Текст книги " Воспоминания о Тарасе Шевченко"

Автор книги: Сборник Сборник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

последнему качеству, как видно, способствовало и то, что автор был живописец по

профессии.

Истинно уважающий вас и глубоко преданный

Н. Костомаров

Н. И. Костомаров

ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ-РЕДАКТОРУ «РУССКОЙ СТАРИНЫ» М. И. СЕМЕВСКОМУ

(С. 170 – 179)

Впервые опубликовано в ж. «Русская старина» (1880. – № 3. – С. 597 – 610). В том же году

переиздано под названием «К биографии Шевченко» в ж. «Зоря» (№ 6. – С. 87 – 88). Печатается по

первой публикации.

...отправился с профессором Иванишевым раскапывать какой-то курган.– В июне – июле 1846 года

Шевченко участвовал в раскопке могилы Перепять возле Фастова, которую осуществлял профессор

университета Н. Д. Иванишев.

...поместившись где-то не близко от меня с одним своим товарищем, кажется, Сошенком...– В мае

(по другим источникам – в апреле) 1846 года Шевченко поселился в доме И. И. Житницкого на Козьем

болоте. Поэт жил здесь не с Сошенко, как ошибочно отметил Костомаров, а с художником Сажиным и

поэтом Афанасьевым-Чужбинским. Последний оставил об этом воспоминания.

...помещик... посетивший Киев проездом на пути в чужие края.– Речь идет о кирилломефодиевце Н.

И. Савиче (1808 – 1892), который, выехав вскоре после ареста кирилломефодиевцев за границу, передал

в Париже А. Мицкевичу рукопись поэмы Шевченко «Кавказ». Рассказ Савича об этом записал и

опубликовал Л. С. Мациевич.

...через стену слушал наши беседы какой-то не известный мне господин»...– Провокатор – студент

Киевского университета Петров Алексей Михайлович (1827 – 1883), живший в том же доме протоиерея

Завадского, что и Н. Гулак,о беседе с которым рассказывает здесь Н. Костомаров.

...останавливался в Саратове, заезжал к моей матери...– Запись о встрече с Татьяной Петровной

Костомаровой (1798 – 1875) в Саратове Шевченко сделал в своем дневнике (31 августа 1857 г.).

...с избранною особою.– Речь идет о Лукерье Полусмаковой, невесте Шевченко.

...его сочинения, собственноручно писанные по-русски.– То есть русские повести Шевченко.

Костомаров не знал о них при жизни поэта, но сам он после смерти Тараса Григорьевича приобрел и

хранил автографы этих произведений. Одну из повестей – «Несчастный» – он передал в журнал

«Исторический вестник, где она напечатана в январской книжке 1881 года. Тогда же в газете «Труд», а

вскоре и в журнале «Киевская старина» началась публикация и других повестей Шевченко.

...желал печатать написанное, но не решался на это по скромности...– Шевченко делал попытки

опубликовать в русских журналах некоторые из повестей («Княгиня», «Варнак», «Прогулка с

удовольствием и не без морали»), но они не были напечатаны. Сдержанный отзыв о повестях Шевченко и

173

совет не печатать их выразил в письме к поэту от 19 июня 1858 года С. Т. Аксаков. Мнение Аксакова

возымело действие на Шевченко, и новых попыток опубликовать свои прозаические произведения он не

делал. Приведя в письме к М. И. Семевскому, сразу после воспоминаний о Шевченко, первые сведения о

его русских повестях, Костомаров отозвался о них высоко (кроме «Повести о безродном Петрусе»,

которая не сохранилась), хотя и недооценивал степень владения русским языком автора. Высоко оценены

повести Шевченко, их идейно-художественные достоинства в наше время. /500/

Н. И. Костомаров

ВОСПОМИНАНИЯ О ШЕВЧЕНКО

Милостивый государь!

Хотя многое соединяло меня в судьбе с Шевченко, но я не могу похвалиться особенною

с ним близостью, так что в этом отношении мне известны были лица, более с ним связанные

задушевными узами, чем я, и более меня знавшие особенности его жизни. От себя передам

лишь следующие данные.

