бы не карты, имущества ему хватило бы до смерти и

не пришлось бы с такой ранимой душой, как у него, кончать свои дни на сестриных хлебах.

Вот и тогда у хуторского поэта было многолюдно и шумно. Собралось у него немалое

число тех самых «больших недураков выпить», тех, которые делали из него Тимона

Афинского. Не секрет, /150/ что и жизнь самого Шевченко также была примером,

подтверждающим слова киевского летописца: «Веселие Руси есть питие». И не случайно в

одном из кабаков он углем написал на стене:

Вип’єш перву – стрепенешся;

Вип’єш другу – схаменешся,

Вип’єш третю – в очах сяє,

Дума думу поганяє.

Однако, вернувшись на Украину в 1847 году, я нашел его почти непьющим. Так и в тот

памятный для меня вечер наш Кобзарь был глух к призывам своего «собрата по

вдохновению» и давнего товарища по чарке.

Он держался в стороне от той комнаты, где приятели новоявленного Тимона Афинского

шумно хохотали, весело что-то выкрикивали и подпевали под хозяйскую кобзу. Усевшись с

друзьями возле камина, он трезво и серьезно беседовал с ними о науке и литературе. Дивясь

и радуясь сердцем, я отметил в нем большой талант к критическому осмыслению поэзии,

его можно было поставить в один ряд с Пушкиным – недосягаемым в критическом анализе

творчества предтечи современных поэтов – Шекспира.

Шевченко говорил и о своей поэме «Иван Гус», читал отдельные места со свойственной

ему прекрасной дикцией и жалел, что в период написания поэмы не имел возможности

досконально изучить этот исторический период и более глубоко познать личность чешского

пророка немецкой реформации. Иногда в разговорах наш Кобзарь переходил ту черту,

которая отделяет империю от свободных народов, и только я один понимал, что он имел в

виду. Разгорячившись, он в конце концов позабыл про разговоры и начал петь, как это

бывало с ним всякий раз, когда его сердце билось чаще то ли от радости, то ли от великого

гнева на негодяев, то ли от великой печали.

IV

Волшебная сила слова и голоса Шевченко развернули передо мною широкую панораму

человеческой жизни, казалось на моих глазах разыгрывается на сцене драма жизни двух

поэтов: великого, еще только расправляющего свои крылья на солнце, и малого, уже

погрязшего в хуторской жизни.

Неудачливый жених учился в Нежине, вместе с Гоголем, сидел с ним на одной скамье.

Щедрая украинская природа наделила его не только поэтическим даром, но и

музыкальностью. Среди прочих способностей он поражал меня более всего своим

комическим талантом, своим юмором и умением так описать каждого человека, о котором

рассказывал, что казалось будто все происходит на сцене у тебя перед глазами, будто все

слышишь сам: был ли это москаль, лях, поп, купец, мужик, жид, цыган, девушка или старая

146

баба, или же малое дитя. Рассказы его были не просто болтовней: это были детально

проработанные сцены, которые и в театре-то, пожалуй, не часто увидишь. В них он всегда

проявлял проницательный ум, глубокое чувство, всепроникающий комизм и могучую

сатиру.

Может быть, это покажется удивительным, но я скажу, что это мог быть второй Гоголь, и

к тому же Гоголь украинский, будь у него /151/ тот же жизненный путь и имей он

возможность вращаться в среде образованных людей. Следует добавить, что имущество

свое наш хуторской поэт промотал не только в карты и не только на щедрых, по старинным

обычаям гостеприимства, торжествах. Он еще был слишком добр к беднякам и без всякой

меры великодушен к своим друзьям. Много святого и хорошего было в этом неудачливом

человеке, и все это было уничтожено пустой панской жизнью, жизнью, которую не удалось

направить по иному, лучшему пути, которую так весело и так горько описал Гоголь, а

описав, промолвил: «Скучно на этом свете, господа».

Рядом с образом поэта, который уже погряз по горло

В том омуте, где с вами я

Купаюсь, милые друзья...

