Текст книги "Звёздный отряд. Точка входа в аномалию (СИ)"

Автор книги: Саша Прудиус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Саша Прудиус
Звёздный отряд. Точка входа в аномалию

Пролог

Я открыл глаза и понял, что вернулся в прошлое.

Через смерть в будущем, как бы это странно не прозвучало. Но все произошло именно так. Мистика, конечно… Умер, и вдруг снова очнулся в СССР, во времена своей молодости.

Как же так вышло, спросите вы?

Сам не знаю… Лежал себе на больничной койке, никого не трогал. Вокруг витал въедливый горьковатый запах лекарств. И тут, бац, и в области сердца началось жжение. В момент его остановки вдруг понял, смерть с косой явилась.

Когда картины жизни проносились в голове, успел пожалеть только о том, что прожил совсем не так как хотелось бы…

Не рискнул.

Поступил не в тот институт, о котором мечтал после школы. И не на ту специальность. Взял и выбрал учебный ВУЗ попроще и поближе к дому.

А потом как закрутилось-завертелось… И, как говорится, получилась самая что ни на есть обычная среднестатистическая жизнь. Женился, детей вырастил. Всю жизнь работал на заводе. И только в момент остановки сердца вдруг понял, что эта обычность и нормальность, фальшивка. Фантик без конфеты.

А все потому, что когда-то прошел мимо главной двери.

Со стороны моя история выглядит не важно и слишком банально, знаю.

Ну да… Выгляжу как старый инженер на пенсии, который брюзжит, и проклинает свою юношескую трусость и лень. Но все дело совсем не в карьере.

Да, в прошлом у меня была хорошая работа. Да и зарплата неплохая, плюс уважение коллег имелось. Все-таки, как-никак стал начальником цеха. Меня слушались, мне подчинялись, ко мне ходили за советом.

Но не суть.

Дело в том, что мне до коликов в желудке, до камней в печени это все было не интересно. Осточертело.

Каждое утро шел на завод и понимал, что иду в тюрьму, которую выстроил себе сам.

И ни одна живая душа, в числе которых была моя жена. Никто. Не понимал, а почему я, собственно, такой угрюмый по понедельникам и разбитый по пятницам.

Жена, кстати, была очень хорошей и душевной женщиной. Со Светланой мы прожили вместе почти тридцать лет. Вырастили двоих детей.

Сын военный. Уехал в Забайкалье. Мы виделись с ним раза три за год. А потом от погиб. А дочь вышла замуж за иностранца и укатила в Канаду. Так что и ее, и внуков своих мы видели только на экране.

Я считался вроде бы хорошим и образцовым мужем. Но любовью в нашей семье не пахло. Была, скорее, привычка и благодарность за то, что Светка согласилась на меня – скучного, не амбициозного и вечно уставшего.

Когда жена умерла от рака, четыре года назад в начале двадцатых, полгода просыпался и первым делом искал ее руку на соседней подушке. А после перестал это делать. Потому что вдруг пришло четкое осознание того, что тосковал не по ней самой, а по ее присутствию.

Вот такая вышла жизнь.

А потом вы уже поняли. Произошла остановка сердца.

Но вместо тишины вдруг услышал голос.

Неожиданно?

Вот и я подумал точно также.

Голос доносился сквозь шипение, как будто вещал из старенького радиоприемника.

– Леха… Прием… Ты слышишь меня? Послушай, это важно… Я тебя отправляю туда, в семидесятые. Жди… и смотри в небо.

Голос был до боли знакомым. Но понять кто говорил, не успел. Мир вокруг вдруг вспыхнул и погас.

И вот раз, и я уже не лежу на больничной койке в двадцать первом веке, а стою на пороге своей комнаты в Подмосковье. Снова молод. Вокруг знакомые до каждой трещинки обои, тяжелые ковры на стенах, а на полке стоит старенький Гайдар. Точнее, еще новенький.

Мама с папой находятся в соседней комнате.

Осмотревшись и придя в себя, я вдруг понял, что через неделю последний день подачи документов в ВУЗ.