С Шевченко лично познакомился я в мае 1846 года в Киеве и видался с ним до января

1847 г., когда он выехал в Черниговскую губернию к своим знакомым. Тогда я читал в

рукописи многие из его произведений, из которых иным суждено было явиться в печати

поздно, как, например, «Наймичка», «Черниця Мар’яна» и пр., а другим не суждено было и

до сих пор у нас показаться на свет. То было время самого крайнего развития поэтического

таланта Шевченко, апогей его дарований и деятельности. Сам поэт был тогда в полном

цвете лет (около 35), горячо любил он малорусскую народность, но более всего

сочувствовал судьбе простого народа, и любимым его помышлением была свобода этого

народа от помещичьего гнета. Все знали, что он сам происходил из этого порабощенного

народа, но от Шевченко трудно было добиться воспоминаний о его детстве, проведенном

среди поселян. Он ни пред кем не стыдился своего происхождения, но не любил много

говорить о нем, и многое, что он высказывал, излагалось всегда с недомолвками; так,

например, он рассказывал, как он был в Варшаве в эпоху восстания в 1830 году и как

революционное правительство выпроводило его с другими русскими, давши ему денег

тогдашними революционными ассигнациями; но по какому поводу он попал в Варшаву —

этого он не сообщал; равным образом не слыхал я от него подробностей, каким образом он

очутился после того в Академии художеств. Обстоятельства его освобождения из

крепостной зависимости также не передавались мне. Однажды я спросил у него, справедлив

ли ходивший об нем анекдот, будто какой-то знатный барин нанял его нарисовать свой

портрет, и когда после того нарисованный портрет ему не понравился, Шевченко переменил

на портрете костюм и продал его в цирюльню на вывеску; что барин, узнавши об этом,

обратился к владельцу Шевченко, находившемуся в то время в Петербурге, и купил

Шевченко за большие деньги. Шевченко объявил мне, что ничего подобного не было и что

это старый избитый анекдот, давно уже ходивший в публике и кем-то приноровленный к

нему, Шевченко, совершенно произвольно. Он почему-то считал в деле своего

освобождения своими благодетелями Брюллова и поэта Жуковского; последнего, однако, он

не очень ценил за дух многих его произведений. [Несмотря на горячую преданность народу,

у Шевченко в беседах со мною не видно было той злобы к утеснителям, которая не раз

выражалась в его произведениях; напротив он дышал любовью, желанием примирения

всяких национальных и социальных недоразумений, мечтал о всеобщей свободе и братстве

174

всех народов.] Недостаток образования часто проглядывал в нем, но дополнялся всегда

свежим и богатым природным умом, так /181/ что беседа с Шевченко никогда не могла

навести скуки и была необыкновенно приятна: он умел кстати шутить, острить, потешать

собеседников веселыми рассказами и никогда почти в обществе знакомых не проявлял того

меланхолического свойства, которым проникнуты многие из его стихотворений. С отъезда

его из Киева в январе 1847 г. я разлучился с ним надолго. Только мельком случилось мне

увидеть его в Петербурге в том же году и услышать прощальное слово, полное вместе с тем

надежд на лучшую долю: «Не журись, Миколо, – сказал он мне, – ще колись житимемо

укупі». В тот же год его отправили в ссылку. С тех пор я не слыхал о нем ничего до 1857

года. В этот год осенью, воротившись из путешествия за границею, я узнал, что Шевченко

заезжал ко мне в Саратове, возвращаясь по Волге на свободу из Петровского укрепления, в

котором в последние перед тем годы служил рядовым. Потом услыхал я, что он не получил

дозволения жить в Петербурге и потому прожил зиму в Нижнем Новгороде, где, как

рассказывали, чуть было не женился на какой-то актрисе. Летом 1858 года, будучи в

Петербурге, я отыскал Шевченко и увидел его первый раз после долговременной разлуки. Я

нашел его в Академии художеств, где ему дали мастерскую. Тарас Григорьевич не узнал

меня, оглядывая меня с головы до ног, пожимал плечами и решительно сказал, что не может

догадаться и назвать по имени того, кого перед собою видит. Когда же я назвал свою

фамилию, он бросился ко мне на шею и долго плакал.

