Текст книги "Призраки воды (СИ)"

Автор книги: С. К. Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Значит, в доме ребенка Б, где проживает семья Т, может быть историческая аура того же рода? Которая осталась от чего-то, затерянного в прошлом?

Прия пожимает плечами:

– Вполне возможно.

Я улыбаюсь:

– Спасибо, Прия, ты правда очень помогла.

– Тебе спасибо. Я серьезно. Это все очень интересно.

Приносят счет. Я хочу заплатить, но Прия настаивает на том, чтобы поделить счет пополам. Наверное, она знает, что я не самая богатая женщина в Фалмуте. Мы расплачиваемся, официант отодвигает нам стулья, и мы идем к выходу.

Надевая стеганую куртку, Прия нерешительно говорит:

– Да, Каренза, я хотела спросить еще кое о чем.

– Конечно.

Она, кажется, испытывает неловкость.

– Ты же будешь осторожна, да?

– Что?

– Ну…

Прия замолкает, мы выходим в восхитительный прохладный день. Набережная Фалмута так и манит. Холодная, людная, соленая, синяя. Море серое, ветер близкой зимы гонит волны. Последние бледные клочья ноября.

– Что ты имеешь в виду под “осторожна”?

– У одержимости свой характер, и одна теория объясняет, как развивается такое состояние.

– Так. И что это за теория?

– Сейчас считается, что одержимость призраками – это не только симптом горевания, а чувства вины или гнева, глубоко похороненные, спрятанные в семье. В семейной истории. Если ты раскопаешь что-нибудь очень плохое, хуже, чем то, что тебе уже известно, твое открытие может спровоцировать тяжелую реакцию.

– Вот как?

– Да. – Лицо у Прии мрачное. – Одержимость призраками иногда приводит к безумию, насилию, смерти. Я разбиралась в одном дорсетском случае. Богатая семья, вроде той, с которой ты работаешь, большая уединенная усадьба. Все кончилось как минимум двумя страшными самоубийствами, но возможно, что было и третье, через несколько лет. Чудовищная история.

С полминуты мы молчим, потом она продолжает:

– Я не шучу. Люди, всерьез одержимые призраками, – а у тебя, похоже, именно такой случай – всегда говорят, как им хочется, чтобы это прекратилось, что они злейшему врагу такого не пожелают. Будь осторожна, прошу тебя. Если ты имеешь дело с человеком, одержимым призраками, не говори ему, что у него бред, не спорь, подыгрывай. И ни в коем случае не вовлекайся эмоционально, не ковыряйся в потаенных страхах этого человека, не выкапывай кости.

– Договорились. – Я улыбаюсь. – Да полно тебе, Прия, все со мной будет нормально! Мне случалось иметь дело с психопатами, которые людей шинковали, как капусту. Уж наверное, сумею справиться с мрачной усадьбой и парой не вполне душевно здоровых детей.

Прия издает нечто вроде смешка.

– Справишься, конечно. Ты же знаменитая Каренза Брей! Ты десять лет работала в эксетерской тюрьме![60]60
  Мужская тюрьма в графстве Девон для опасных преступников.


[Закрыть] Нам надо снова встретиться, и поскорее, хорошо?

Я машу рукой, словно говоря: “Спасибо, но помощь не понадобится!” Поворачиваюсь. Ветер стал резче. Выйдя на набережную, поплотнее наматываю шарф и смотрю на храброе рыболовецкое суденышко, которое, сигналя, идет по Кэррик-роудс. Похоже, собирается провести долгую холодную ночь в море.

Ветер крепчает. В небе пронзительно жалуются чайки. Будто силятся прогнать зиму своими стенаниями.

21

– Спасибо, Каренза, все было супер! Как всегда!

Моя самая, наверное, любимая и самая сложная клиентка, Дилит Гилкрист – богатая, средний класс, семья владеет яхтой, равнодушный муж, – стоит в дверях, прощается. Я улыбаюсь. Она надевает дорогое и модное зимнее пальто.

– Это моя работа, Дилит. И я рада помочь. Прочитайте, пожалуйста, книгу, которую я советовала.