И что самое интересное, я помню свою прошлую жизнь. Помню детей, жену, коллег с завода, друзей и знакомых. И вместе с тем, понимаю, что в этой реальности, скорее всего, их не увижу. И не потому что не хочу. Нет. Просто решаю, что раз уж выпал еще один шанс, упускать его не стану. Пойду по другому пути.

В прошлый раз я сделал неправильный выбор. Но теперь постараюсь все исправить.

Первым делом, сдам экзамен и подам документы в МИФИ. Плевать, что будет дальше. Вряд ли, хуже и преснее, чем та прожитая жизнь.

Бояться нечего. Умирать уже умею, работать тоже.

Поживу теперь по-настоящему!

Глава 1. Билет на звёзды

Москва, мечты, знакомство с Мариной

Прошло четыре года с тех пор. Как и собирался, поступил в МИФИ. Взяли. С руками и ногами взяли, и даже не отчислили до сих пор. Так что зря боялся в той другой реальности идти по призванию.

Теперь радуюсь и наслаждаюсь жизнью.

Наступила весна 1975-го. Воздух пропах мокрым асфальтом, сырой землей и распускающейся листвой.

Я вдруг остановился прямо посреди тротуара, и снова, как в замедленной съемке, вдруг вспомнил что было до и что наступило после. В прошлой жизни ненавидел запах весны. Он напоминал мне о вечной спешке, о заводской проходной, о сером утре, когда вроде встал, но не проснулся. Теперь же, этот запах кажется мне сладким. Вот так бывает.

А все из-за того, что мне дан второй шанс.

Странное чувство, я вам скажу, помнить то, чего еще не произошло. И, получается, что уже и не произойдет. А все потому, что я слишком круто изменил свою жизнь. Причем, в лучшую сторону.

Быть здесь, снова в СССР, молодым и здоровым, дышать свежим воздухом апрельского рассвета. Ну не чудо ли?

Но отчего-то мне казалось что на этом чудеса не заканчивались. Интуиция снова орала не своим голосом, что какие-то еще изменения в жизни произойдут и довольно в скором времени.

А я, с недавних пор, привык доверять своему внутреннему голосу.

* * *

Итак, представлюсь. Звать меня Алексей Смирнов. Второй раз в жизни мне исполнился двадцать один год. Я студент четвертого курса МИФИ. Будущий физик-теоретик. Ну, по крайней мере, сейчас именно так и думал.

Сегодня с утра первым делом направлялся в библиотеку. Потом, уже оттуда, собирался в институт на квантовую механику. В кармане моей изношенной болоньевой куртки позвякивали монеты и лежали билеты: студенческий и комсомольский. На груди был приколот значок комсомольца. Сумка была перекинута через плечо.

В голове мысли из прошлого, о заводской рутине и о лекарствах, были вытеснены формулами, схемами, расчетами, а также мечтами о звёздах. Куда же без них?

А ещё затылком чуял будто кто-то наблюдает за мной. Причём, невидимый. Хе-хе.

Ага, "Большой брат", скорее всего. Тот самый, который любит шутить судьбами простых смертных.

Сказать бы моему соседу по комнате про это, Витьку. Скептику прожженному и любителю подкалывать. Назовёт меня параноиком, ещё и, в довесок к этому, покрутит пальцем у виска.

Но я, с некоторых пор, интуиции своей доверял. Потому что знал по себе, что чудеса в жизни случаются. Причем, судьбоносные. Мое попадание во вторую молодость тому настоящее доказательство.

Вот уже как четыре года назад вернулся в свое прошлое. Снова молодой и здоровый. И вся жизнь у меня впереди.

Каждое буднее утро топаю по делам, и радуюсь второму шансу. Вот, выхожу из общежития на улице Москворечье, потом прохожу мимо таких же пятиэтажек студгородка, затем сворачиваю на Каширское шоссе. До главного корпуса МИФИ идти-то всего-то десять минут. Но сегодня сначала планирую попасть в библиотеку. Идут туда как обычно за новыми знаниями. Их я поглощаю в этой жизни непомерными количествами, – килограммами, если не тоннами.

Прохожу участок с густо насаженными деревьями. Вдыхаю воздух полной грудью. Хорошо-то как. Ляпота.