С тех пор, в продолжение месяца, мы с ним виделись несколько раз, сходясь в

ресторации, так как я тогда усиленно занимался в Публичной библиотеке и не имел времени

ни на какие долговременные беседы и развлечения. И теперь Шевченко, как прежде, не

любил рассказывать подробностей о своем заточении; я узнал от него только, что вначале

ему было хорошо, потом какой-то начальник, дослужившийся до офицерских чинов из

рядовых, начал его стеснять, но в конце судьба его снова облегчилась: он был переведен в

Петровское укрепление, где комендант был к нему ласков, допускал его к себе в дом и

вообще обращался с ним гуманно. Своим освобождением он считал себя обязанным

ходатайству бывшего тогда вице-президентом Академии художеств графа Федора

Петровича Толстого и отзывался о нем и его семействе с чрезвычайным уважением и

любовью. Через месяц я разлучился с Шевченко, уехавши в Саратов, куда приглашен был в

Комитет по устройству крестьян, а вернувшись в Петербург весною 1859 года, я не застал

уже там Шевченко: он был отпущен временно на родину и вернулся в тот же год позднею

осенью, когда я занял кафедру в Петербургском университете. Целый год квартировал я в

гостинице Балабина, близ Публичной библиотеки. Шевченко изредка приходил ко мне;

кроме того, мы часто встречались с ним в доме графа Толстого, его покровителя. Так

прошла зима и весна 1860 года. Летом в этот год я перешел на квартиру на Васильевский

остров и был почти соседом Шевченко, жившего постоянно в Академии художеств, в своей

мастерской, где он занимался граверным искусством «eau forte». Своих стихов он почти

никогда не читал мне и неохотно отвечал на мои вопросы о том, что он пишет. Так же точно

разнеслась весть о том, что во время поездки его в Малороссию в последнее время с ним

случилась какая-то неприятная история, приведшая его до /182/ щекотливых объяснений с

властями. Я спрашивал его об этом и не получил от него никакого удовлетворительного

ответа. Осенью 1860 года между знакомыми нашими разнесся слух, что Шевченко

собирается жениться на одной малороссиянке из простонародья, находившейся в услужении

у барыни, жившей в Петербурге. На вопрос мой об этом Шевченко отвечал утвердительно,

но, видимо, не хотел вдаваться в рассуждение об этом предмете, и я, заметивши его

нежелание, не стал более толковать об этом. Спустя немного времени, встретивши его в

театре, я спросил его: «Ну, Тарасе, коли ж твое весілля?» Он отвечал: «Тоді, мабуть, коли

твое, не жениться нам з тобою: зостанемося до смерті бурлаками!» Через несколько дней я

узнал, что Тарас не поладил со своею невестою, нашел в ней мало той поэзии, какую

рисовало ему воображение, и натолкнулся на прозаичную действительность, показавшуюся

175

ему пошлостью. Вскоре я услыхал, что Шевченко заболел [и что болезнь его приписывали

употреблению горячих напитков. Об этом уже давно говорили и с сожалением называли его

пьяницею; но я никогда не видал его пьяным, а замечал только, что когда подадут ему чай,

то он наливал такую массу рому, что всякий другой, казалось, не устоял бы на ногах. Он же

никогда не доходил до состояния пьяного]. В последнее время мы с ним виделись не так

часто, не более одного или двух раз в неделю, потому что я был слишком занят чтением и

приготовлением университетских лекций. Узнавши, что Шевченко болеет, я посетил его два

раза и во второй раз, в феврале, за несколько дней до его кончины, услышал от него, что он

теперь совсем выздоровел; при этом он показывал мне купленные им на днях золотые часы,

первые, какие он имел в своей жизни. Он обещал быть у меня вскоре. 25 февраля утром ко

мне пришел не помню кто из знакомых с известием, что Шевченко утром внезапно умер. Он

приказал служившему у него солдату поставить ему самовар и спускался по лестнице из

своей спальни, находившейся над мастерской; на последней ступени он упал головою вниз,

солдат бросился к нему – Шевченко был без дыхания. В тот же вечер я прибыл в

академическую церковь. Тело поэта лежало уже во гробе; над ним псаломщик читал

псалтырь.