Дилит вежливо кивает, и я понимаю, что книгу она читать не будет. Закажет по интернету, пробежит глазами полглавы и, скучливо вздохнув, отложит и возьмется за просекко. Но что я могу поделать – только рекомендовать и подталкивать. К этому в основном и сводится моя работа – час беседы и обнадеживающих рекомендаций раз в неделю. Очень немногие мои клиенты – а может, и не клиенты – подобны Тьякам. Покоряют, увлекают, захватывают целиком.

Я снова улыбаюсь, когда Дилит уже возле двери.

– Удачная сессия, мы далеко продвинулись. Увидимся через неделю?

Клиентка уходит, и я возвращаюсь в гостиную. По дороге замечаю Эль Хмуррито. Кот все утро пребывал в свойственном ему возвышенном настроении, словно с головой ушел в подкаст о квантовой физике, который мне не понять. Но теперь вдруг закатывает сцену: шипит, шерсть дыбом, стоит у окна, смотрит на улицу, иногда трогает лапой стекло, иногда испуганно мяукает.

Там, наверное, собачка. Когда Эль Хмуррито видит какую-нибудь мелкую собачонку, у него буквально крышу сносит. Не при виде больших собак, это было бы объяснимо, не при виде собак среднего размера, что было бы, наверное, понятно, а именно мелких брехливых собачонок. Совершенно непонятно, ведь они по сравнению с ним ничто – он крупный, толстый, внушительный кот, Эль Хмуррито, и все же он психует из-за миниатюрных собак, вот как теперь. Я подхожу к окну, выглядываю – так и есть, на площади дама средних лет выгуливает комнатную собачонку в клетчатом пальтишке. И когда это люди начали одевать собак в человеческую одежду?

Я подхватываю Эль Хмуррито на руки, прижимаю к груди, напеваю кошачью колыбельную.

– Ну же, Хмур. Это просто собачка, тебе такой мелочи даже на обед не хватит – так, легкая закуска.

Уткнувшись в кошачью шерсть носом, я стискиваю Хмуррито в объятиях, прижимаю к самому сердцу. Обычно его это успокаивает. Кот сопротивляется, и тут я замечаю, что его поведение заставило Отто окраситься в желтый цвет, словно он сигналит, что по квартире распространяется безумие. Наконец Хмуррито успокаивается. Он больше не пытается вывернуться, а громко урчит – точно холодильник, который вот-вот взлетит.

– Ну все, – говорю я, целуя его еще раз и опуская на пол. – Ты в силах противостоять дальнейшим угрозам, да?

Распрямившись, я бросаю взгляд в окно – убедиться, что противная собака исчезла. И замечаю кое-что интересное. Ноэля Осуэлла. Он открывает дверь “Устричной”, с ним его жена. Владелец встречает его как самого долгожданного гостя. Меня так ни разу не встречали.

Наверное, это неудивительно, Ноэль человек состоятельный, а поесть он явно любит. Вот только я не знала, что он облюбовал мой любимый рыбный ресторан, в котором я бываю крайне редко – не могу себе позволить. А он может.

Я оглядываюсь на Отто. Желтый цвет уже сменился обычным спокойно-серым. Все снова хорошо?

Может быть. Если не считать зловещего предостережения Прии Хардуик. Ты же будешь осторожна?

Сидя за столом у большого окна, обращенного к морю, и стараясь на отвлекаться на сценические зимние волны, которые перекатываются в Кэррик-Роудс, я размышляю о доме Б и семье Т. В эту минуту все мои мысли устремляются к Балду, а конкретно – к Молли, я думаю о странной характеристике, которую она дала невестке. Плодовитая.

Если Молли и правда подозревала, что Грейс не дочь Малколма, то это должно было усиливать ее неприязнь. Натали, красивая, молодая, явилась из ниоткуда и, по сути, украла фамильный дом, который должен перейти к ее детям, один из которых даже не Тьяк. Это дает Молли мотив, причину питать злобу к Натали, а также может объяснять отвращение к самому дому, даже если она желает владеть им. А еще – причину хотеть, чтобы меня выдворили оттуда, да она этого и хочет.

Все это порождает во мне стремление копать дальше. Глубже.