Дальше перехожу улицу. По пути прохожу витрину гастронома, где в запотевшем стекле отражаются плакаты с Гагариным и Циолковским. Куда же без них, родимых, в советское время? Остановившись у витрины, вглядываюсь в улыбающееся лицо первого космонавта.

Молодец, Юрка. Полетел. Добился высот в жизни.

Я тоже когда-то мечтал о звёздах и о физике. Но боялся, что не потяну, ума не хватит. Да и родители против были. Как и большинство балбесов не стал сопротивляться. Послушался мнения старших. Поэтому и выбрал путь попроще. А мечту свою взял, да и задвинул в самый дальний угол, закрыл тяжелую дверь, и ключ не забыл выбросить.

В общем, управился…

А Гагарин, молодец, не задвинул. Взял и полетел.

Этот раз в жизни, как я рассудил, дан мне не для того, чтобы размениваться по мелочам. Вот я потому и стараюсь: усердно учусь, поглощаю любую полезную информацию. Кто знает, может и мне, как и Юрию Гагарину когда-нибудь откроются звезды, а может быть, и что получше.

Я ведь видел технологии космоса далеко за семидесятые. Поэтому само слово "космос" для меня – не чудо, а задача, которая рано или поздно будет решена полностью.

А вдруг какая-то ее часть будет решена мной?

Стрелки часов показывают семь тридцать утра. Каширское шоссе еще не забито грузовиками, идущими с юга на стройки Москвы. В воздухе горланят воробьи, распугивая голубей у хлебного ларька, где продают свежие батоны за тринадцать копеек. На скамейке возле подъезда одного из домов какой-то заспанный дворник в сером фартуке читает несвежую "Вечерку". Всё это вместе взятое – декорации моей обычной студенческой жизни. И в ней, в этой обыденности, для меня кроется главное очарование. Когда-то я ностальгировал по ушедшим временам своей молодости. Теперь снова живу в СССР.

В МИФИ нас учат понимать устройство мира, закладывают в нас фундаментальные, базовые знания. И пусть пока решаем абстрактные задачи про осцилляторы и матрицы плотности.

Пусть.

Зато где-то там, на Байконуре уже ведётся заправка горючим и окислителем ракеты-носителя Союз, готовой вывести на орбиту очередную экспедицию. А уж про технологии двадцать первого века, которые я повидал, и подавно молчу.

Приятно осознавать, что пока жую батон, где-то там, всерьез готовят ракету к пуску и не догадываются, как сильно изменятся технологии через каких-то сорок лет.

– Лёха, постой! – внезапно окликает меня голос Витьки.

Любопытно, где моего соседа на этот раз ночью носило? В общагу-то он не вернулся.

Оборачиваюсь. Друг выходит из-за угла пятиэтажки. Как обычно помятый, с гитарой через плечо наперевес. На ходу застегивает пуговицы на клетчатой рубашке.

Витька по утрам всегда выглядит так, будто только что проснулся и не совсем понимает, где находится.

– Ты где пропадал? – говорю я.

– Да так, – отмахивается он. – У знакомых оставался. Я же и тебе предлагал к ним в гости завалиться, забыл?

– Понятно, – что-то припомнаю я. – Вить, в следующий раз, может быть. Сейчас не до того.

– Ладно. Я это, пробегусь до общежития, умоюсь, и потом сразу же на первую пару метнусь, – говорит он.

– А ты успеешь?

– Успею. А ты не слишком ли рано на пары? – усмехается.

– В библиотеку заскочить решил по-быстрому перед учебой.

– А-а-а-а. Все с тобой ясно. Потом еще и вечером в библиотеку поскачешь? – ржёт, зараза. – Так и жизнь, Лёха, мимо пройдёт. Не успеешь оглянуться. – хлопает меня по плечу. – Сходи-ка лучше на танцы вечером. Там Нинка из пятой группы будет. За тебя, между прочим, у меня спрашивала.

– Вить, хорош прикалываться, – отвечаю, поправляя ремень тяжелой сумки. Он немного сполз после дружеского хлопка Витьки. А потом с самым серьезным видом добавляю: – У меня другие планы на вечер.