Его погребение происходило на Смоленском кладбище во вторник на масленице. Над

гробом его в церкви до выноса на кладбище говорились надгробные речи по-малорусски,

по-русски и по-польски. Стечение публики было очень большое. Гроб усопшего поэта несли

студенты. После погребения тотчас же земляки Шевченко, жившие в столице малоруссы,

учинили совет о том, чтобы ходатайствовать перед правительством о дозволении перевезти

прах Шевченко в Малороссию и похоронить над Днепром на холме, как завещал сам поэт в

одном из своих стихотворений.

Вот все, что я могу сказать, вспоминая о своем знакомстве с Шевченко. Как о поэте я не

стану здесь распространяться, потому что по этому предмету я высказал свой взгляд в

статье, напечатанной в книге г. Гербеля. Как о человеке могу сказать, что знаю его как

личность безупречно честную, глубоко любившую свой народ и его язык, но без

фанатической неприязни ко всему чужому. /183/

Н. И. Костомаров

ВОСПОМИНАНИЯ О ШЕВЧЕНКО

(С. 180 – 182)

Впервые опубликовано в книге: Т. Шевченко.Кобзарь, з додатком споминок про Шевченка Костомарова

і Микешина. – Прага, 1876. – С. VI – XII. Воспоминания написаны специально для этого издания.

Печатается по первой публикации. ...он выехал в Черниговскую губернию к своим знакомым.– Шевченко

выехал из Киева на Черниговщину 9 января 1847 года, некоторое время находился на Борзнянщине, 22

января был на свадьбе у П. Кулиша, в феврале-марте жил у Л. Лизогуба в Седневе.

...рассказывал, как он был в Варшаве...– Вопрос о пребывании Шевченко в Варшаве до конца не

выяснен и остается открытым.

...считал в деле своего освобождения своими благодетелями Брюллова и поэта Жуковского...—

Шевченко выкуплен из крепостной неволи за деньги, полученные за портрет Жуковского, написанный

Брюлловым и разыгранный в лотерею.

...из Петровского укрепления...– Точнее, из Новопетровского укрепления, где Шевченко отбывал

ссылку в 1850 – 1857 годах.

...чуть было не женился на какой-то актрисе.– Речь идет о Екатерине Борисовне Пиуновой (1841 —

1909), взаимоотношениям с ней посвящено немало записей в дневнике Шевченко.

176

...вначале ему было хорошо, потом какой-то начальник, дослужившийся до офицерских чинов из

рядовых, начал его стеснять...– Имеется в виду, что, благодаря ходатайству друзей и знакомых,

солдатская служба Шевченко началась в Орской крепости в условиях несколько снисходительного

отношения со стороны начальства, в частности коменданта крепости генерал-майора Исаева: поэту было

разрешено жить не в казарме, а на частной квартире, посещать знакомых, бывать на вечерах местной

интеллигенции. Но так было недолго. С конца 1847 года положение ссыльного поэта стало очень

тяжелым: его перевели в солдатскую казарму, усиленно муштровали, новый комендант, которым стал

батальонный командир Д. В. Мешков («выслужился из рядовых»), вел себя с поэтом по-солдафонски

жестоко и деспотично. Своим освобождением он считал себя обязанным ходатайству... графа Федора

Петровича Толстого...– Семья Толстых сыграла в жизни Шевченко важную роль; вместе с другими

общественными деятелями добилась у царского правительства освобождения поэта из ссылки. 28 марта

1858 года Шевченко записал в дневнике: «Сердечнее и радостнее не встречал меня никто, и я никого, как

встретились мы с моей святой заступницей (А. И. Толстой. – Ред.)и с графом Федором Петровичем. Эта

встреча была задушевнее всякой родственной встречи» (Т. 5. – С. 219).