Я открываю ноутбук, чтобы последовать совету Прии. Поискать историю Балду и его обитателей. Но и на этот раз удается выяснить не так уж много.

Тьяки – старый корнуолльский род. Это я и так уже знаю. Однако одна его представительница, мать Малколма, Давина Тьяк, в девичестве Кенуорти, родом из Лондона, и сейчас она ограничена в дееспособности и проживает где-то в Пензансе. Она не корнуоллка.

Но сосредоточиться надо, конечно, на Тьяках. На протяжении многих поколений Тьяки и другие корнуолльские роды, с которыми они заключали браки – Бассетты, Саутскотты, Нанкивеллы, – добывали руду, занимались сельским хозяйством и снова добывали руду, а еще, возможно, промышляли береговым разбоем. А то и пиратством. Я отмечаю, что был как минимум один брак с Коппингерами – теми самыми, которые “жестокие Коппингеры”. Они известны в наших краях как род мародеров и убийц.

Бывало, что Тьяки женились на двоюродных сестрах. Меня это не удивляет и не шокирует. Я знаю, что представители старинных корнуолльских родов – особенно на западе полуострова, особенно в отдаленном Пенуите – вступали в родственные браки веками. Потому что выбора попросту не было.

Может быть, именно поэтому у Малколма Тьяка репутация человека, отбившегося от стада. Натали Скьюз. Девочка из пензансского приюта. Несчастная. Красивая. Очень милая. Бесприданница. И не исключено, что беременная еще от кого-нибудь.

Совершенно точно – не из тех девушек, на каких положено жениться Тьякам-мужчинам. Возможно, эволюция подталкивала его к генетическому разнообразию, а он и сам этого не сознавал.

Так что там с домом Б?

Балду описывался местными историками не особо информативно: классическая корнуолльская сельская усадьба, основана в раннем Средневековье, претерпела значительные изменения в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках.

Ага, много лет назад усадьба послужила декорациями при съемке какого-то второстепенного сериала. Так вот где я раньше видела этот дом, вот почему испытала ощущение дежавю, когда впервые стояла перед ним. Балду показывали по телевизору. Наверняка дамы в платьях времен Регентства вылезали из кареты на фоне великолепной входной двери. Киношникам, надо думать, пришлось основательно потрудиться, убирая из кадра коровьи лепешки.

Продолжаю поиски, но ничего нового не нахожу. Несмотря на долгую историю, жизнь усадьбы Балду, похоже, была довольно скучной. Нет там никакой интересной психогеографии. Это не корнуолльский Джин-лейн. На протяжении столетий люди тут жили и умирали в своих постелях, как и в большинстве почтенных родовых гнезд. Окрестные места в восемнадцатом-девятнадцатом веках были свидетелями бурных событий. А в рудниках Тьяков погибли несколько шахтеров.

Вот и все.

Для этого беспорядочно устроенного дома, угнездившегося посреди суковатого леса на берегу ревущего моря, рядом с отвесными скалами, – немного. За восемь столетий могло бы набежать и побольше драм. Ни убийств, ни военных сражений, ни берберийских рейдов[61]61
  Берберийские (варварийские пираты, они же – османские корсары, – пираты из Северной Африки, действовавшие с XVI до XIX в. Обычно совершали налеты у берегов Северной Африки, однако добирались даже до Скандинавии.


[Закрыть] за корнуолльскими рабами. И о мародерах тоже почти не упоминается, будто все это спрятано, зарыто здесь, в Западном Пенуите.

Расстроившись вконец, разглядываю Отто – вдруг мой хамелеон выдаст мне порцию вдохновения. Отто ехидно поглядывает на меня одним глазом и решительно сереет. “Прости, Каренза”.

А еще что-нибудь я могу попробовать?

Я раздраженно, но сдержанно матерюсь, тут же извиняюсь перед Отто и Эль Хмуррито и захлопываю ноутбук. Нет, добытого в интернете недостаточно. Придется искать в реальной жизни. До следующего клиента три дня – драгоценное окно долгого уик-энда. С детьми я поговорила, побеседовать с Малколмом, его сестрой и братом еще предстоит, но сначала надо взглянуть на этот случай в целом, понаблюдать за всеми членами семьи, увидеть контекст.