– Ну-ну, други-и-и-ие, – усмехается Витька, растягивая последнее слово. – Знаю я эти твои, другие. Не в библиотеку, значит, вечером? – он щурится и трет переносицу, – неужели, на семинар по теории относительности? – выдает медленно, с издевкой. – Или на кружок по астрофизике? Угадал?

Вздыхаю.

И не объяснишь же ему, что свое я когда-то уже отгулял, а теперь за ум взялся. Нельзя мне больше расслабляться. Уж точно, не в этой жизни.

– Нина, конечно, девушка видная, но Эйнштейн и звезды важнее.

Друг театрально закатывает глаза и хлопает меня по плечу.

– Зануда! Но уважаю. Из таких вот зануд как раз и получаются реальные ученые. – И Витька был бы не Витькой если бы не добавил: – А потом они летят в космос и забывают про танцы.

После рукопожатия мы с ним расходимся у метро Каширская.

Я посмотрел ему вслед и задумался. В той моей жизни мы потеряли друг друга. После школы я ушел в ВУЗ попроще, а он поступил в МИФИ. Наши с ним дороги разошлись. Я даже не знал, как он устроился по жизни в итоге.

А теперь мы учимся в одной группе, делим комнату, спорим до посинения, и он называет меня занудой.

Огромное спасибо за это второму шансу!

Спускаюсь в подземку по эскалатору. Он медленно ползет вниз. В подземке пахнет озоном, табаком, свежей типографской краской от газет Правда и Известия. Их читает большое количество пассажиров. Ну да, хе-хе, смартфоны еще ведь не изобрели!

В вагоне тесно, но в тесноте да не в обиде. Во всяком случае, никто не жалуется.

Все куда-то спешат. На завод к первой смене, в институт за знаниями, на стройку… У каждого в глазах горит свой маленький мир. Всем, конечно же, хочется верить в то, что завтра будет лучше, чем вчера. А ведь так и было всегда, в СССР.

В библиотеку сгонял, взял книги, и вернулся в институт. Успел войти в аудиторию четко по звонку.

На лекции по квантовой механике профессор Громов, седой как лунь и строгий как устав, рассказывал нам о вероятностях и волновых функциях.

“Так-с, – мысленно прикидывал я. – Уравнение Шрёдингера это ведь двадцать шестой год? А кот – тридцать пятый, получается. Что? Девять лет между ними? До Нобеля допиливал, наверное. Хотя, премию он уже на тот момент получил. А кот с синильной кислотой позже появился. Видно, расслабился, чуток, человек.”

Голос Громова продолжал скрипеть как мел по доске также уверенно, как он выводил сложнейшие уравнения. Его глаза цвета грозового неба смотрели на нас, неразумных, по-доброму. С Сергеем Михайловичем можно было запросто спорить и доказывать свою точку зрения. Он за это не наказывал. Напротив, поощрял.

Руки у профессора жилистые, пальцы желтые от никотина. Когда он чертит на доске график плотности вероятности, то делает это достаточно живо и резво. Ему далеко за шестьдесят, а повадки сохранились молодые. Фору даст любому студенту.

Поговаривают, что в молодости Громов застал ещё Тамма. Да-да, того самого Нобелевского лауреата. А еще рассказывают легенды, будто бы он присутствовал на одном из знаменитых семинаров Ландау, и даже осмелился задать ему вопрос и получить на него ответ.

Однажды после лекции я спросил Сергея Михайловича верит ли он в то, что человек когда-нибудь достигнет другой планеты. Той, на которой точно также как на нашей Земле будет жизнь. Он помолчал немного, затем снял очки и сказал: “Циолковский писал о реактивном движении в конце позапрошлого века. Над ним смеялись. А через шестьдесят лет Гагарин облетел Землю. Физика без веры в возможность невозможного. Это бухгалтерия, Алексей”.

Его слова запомнились накрепко.

– Товарищи студенты! – говорит профессор внезапно, прерывая мое воспоминание. Сергей Михайлович поправляет очки и смотрит поверх стёкол прямо на нас. В аудитории сразу же тишина.