...занимался граверным искусством „eau forte“.– То есть гравированием в технике офорта. За успехи в

этом искусстве Академия художеств присвоила Шевченко 2 сентября 1860 года звание академика

гравирования.

...собирается жениться на одной малороссиянке из простонародья...– Речь идет о Лукерье

Полусмаковой, которая в конце июля 1860 года стала невестой Шевченко. Но вскоре Шевченко порвал

отношения с ней.

...в статье, напечатанной в книге г. Гербеля.– То есть в антологии «Поэзия славян» (СПб., 1871), где

помещена статья Костомарва «Малорусская литература». /501/

Н. И. Костомаров

АВТОБИОГРАФИЯ

(Отрывки)

1 февраля 1846 года мать моя приехала в Киев, и с этих пор начался для меня иной род

домашней обстановки. Вместе с матушкой я поселился на Крещатике в доме Сухоставской.

Чрез несколько домов, на противоположной стороне, в той самой гостинице, куда я прибыл

на праздник рождества по возвращении с продажи моего имения, квартировал Тарас

Григорьевич Шевченко, приехавший тогда из Петербурга в Малороссию с намерением

приютиться здесь и найти себе должность. Узнавши о нем, я познакомился с ним и с

первого же раза сблизился. Тогда была самая деятельная пора для его таланта, апогей его

духовной силы. Я с ним видался часто, восхищался его произведениями, из которых многие,

еще не изданные, он дал мне в рукописях. Нередко мы просиживали с ним длинные вечера

до глубокой ночи, а с наступлением весны часто сходились в небольшом садике

Сухоставских, имевшем чисто малорусский характер: он был насажен преимущественно

вишнями, было там и несколько колод пчел, утешавших нас своим жужжанием.

Кроме Шевченка, частыми собеседниками моими были: Гулак, Белозерский, Маркович

и учитель Пильчиков; нередко заходил ко мне старый профессор бывшего Кременецкого

лицея Зенович, добродушный старичок, занимавшийся химиею и некогда сочинивший

какую-то теорию о сотворении мира посредством электричества и магнетизма; он имел

слабость проповедывать ее кстати и некстати всякому встречному и поперечному. Кулиша в

то время не было в Киеве: он находился в Петербурге.

Наступили рождественские святки. В Киев приехал старинный мой знакомый, бывший

некогда студент Харьковского университета Савич, помещик Гадячского уезда. Он ехал в

Париж. В первый день рождества мы сошлись с ним у Гулака на Старом Городе в доме

177

Андреевской церкви. Кроме него, гостем Гулака был Шевченко. Разговоры коснулись

славянской идеи; естественно выплыла на сцену заветная наша мысль о будущей федерации

славяаского племени. Мы разговаривали, не стесняясь и не подозревая, чтобы наши речи

кто-нибудь слушал за стеной с целью перетолковать их в дурную сторону, а между тем так

было. У того же священника квартировал студент по фамилии Петров; он слушал нашу

беседу и на другой же день, сошедшись с Гулаком, начал ему изъявлять горячие желания

славянской федерации и притворился великим поборником славянской взаимности. Гулак

имел неосторожность с своей стороны открыть ему задушевные свои мысли и рассказал о

бывшем нашем предположении основать общество. Этого только и нужно было. Около

этого же времени я написал небольшое сочинение о славянской федерации, старался

усвоить по слогу библейский тон. /184/ Сочинение это я прочитал Гулаку; оно ему очень

понравилось, и он списал его себе, а потом, как я узнал впоследствии, показал студенту

Петрову. Белозерского уже не было в Киеве, он отправился в Полтаву учителем в кадетский

корпус. У него был также список этого сочинения.