Я снова перевожу взгляд на Отто:

– Прости, Отто. Я попрошу Дайну, чтобы она тебя покормила.

Отто словно пожимает плечами и становится бледно-розовым. Разрешил?

Я звоню Малколму. Он отвечает резко, деловито – тон занятого ресторатора, но моя просьба разрешить мне остаться в Балду подольше не вызывает у него отпора. Я могу пробыть в доме весь уик-энд.

С некоторой рассеянностью, словно мысли его заняты чем-то другим, Малколм говорит:

– Да, конечно, оставайтесь, в доме с полсотни спален. – Он отдает отрывистое указание кому-то из поваров и возвращается ко мне: – Постарайтесь не придушить Молли, я знаю, как она умеет доводить людей. Увидимся вечером.

Разговор окончен. Я отправляюсь в спальню собрать вещи, чувствуя себя ныряльщиком, который забрался на головокружительно высокую вышку и вот-вот сделает шаг вперед. Могу расшибиться, а могу получить медаль. Но главное – я действительно могу помочь этим детям, и только это меня сейчас заботит.

Три ночи в Балду.

22

Последний, извилистый участок дороги от Фалмута до Балду я проезжала столько раз, что уже помнила названия не только деревушек, но и ферм. И названия лугов. И узнавала пирамидки из камней. Должно быть, я смогу опознать каждый холмик, поросший утесником, который дрожит под холодным декабрьским ветром.

Трангл. Тревитал. Трегиффиан[62]62
  Трангл – деревня недалеко от городка Маусхолч; Тревитал – деревня недалеко от Пензанса; Трегиффиан – неолитическое захоронение к югу от Пензанса.


[Закрыть].

Трангл. Тревитал. Трегиффиан.

Звучит немного похоже на буддийскую мантру или мольбу древним богам: да не встретится мне груженный силосом неуступчивый деревенский грузовик, который вынудит меня тащиться с полмили задним ходом на скорости миля в час.

Трангл. Тревитал. Трегиффиан.

Халвин. Босава. Роузмодресс-клиф[63]63
  Халвин – небольшая деревня и фермерская усадьба. Бозава – водяная мельница в долине Ламорны, первое упоминание относится к XiV в. Роузмодресс-клиф – прибрежный утес, участок популярного прогулочного маршрута.


[Закрыть].

Роузмодресс-клиф?

Проезжая на повороте еще один стоячий камень[64]64
  Вертикально установленные камни, чаще всего врытые в землю, памятники эпохи неолита. В отличие от кромлехов, одиночные. Наиболее распространены в Британии и Ирландии, в Скандинавии. Могли иметь культовое значение, использоваться для астрономических наблюдений или служить для разметки территории.


[Закрыть], я размышляю, откуда берутся такие названия. Я знакома с корнуолльским языком, и многие из этих слов не кажутся мне исконно корнуолльскими, но они звучат и не по-английски. Может, у них вообще другое происхождение. Мысль странная, но она мне нравится: этот последний, затерянный, отдаленный, нетронутый, увечный, бледный, дикий, продуваемый всеми ветрами, опыляемый солью, поросший кривыми лесами, шаткий языческий обрыв мира так глубоко затерялся в собственных жутких долинах, что здесь еще можно разглядеть нечто даже более древнее, чем корнуолльский или английский, особенно в холодные зимние дни или туманные весенние утра. Здесь словно обнажен глубинный шов земли.

Чун[65]65
  Небольшое поселение (хэмлет недалеко от деревни Пол.


[Закрыть]. Тол Тофт. Залив Зон Гампер.

Балду. 1/3 мили.

Я чуть не ахаю от удивления. В кустах на развилке стоит, покосившись, настоящий дорожный знак – печальный деревянный указатель Викторианской эпохи. Наверное, раньше я его не замечала, потому что его скрывала листва. А теперь, с приходом зимы, он на виду.

Подбадривая свою старушку-машину, я еду по ломкой грунтовой улочке – сегодня в Пенуите дьявольски холодно, земля промерзла – и заворачиваю наконец на подворье Балду-хауса, выбираюсь на ветер. Прекрасный, пахнущий океаном ветер, который расчищает небо до морозной синевы.