– Физика – не просто наука для избранных умников. Скорее, это про инструмент преобразования мира. Называйте как хотите, хоть молотом и наковальней, мне без разницы. Я хочу этим сказать, что сегодня мы с вами изучаем атомы и кванты света, здесь, в нашей аудитории. А завтра, случится так, что начнем строить города на Марсе. Или, к примеру, добывать гелий-3 на Луне. – он обводит каждого из нас серьезным взглядом, а потом добавляет: – Просто хочу, чтобы вы помнили важное: нет ничего невозможного для советского человека.

Аудитория взрывается аплодисментами.

В этот момент вместо доски разглядываю ребят.

Прямо передо мной сидит Игорь Петров с третьего потока. Он опять что-то яростно чертит в своей тетради. Хм, схему двигателя? Без этого ведь Игорь не может..

Слева от меня Лерка Крылова уже подалась вперёд. Вид у неё такой, будто она только и ждёт, когда Громов ошибется хотя бы на полпроцента, чтобы немедленно начать спор.

Витька Волков, мой друг и сосед по комнате, зевает во весь рот и украдкой прячет под тетрадь детали от своего приемника.

Ну хоть не гитару притащил на лекции. Хе-хе

Мы все были очень разными. Кто-то реально рвался в науку, и прилагал все усилия для этого. Кому-то просто нужен был диплом. Кто-то грезил стать знаменитым, а часть ребят – всего лишь хотели не вылететь после сессии. Но почти каждый из нас глубоко внутри надеялся, что ему по жизни найдётся дело по-настоящему серьёзное.

По окончании занятий и кружка по астрофизике (да-да, Витька был прав на его счет!) я не иду по привычному маршруту в общежитие, чтобы грызть гранит науки до утра (хотя это тоже обязательная программа). Вместо этого, бреду по всему центру Москвы к сердцу своей вселенной – Московскому планетарию. Мое любимое место в городе, где время течет иначе: тягуче и звездами.

Иду мимо высоченного здания МГУ на самой вершине Ленинских гор. Его шпиль пронизывает облака столь же бесстрашно, как ракета пронизывает слои атмосферы. Я приобретаю билет у строгой женщины-контролера в темно-синем берете, после чего поднимаюсь по широкой лестнице из белоснежного мрамора.

Внутри планетария все было знакомо до мельчайших подробностей: тут и запах старого полированного дерева от кресел-амфитеатра (по-другому их называют “ложами”), и гул возникающих голосов посетителей под высоким куполом и, конечно, ощущение тайны. Я усаживаюсь в мягкое кресло в самом последнем ряду ложи № 13 (оно мне как-то нравится). Народа много не собралось: пара школьников с учительницей и какой-то пожилой мужчина в шляпе с тростью впереди.

В зале ожидания исчезает свет. Огромный белый свод над головой медленно темнеет, постепенно превращается в черный бархатный космос. “Тысячи лет человек смотрел в ночное небо и мечтал о звёздах…”, – тихо и мягко говорит из динамиков лектор. Я закрыл глаза. После недавно прочитанной «Туманности Андромеды» в голове сидит простая мысль: «Для человека Земля – колыбель, но не предел».

В этот миг чувствую себя частью чего-то грандиозного. Не просто Алексеем Смирновым из комнаты 312 общежития № 3 на улице Москворечье, а представителем великой страны-первооткрывателя, открывшей человечеству дорогу к звёздам.

– Красиво, правда? – вдруг раздается рядом тихий голос.

Я открываю глаза от неожиданности. Когда садился, рядом с моим креслом никого не было. Сейчас по соседству сидит девушка. В полумраке купола её лицо кажется немного нереальным. У неё светлые волосы, собранные в строгий пучок на затылке (как у наших лаборанток), но несколько прядей выбились и обрамляют лицо мягким ореолом.

– Согласен, – отвечаю немного растерянно.

Она улыбнулась и представилась:

– Марина. Тут неподалеку у нас с группой была экскурсия по астрономии для биологов, все уже разошлись, а я решила в планетарий заглянуть, не могу вот так быстро отсюда уйти. Я с биофака, с МГУ, но уж очень люблю смотреть на звезды.

Протягиваю ей руку через подлокотник:

– Алексей, – и не знаю зачем, но добавляю свою фамилию: – Смирнов. Из МИФИ. Тоже люблю звезды.

Ее теплая ладонь на короткий миг оказывается в моей руке.