Около этого же времени познакомился со мною известный польский археолог граф

Свидзинский и, узнавши, что я занимаюсь Хмельницким, привез мне в подлиннике и в

списке с подлинника летопись Иерлича, позволив мне пользоваться ею для своей истории, а

затем дал обещание и на будущее время доставлять мне рукописные материалы,

относящиеся к истории казаков, а этих материалов у него было много.

В конце января я расстался с Гулаком и с Шевченком; первый уехал в Петербург с

намерением держать там магистерский экзамен, второй – к своему приятелю Виктору

Забелле в Борзну. .

Третья очная ставка была иного рода – между мной и Гулаком. Я писал, что дело наше

ограничивалось только рассуждениями об обществе, а найденный у нас проект устава и

сочинение о славянской федерации признал своими. Вдруг оказалось, что в своих

показаниях Гулак сознавался, что и то и другое было сочинено им. Видно было, что Гулак,

жалея обо мне и других, хотел принять на себя одного все то, что могло быть признано

преступным. Я остался при прежнем показании, утверждая, что рукопись дана была Гулаку

мною, а не мне Гулаком. Гулак на очной ставке упорствовал на своем, и граф Орлов с

раздражением сказал о нем: «Да это корень зла!» Впоследствии Гулак написал, что

рукопись, действительно, написана была не им, так как, принимая чужую вину на себя, он

уже не мог сделать никакой пользы другим. Тем не менее его попытка выгородить

товарищей принята была за обстоятельство, увеличивавшее его преступление, и он был

приговорен к тяжелому заключению в Шлиссельбургской крепости в три с половиною года.

Как бы ни судить справедливость или несправедливость наших тогдашних убеждений,

подвигнувших нас на неосторожное и, главное, на несвоевременное дело, всякий честный

человек не может не признать в этом поступке молодого человека самой высокой,

христианской нравственности и не оценить этого порыва самоотвержения, побудившего его

для спасения друзей с охотою подвергать себя самого страданиям наказания. Он был

настоящий практический христианин и осуществил в своем поступке слова спасителя:

«Больше сея любви никто не имать, да аще положит душу свою за други своя». С прочими

лицами очной ставки для меня не было. Из всех привлеченных к этому делу и в этот день

сведенных вместе в комнате перед дверью, той, куда нас вызывали для очных ставок,

Шевченко отличался беззаботною веселостью и шутливостью. Он комически рассказывал,

как во время возвращения его в Киев, арестовал его на пароме косой квартальный; замечал

при этом, что недаром он издавна не терпел косых, а когда какой-то жандармский офицер,

знавший его лично во время его прежнего житья в Петербурге, сказал ему: «Вот, Тарас

Григорьевич, как вы отсюда вырветесь, то-то запоет ваша муза», Шевченко иронически

отвечал: «Не який чорт мене сюди заніс, коли не та бісова муза». Когда нас разводили по

номерам, Шевченко, прощаясь со мною, сказал: «Не журись, /185/ Микола, ще колись будем

укупі добре жити». Эти последние слова, действительно, через много лет оказались

178

пророческими, когда последние годы своей жизни освобожденный поэт проводил в

Петербурге и часто виделся со мною.

30 мая утром, глядя из окна, я увидал, как выводили Шевченка, сильно обросшего

бородой, и сажали в наемную карету вместе с вооруженными жандармами. Увидя меня в

окно, он приветливо и с. улыбкой поклонился мне, на что я также отвечал знаком

приветствия, а вслед за тем ко мне вошел вахмистр и потребовал к генералу Дубельту.