Если не считать шороха и скрипа нагих ветвей, стоит тишина. Машин во дворе нет. Исчезли даже коровы, философски жевавшие жвачку на соседнем поле. Никто на меня не смотрит. Птиц нет. Нет людей. Нет овец.

Я открываю багажник, достаю сумку. Приятно увесистая, она содержит все необходимое для трех ночей в Балду плюс практичную одежду для прогулок по зимним утесам и два очень неплохих пуловера для возможных торжественных трапез. Бывают такие у Тьяков? Как вообще живет эта семья? Приходят ли к ним гости?

Для этого я и приехала. Заглянуть под капот, проверить двигатель: эмоции, которые направляют эту драму. Отпирая дверь, я наслаждаюсь приключением, хотя лучше бы мое одиночество не так бросалось в глаза.

В доме никого, я чувствую это, едва вдохнув уже привычный запах тлена, висящий в гулком холле.

– Привет!

Понятно. Молли нет, нет детей, нет Триши, нет вообще никого.

Подхватив сумку, иду на кухню. Зимнего света вполне хватает, чтобы все здесь рассмотреть. В доме так тихо, что я даже слышу, как мой телефон энергично вибрирует. Достаю его: сообщение от Малколма Тьяка.

Дети на празднике. Допоздна. Молли сегодня не будет. До семи вечера дом в вашем распоряжении.

Значит, времени у меня достаточно, чтобы как следует обследовать Балду.

Но в подвал я точно не полезу.

В гостиной большой новый телевизор, старинный каменный камин, шкафы с антикварными книгами, полки с коллекцией камней и руды, на полу разбросаны игрушки: зеленый инопланетянин из странной желеобразной массы и еще один динозавр из лего, побольше, с небрежно перекошенной мордой. На деревянной подставке в дальнем углу я обнаруживаю большую старинную книгу.

Выцветшие, тисненые золотом буквы на обложке – Библия. Да, Малколм же упоминал о ней. “Семейную Библию никто не сжег”.

Книга очень тяжелая, в руках долго ее не удержишь. Я ставлю ее на пюпитр, листаю. Бытие, Екклесиаст, Апокалипсис. Почтенный шрифт, изысканные черно-белые иллюстрации. Пророк Господень поражает народ израильский.

В самом конце замечаю кое-что более интригующее. Генеалогическое древо Тьяков. Оно начинается в конце семнадцатого века, записи от руки – сначала гусиным пером, потом вечным пером, черными чернилами, и, наконец, современными ручками. Даты рождения, бракосочетаний, смертей. Ручки становятся все дешевле по мере того, как иссякают рудники Тьяков, – страницы свидетельствуют об упадке.

Кто-то – Малколм, Молли – продолжает составлять генеалогическое древо. Натали Тьяк, урожденная Скьюз, записано шариковой ручкой, жена Малколма. Ее дети тоже здесь, вопрос родительства не поднимается. Грейс Джасинта Тревеза Тьяк. Соломон Эндрю Треворта Тьяк. Однако даты смерти Натали нет. Слишком больно? Слишком рано?

Слишком сильное чувство вины?

Я закрываю Библию, покидаю гостиную и медленно обхожу другие комнаты. Закутанные в саван, тихие, пыльные. Одна набита музыкальными инструментами и старинным фарфором, следующая абсолютно пуста. А вот и столовая. Выглядит причудливо: роскошная мебель красного дерева и пластмассовое пляжное ведерко, на каминной полке свадебные фотографии, с которых улыбаются Натали и Малколм, Натали действительно красавица, а Малколм выглядит так, будто сорвал джекпот. Выдвигаю один из ящиков буфета – набит потускневшим серебром.

Ничего интересного и неожиданного тут нет. Выхожу в холл и направляюсь к лестнице.

Наверху находок еще меньше, чем на первом этаже. Обычные спальни, ванные, чуланы. Безделушки, пыль, в одной из комнат обнаруживаю микроволновку и холодильник, словно кто-то решил тут обосноваться изолированно от остальных.

Меня интересует лишь одна спальня.

Спальня Малколма. Та, которую он должен был делить с Натали.