– Так значит, мы коллеги по космическим мечтам? – продолжает она улыбаться. – А я вот считаю, что когда-нибудь придет время, и человек отправится покорять другие миры. Именно поэтому кто-то должен подумать о том, чтобы на кораблях та же картошка росла и помидоры, – смеется, а потом серьезнее добавляет: – и чтобы люди не болели ни от невесомости, ни от излучения.

“Любопытно, что бы сказал Илон Маск, услышь он наш разговор”, – промелькнуло в моей голове.

Но вслух я сказал другое:

– А я буду присматривать чтобы не угасли наши движки от квантовых флуктуаций вакуума, ну, и чтобы мы случайно не провалились по пути к Альфа Центавра в кротовую нору.

Смеялись и разговаривали мы потихоньку, чтобы лектор не услышал нас внизу у проектора “Цейс”.

Все это время я смотрел на профиль Марины, озаренный светом звездного проектора. У нее правильные, можно сказать, античные черты лица. Такие черты можно видеть на старинных вазах в Историческом музее. И вдруг меня резко прошибло любопытной мыслью. Она ведь из другого мира по складу ума.

Вот я, к примеру, в большей степени мыслю теперь формулами и порядками величин. А Марина – смыслами живой природы, плюс образами. Но зато в главном мы сошлись просто мгновенно. Она тоже чувствует этот необъяснимый озноб предвкушения. Когда думаешь о том, что через какое-то время человек сможет ходить по другим планетам.

Ловлю себя еще на том, что мне хочется рассказывать ей всё сразу. Например, о двигателе на эффекте Холла, который придумал наш аспирант, о своей курсовой по физике космических лучей, о тайном желании попасть в отряд космонавтов-исследователей, о своей прошлой жизни. Но я молчу. Мне страшно спугнуть эту неожиданную близость.

Прямо в этот самый момент лектор вещает о созвездии Кассиопея. Оно сейчас движется прямо над нами, однако я уже решительно ничего не слышу. Информация проходит мимо меня. Марина тоже сидит и хлопает своими большими глазами и смотрит на меня.

Между нами в этот миг словно зарождалось нечто новое. Произошло не просто знакомство двух студентов соседних вузов столицы (что само по себе, конечно, событие рядовое), а понимание с полуслова двух людей одной крови. Ну, точнее, одного полета мысли..

После окончания сеанса мы с Маринкой, друг другу явно подмигивая, выходим из планетария на свежий воздух почти друзьями, и даже больше. Ночная Москва охватывает нас прохладой и огнями фонарей вдоль Садового кольца.

Мы идём пешком через Александровский сад к Манежной площади. Город зажигает огни: витрины магазинов “Вина Грузии” призывно светятся рубиновыми отблесками бутылок “Киндзмараули”, светящиеся буквы “Кинотеатр Космос” манят афишами нового фантастического фильма (кажется, что-то польское или французское), неоновые вывески кафе-мороженых обещают пломбир за 19 копеек.

Мы говорим обо всём и сразу, – о теории панспермии (Марина убеждена, что жизнь во Вселенной не редкость), о новых фантастических фильмах (я рассказываю ей про советский фильм "Туманность Андромеды", который видел однажды по телевизору глубокой ночью; она мне рассказывает про новый польский сериал про профессора), о планах на будущее (она хочет работать в Институте медико-биологических проблем).

Я стараюсь не проболтаться о других фильмах, которые посмотрел гораздо позже семидесятых.

– Знаешь, Лёш, – серьезно говорит Марина, спустя час прогулки. Мы останавливаемся у памятника Ломоносову прямо перед зданием МГУ на Моховой улице. Шпили его подсвечены прожекторами снизу вверх так мощно, что кажется будто здание просто висит в воздухе.

Я поворачиваюсь к ней:

– Что?

Она смотрит мне прямо в глаза:

– Иногда мне кажется, что мы живём в удивительное время, – не просто хорошее и стабильное, а именно удивительное! Мы будто стоим на пороге чего-то. Но вот только чего? Сама не знаю, не могу выразиться точнее. Грандиозного, что ли. Словно история именно сейчас, в эту минуту, в этот час, в эту эпоху, в этот миг ускорила свой бег.