Пришедши в канцелярию, я был встречен от Дубельта следующими словами: «Я должен

объявить вам не совсем приятное для вас решение государя императора, но надеюсь, что вы

постараетесь загладить прошлое вашею будущею службою». Затем он развернул тетрадь и

прочитал мне приговор, в котором было сказано, что «адъюнкт-профессор Костомаров имел

намерение вместе с другими лицами составить украинско-славянское общество, в коем

рассуждаемо было бы о соединении славян в одно государство и, сверх того, дал ход

преступной рукописи «Закон Божий» *, а потому лишить его занимаемой им кафедры,

заключить в крепость на один год, а по прошествии этого времени послать на службу в одну

из отдаленных губерний, но никак не по ученой части, с учреждением над ним особого

строжайшего надзора». Сбоку карандашом рукою императора Николая было написано: «В

Вятскую губернию».

По прочтении этого приговора меня вывели, посадили в наемную карету и повезли

через Троицкий мост в Петропавловскую крепость.

* Это была рукопись, взятая у меня помощником попечителя и отысканная, кроме того, в иных списках

у Гулака и Белозерского; но почему она названа «Закон Божий» и кто назвал ее таким образом, мне и до

сих пор не известно, потому что о таком названии я и услышал впервые в III отделении.

Первою и отрадною вестью, приятно поразившею меня в отечестве, был слух о том, что

готовится освобождение крестьян от крепостной зависимости и что на днях должен выйти

манифест об учреждении по этому предмету комитетов во всех губерниях. Пробывши в

Петербурге неделю, я уехал в Москву и там согласился со встретившимся саратовским

купцом ехать вместе с ним до Саратова. В назначенное заранее время мы поехали туда на

половинных издержках в его экипаже и ехали медленно, хотя и на почтовых, потому что

дорога, как и надобно было надеяться, по причине поздней осени была до крайности

негостеприимна...

Наконец я прибыл в Саратов. Не стану описывать радости свидания с матерью после

долгой разлуки. От матушки я узнал, что в мое отсутствие проезжал через Саратов и

заезжал ко мне освобожденный из ссылки Шевченко. Спустя немного времени до меня

дошла весть, что его не пустили в Петербург, а велели ему оставаться в Нижнем Новгороде:

Члены пароходной компании там его дружелюбно приняли и приютили.

Между тем, узнавши, что Шевченко живет в Академии художеств, где ему отвели

мастерскую комнату, я в одно утро после купанья отправился к нему. Здание Академии было

мне в то время /186/ еще незнакомо, и я долго путался по его коридорам, пока достиг цели.

Мастерская Шевченко находилась рядом с академической церковью, это была просторная

светлая комната, выходившая окнами в сад. «Здравствуй, Тарас», – сказал я ему, увидевши

его за работой в белой блузе, с карандашом в руках. Шевченко выпучил на меня глаза и не

мог узнать меня. Напрасно я, все еще не называя себя по имени, припомнил ему

обстоятельство, которое, по-видимому, должно было навести его на догадку о том, кто пред

ним. «Вот же говорил ты, что свидимся и будем еще жить вместе в Петербурге, так и

сталось!» Это были слова его, произнесенные в III отделении в то время, как после очных

ставок, на которые нас сводили, мы возвращались в свои камеры. Но Шевченко и после того

не мог догадаться: раздумывая и разводя пальцами, сказал решительно, что не узнает и не

179

может вспомнить, кого перед собою видит. Должно быть, я значительно изменился за

одиннадцать лет разлуки с ним. Я наконец назвал себя. Шевченко сильно взволновался,

заплакал и принялся обнимать меня и целовать. Через несколько времени, посидевши и

поговоривши о нашей судьбе в долгие годы ссылки и “о том, как я отыскивал его в Нижнем,

где и узнал о его переселении в Петербург, мы отправились пешком в ресторан завтракать и

с тех пор несколько раз сходились то у него, то у меня, а чаще всего в ресторане Старо-

Палкина.