Тихонько нажав на ручку, открываю дверь, и на миг меня охватывает страх, словно разгневанный призрак Натали Скьюз ждет у меня за плечом. Вхожу и осматриваюсь.

То, что с порога указывало бы на покойную жену, исчезло. Ни духов, ни косметики, ни одежды – ни единого признака, что здесь не так уж и давно жила женщина.

Ванная при спальне идеально чистая, роскошная, современная. В дальнем конце комнаты еще одна дверь. На двери приклеенный скотчем листок: “Кабинет” – похоже, написал Соломон, а может, Грейс. Или напоминание детям, которые бродят по дому, или еще кому-нибудь. “Не входить: здесь папа работает”.

Эта дверь надежно заперта. И ключа Малколм мне не дал. Я перебрала всю связку.

Наверное, пока достаточно. Но меня охватывает охотничий зуд – надо еще кое-что попытаться прояснить. Приближаюсь к туалетному столику и вижу ручное зеркальце.

В мозгу так и щелкает.

Зеркало опять сменило место обитания – должно быть, его принес сюда Малколм. А может, оно меня преследует. Абсурд, конечно.

Какое-то время я просто смотрю на вещицу – серебряная, изящная, стекло слепо отражает потолок. Меня снова передергивает, будто зеркальце ядовитое или может взорваться, соединенное проводками с опасным прошлым. Цыкаю на себя: это всего-навсего зеркало, пусть и старинное, пусть и похищенное с какого-нибудь потерпевшего крушение корабля. И тут, не сводя с него взгляда, я вспоминаю: у меня же есть друг, который мог бы мне помочь. Друг еще по университету, антиквар, ныне богатый лондонский аукционист.

Достаю телефон и пишу ему на электронную почту.

Привет, Бен, давно не виделись! Очень давно. Надеюсь, у тебя все хорошо. Понимаю, что просьба несколько внезапная, но все же: ты не мог бы помочь с одним делом? Я нашла старое зеркало, китайское. Можешь сказать, что это такое? Что означает надпись, что вообще оно может значить…

Прикрепляю несколько фотографий, в конце выражаю надежду на скорую встречу в Лондоне.

Лондон! Здесь, в Пенуите, мысль о Лондоне кажется пьянящей, соблазнительной. Но, похоже, я никогда больше не увижу ни одного большого города, не говоря уж о Лондоне.

Друг отвечает через минуту после того, как я нажала “отправить”. С нетерпением открываю письмо.

Привет, я в отпуске. Вернусь на работу…

Черт. Чувствую себя обманутой, но не станешь же обвинять старого товарища в том, что он уехал в отпуск. Придется до его возвращения поработать с зеркалом самой. Отложив телефон и уняв нервное возбуждение, я осторожно беру зеркало. Подношу к глазам, всматриваюсь в гравировку, разглядываю потертую рамку, изучаю прелестную, в печальных вмятинах ручку на предмет тайника, словно тут может скрываться записка со смертным приговором Натали Тьяк. Тайника нет. Неудивительно.

Я поворачиваю зеркало стеклом к себе, вижу свое круглое лицо, и темно-русые волосы, и нос, предмет моего легкого недовольства, и встревоженное выражение женщины меланхоличной, но знатока своего дела. Рассматривая себя, я вдруг обнаруживаю что-то у себя за спиной. Ветки дерева. Обнаженные, они скребут по стеклу, странно колышутся, словно потревоженные кем-то, словно только что кто-то сидел на них – большая птица или… ребенок?

Ребенок?!

Резко оборачиваюсь. За окном… ничего. Ветки неподвижны, черные кости на фоне сияющей сини зимнего неба, которое смотрит вниз, на парк, где я еще не была. Тут я вдруг осознаю: парк! Это же важное место. Соломон говорил, как его мать любила возиться с цветами.

С облегчением положив зеркало, я спускаюсь на теплую кухню, иду к задней двери. Она заперта, но на этот раз у меня есть ключ.