Я живо киваю в ответ:

– Чувствую то же самое. Как будто всё самое главное еще впереди. И мы все стоим на стартовой площадке ракеты перед запуском.

Марина улыбается своей тёплой улыбкой:

– Только бы запуск был удачным…

Она замолкает. Мы стоим под старым фонарем, свет его оранжевый. Из Садового кольца доносится далекий гул троллейбуса, откуда-то хлопает дверца подъезда. Вдруг ловлю себя на мысли, что держу ее за руку. Когда это произошло даже не помню. Ладонь у нее прохладная, пальцы длинные и сильные. Она не отдергивает руку, а смотрит куда-то вверх, на подсвеченную башню МГУ и улыбается краешком губ – так, мягко, загадочно, словно знает что-то, чего не знаю я.

Я смотрю на нее и ощущаю странную тяжесть на сердце. В прошлой жизни мне тоже встретилась девушка. Тоже хорошая. И как тогда казалось мне – на всю жизнь. Но это была не любовь, а просто взаимоуважение, привычка, удобство, боязнь ошибиться. Света стала моей женой, и через тридцать лет, после ее смерти, я осознал: мы жили рядом, но не вместе.

Марина была другой. Я чувствовал это каждой клеточкой своей кожи.

В ту самую минуту и поклялся себе: если она даст мне шанс, то ни за что не упущу его. Хочется чтобы все было не как в прошлый раз. Чтобы не по привычке, а по-настоящему.

В подземке я с большим сожалением попрощался с Мариной. Она помахала на прощание, и направилась к своей платформе. Еще некоторое время стоял, глядя ей вслед.

Потом только очнулся, спустя некоторое время, и направился к своей линии. Мне надо было возвращаться в свою общагу.

Сел в полупустой вагон. Народу там почти и не было. Только уставшие с сумками женщины, часть рабочих, да еще и девушка с потрепанным томиком Есенина. Всматривался в черные окна тоннеля, и все время мысли почему-то возвращались к Маринке. К ее светлым волосам, голубым глазам, к ее голосу. К тому как сказала: "Только бы старт ракеты был хорошим". Душевно, ведь прозвучало.

В общежитие вернулся уже за полночь. Внутри было спокойно. У входа, уткнувшись в журнал, дремала вахтерша. Я прошел тихо, стараясь лишний раз дверью не скрипнуть. Скрипнула-таки, зараза. Я замер. Но вахтерша не проснулась.

Повезло.

Тихонько открыл дверь комнаты, и меня встретила темнота, а еще негромкий храп Витьки.

Я тихонько проник внутрь, пробрался к столу и рискнул включить настольную лампу, – Витька спал сном праведника под двумя одеялами (он вечно мёрзнет), из-под подушки торчал гриф его гитары “Урал”.

На моем столе, как всегда царил привычный кавардак – вперемешку лежали тома Ландау с Лифшицем, конспекты, тетрадь астрофизического кружка, какие-то листки с расчетами, свисающие с кружки.

Над кроватью висела карта звёздного неба, вся в моих красных пометках, а рядом – вырезка из “Правды” с орбитальной станцией “Салют-4”. Я вешал её ещё зимой и снимать не собирался.

Подошел к окну нашей комнаты. Она находилась на восьмом этаже. Отсюда открывался панорамный вид на огни огромного города. Вдалеке светились окна домов по Каширскому шоссе, справа тянулась тёмная полоса парка, а дальше на горизонте темнела почти пустая равнина с редкими огнями. Там, в Братеево, ещё только собирались строить новые районы.

Москва не спит никогда. Даже сейчас она дышит огнями фар редких ночных такси (волги или москвичи), светофорами на перекрестках Каширского шоссе и редкими огнями новостроек где-то в стороне Орехово-Борисово.

«Завтра будет новый день», – крутится в голове привычная мысль студента-отличника.

И даже не подозреваю хоть на одну квантовую флуктуацию вероятности того, насколько пророческими окажутся эти слова.

Но все случится потом. А сейчас я просто стою у окна молодой столицы великой страны-победительницы фашизма и первооткрывательницы космоса, и просто мечтаю о звёздах, даже не догадываясь о том, что моя мечта скоро станет реальностью.

Вот так бывает.