С сентября, когда в столицу возвращались с дач, с деревень и со всяких поездок, круг

знакомых стал для меня расширяться. Из близких, старых знакомых явились в то время в

город Белозерский и Шевченко; последнего видел я еще в мае, но потом он уехал в

Малороссию и возвратился к осени. По-прежнему стал он мне близким человеком. Хотя

после своего освобождения он вдавался в большое употребление вина, но это не вредило

никому, разве только его физическому здоровью. Напрасно г. Кулиш в последней своей

книге «История воссоединения Руси» презрительно обругал музу Шевченка «пьяною» и

риторически заметил, что тень поэта «на берегах Ахерона скорбит о своем прежнем

безумии». Муза Шевченка не принимала на себя ни разу печальных следствий,

расстраивавших телесный организм поэта; она всегда оставалась чистою, благородною,

любила народ, скорбела вместе с ним о его страданиях и никогда не грешила неправдою и

безнравственностию. Если упрекать Шевченка за то, за что его наказывало некогда

правительство, изрекшее потом ему прощение, то уж никак не г. Кулишу, который был

соучастником Шевченка и в одно с ним время подвергся наказанию от правительства, хотя и

в меньшей противу Шевченка степени.

Белозерский тогда уже делал предположение об издании журнала «Основа», надеясь на

материальную помощь, обещанную родственником его жены Н. И. Катениным.

В последних месяцах 1859 года я через посредство Шевченка познакомился с домом

покойного вице-президента Академии художеств графа Федора Петровича Толстого и нашел

там самый любезный прием. Трудно представить себе старика, более доброго, горячо

преданного искусству и неравнодушного к всему входящему в область умственного труда. В

то время он, хотя и старый, за /187/ 80 лет, но еще был бодр и свеж, и его дом был

постоянным местом соединения художников и литераторов.

Через несколько дней после события в костеле, 25 февраля, скончался Тарас

Григорьевич Шевченко. Смерть его была скоропостижная. Уже несколько месяцев страдал

он водянкою... Накануне его смерти я был у него утром; он отозвался, что чувствует себя

почти выздоровевшим, и показал мне купленные им золотые часы. Первый раз в жизни

завел он себе эту роскошь. Он жил в той же академической мастерской, о которой я говорил

выше. На другой день утром Тарас Григорьевич приказал сторожу поставить ему самовар и,

одевшись, стал сходить по лестнице с своей спальни, устроенной вверху над мастерской,

как лишился чувств и полетел со ступеней вниз. Оказалось по медицинскому осмотру, что

водянка бросилась ему к сердцу. Сторож поднял его и дал знать его приятелю, Михаилу

Матвеевичу Лазаревскому. Тело Шевченка лежало три дня в церкви Академии художеств. В

день погребения явилось большое стечение публики. Над усопшим говорились речи по-

русски, по-малорусски и по-польски. Я также произнес небольшое слово по-малорусски. Из

речей особенно обратила всеобщее внимание польская речь студента Хорошевского. «Ты не

любил нас, – говорил он, обращаясь к усопшему, – и ты имел право; если бы было иначе,

ты бы не был достоин той любви, которую заслужил, и той славы, которая ожидает тебя как

одного из величайших поэтов славянского мира». Гроб Шевченка несли студенты

университета на Смоленское кладбище. По возвращении с похорон, бывшие там малороссы

тотчас порешили испросить у правительства дозволение перевезти его тело в Малороссию,

чтобы похоронить так, как он сам назначал в одном из своих стихотворений...

В то время видно было большое сочувствие и уважение к таланту скончавшегося

украинского поэта. Большинство окружавших его гроб состояли из великоруссов, которые

180

относились к нему, как относились бы к Пушкину или Кольцову, если бы провожали в

могилу последних. В марте в университетском зале на литературном вечере, устроенном в

память Шевченка, я читал статью «Воспоминание о двух малярах», из которых один был

знакомый мне в юности крепостной человек, лишенный возможности, по поводу неволи,

развить данный ему от бога талант, а второй был недавно скончавшийся Шевченко. Статья

эта принята была публикой с восторгом и напечатана вслед за тем в «Основе». Бедный

Шевченко несколькими днями не дождался великого торжества всей Руси, о котором только

могла мечтать его долгострадавшая за народ муза: менее чем через неделю после его

погребения во всех церквах русской империи прозвучал высочайший манифест об

освобождении крестьян от крепостной зависимости.