гораздо более худшем омуте, чем тот, в котором погиб Пушкин, возникал в моей душе

образ другого поэта – нового светила поэзии, которое пока еще лишь краем озарило

багровое небо и брызнуло пламенем по росистым травам. Оно еще не взошло в самую высь

и не осветило ярким светом омерзительную бездну панско-рабского и христианско-

языческого существования; оно еще только начинало светить сквозь поэтические слезы,

оросившие берега бездны жизни, и будто кровью обливало позлащенные короны драконов,

которые свысока взирали на эту бездну мракобесия – свое наследие.

Я слушал Шевченко и одновременно не мог не слышать его собрата; я то радовался, то

грустил, то вновь радовался и думал: «Один – дитя поколения, испорченного

привилегиями панства, уже навеки потерявшее способность совершенствоваться духовно.

Другой же – представитель нового поэтического поколения, тебя мы еще можем спасти от

мертвящего дыхания среды, что без боя уничтожает в человеке «сокровенного человека

сердца».

Сумей сохранить независимость духа своего, не поддайся влиянию тех, кто даже

благословением своим принижает высокую природу поэта до низменных идеалов своих; и

тогда ты наверняка станешь звездой первой величины, и воссияешь на небосклоне Украины,

России, Польши, всего славянского и культурного мира».

И правда, Шевченко в тот вечер был на вершине своего вдохновения. И жених большой

почитательницы таланта поэта засмотрелся, заслушался его пророческими речами, его

волшебными песнями и даже на миг забыл про «молодую княгиню».

«Молодой князь», благодарный поэту за то, что тот цветами своей души украсил его

счастье, не знал, как выразить свою благодарность, и попросил его быть «старшим

боярином» на своей свадьбе.

С удовольствием, а может быть, и тайной радостью, принял Шевченко эту просьбу. Ведь

на Украине нет никого, кто был бы ниже Кобзаря, но нет и никого, кто стоял бы выше. Он с

радостью братался с самым последним старцем-перебендей, но даже самого знатного

помещика не считал себе ровней. Сегодня, в наше время, сделать шафером поэта —

мужицкого сына – дело обычное среди украинских помещиков. Однако тридцать пять лет

тому назад это было неслыханно. Хуторской поэт уже однажды был шафером в этом доме, и

хотел быть им еще раз. На его выразительном, хотя и отмеченном печатью Бахуса, лице

заиграла обида, и он при первом же /152/ удобном случае дал волю своим чувствам, на что

гости только плечами пожали. Не знаю, заметил ли это Шевченко, так как «молодой князь»

сразу увез «старшего боярина» к своей молодой княгине.

147

V

Там знали Шевченко по его произведениям и еще по присущей ему манере разговора —

то шутливой, то серьезной и грустной. Никто еще не знал, что он, кроме того, и

удивительный, пожалуй, один из лучших исполнителей народных песен на всей Украине, на

обоих днепровских берегах, да и сам я не думал, что услышу что-то новое, чего еще не

слыхал в гостях у хуторского поэта, где обычно голоса пьяных гостей заглушали трезвые.

Его талант проявился в тот же вечер. В те времена мало кто из украинских помещиков

умел говорить на родном языке, и сам Шевченко в гостях у панов почти всегда говорил по-

русски. Если же он находил среди своих земляков очень близкого себе по духу человека,

который так же, как и он сам, оторвался от родного берега и глубоко погряз в московщине,

он забывал о посторонних и из обычного собеседника становился украинским златоустом.

Таким человеком на все время свадебного празденства стала для него «молодая

княгиня». Она заговорила с ним по-украински, и поэт к великой радости своей увидел, что

она не чурается родного слова. Тогда Шевченко начал допытываться, какие украинские

песни она знает. Репертуар «молодой княгини» оказался обширным и очень порадовал

«старшего боярина», а когда она продемонстрировала свой голос и текст песен, Шевченко

похвалил ее на свой лад: он начал для нее петь и сделал это совершенно непринужденно,

как сказал об этом один из его собратьев по перу:

Ich singe, wie der Vogel singt...*

* Пою я, словно птичка (нем.).

Заложив руки за спину, он стал ходить по залу, будто по саду, и запел:

Ой зійди, зійди,

Ти зіронько та вечірняя;

Ой вийди, вийди,

Дівчинонько моя вірная...

В этом, издавна уважаемом доме, было в тот вечер много гостей. Будто шмели, гудели