Выйдя из дома, я сразу оказываюсь в парке – он большой, зеленый, неопрятный и очень красивый, даже в неуюте ранней зимы. Дорожка, вдоль которой тянется живая изгородь, упирается в журчащий фонтан, сложенный из древних камней. Маленький пруд, похоже, дал приют рыбам, которые поднимают муть со дна, вода уже начинает подергиваться ледком. Парк обширный, уход за ним наверняка слишком дорог, но запущенность лишь придает ему очарования.

Парк переходит в дикий Пенуит. Это даже не фермерские угодья. Вересковая пустошь, а дальше лес. Но тут я замечаю ржавую калитку и тропинку. Куда она ведет?

Смотрю на часы: без двадцати четыре. Зимнего светового дня хватит, наверное, еще на полчаса. Двадцать минут. Успею. Что это за тропинка? Может, по ней ходила Натали? Толкнув калитку, я выхожу. Утесник и камень ведут меня прочь из парка, но потом разделяются на три дорожки. Стою, раздумывая, и тут до меня доходит, что на мир опустились серые декабрьские сумерки, а я глупейшим образом заблудилась. Свет почти ушел.

На ясном ночном небе начинают загораться первые звезды.

Спотыкаясь, я иду в одну сторону, потом в другую. Огней, по которым можно было бы сориентироваться, нет. Нет здесь других домов. И в Балду я свет не включала. Идиотка. Да еще ночь безлунная. Фонарик в телефоне! Я сую руку в карман и вспоминаю, что оставила телефон рядом с отравленным зеркалом.

На этот раз у меня даже фонарика при себе нет.

От страха меня начинает потряхивать. Пытаюсь успокоиться. Я всего в двадцати минутах от дома. Вряд ли дальше. Но где он, Балду-хаус? В кромешной тьме запросто можно уйти не в том направлении. Но так ли это опасно? В конце концов я наткнусь на какую-нибудь сельскую усадьбу или дорогу даже в такой налившейся черноте – это все же не джунгли Амазонки.

Да нет, джунгли как есть. Мне все настойчивее кажется, что именно это и произошло с Натали. Была темная ночь. Натали расстроил дурной сон или какие-то воспоминания. О приюте в Пензансе. Вышла развеяться и заблудилась. Запаниковала, упала со скалы в Зон Дорлам – и умерла.

Нет. Не может такого быть. Натали Тьяк наверняка ориентировалась на этой тропе как никто. Даже в полной темноте. К тому же она явно пришла с другой стороны. По пенбертской дороге подъехала к Зо ну как можно ближе, а потом шла пешком? Может, ее гибель и правда трагический несчастный случай?

Ох, слава богу! В призрачном свете звезд я различаю знакомые очертания. Пирамидка-тур[66]66
  Тур, или гурий, – искусственное сооружение из камней (горка или пирамида, устраиваются с древних времен до наших дней, например в качестве ориентиров.


[Закрыть]. Я ее видела, когда удалялась от парка. Вот она, дорога к Балду-хаусу.

Холод ужасный, ночь ясная, зимний ветер пробирает до костей. Мне страстно хочется оказаться под защитой стен. Я торопливо, почти бегом, направляюсь вниз по тропинке. Да, да. Конечно, это она.

– Стойте!

Голос. Очень громкий мужской голос. Незнакомый. Вот теперь страх подступает вплотную – первобытный страх женщины, которая почти в полной темноте натыкается на мужчину.

Я пускаюсь бежать.

– Стойте!

Не буду я останавливаться. С чего вдруг? Остановиться, чтобы меня изнасиловали? Мне надо в Балду. Я уверена, что направляюсь в Балду. Как только добегу до Балду, тут же захлопну за собой дверь, поверну ключ и окажусь в безопасности. Какой-то мужик шляется по этим идиотским пустошам, в темноте, натыкается на женщину. Понятно, что ничего хорошего от него ждать не приходится, я таких повидала достаточно и знаю, на что они способны.

– Да стойте же! Подождите!

Я не обращаю внимания на выкрики. Улавливаю вспышку: фонарик. Бегу еще быстрее, но спотыкаюсь о колючую ветку ежевики. Ветка вцепляется в штанину, щиколотка выворачивается, и я вскрикиваю – сейчас преследователь схватит меня.

Нет, ничего у мерзавца не получится. Я вырываюсь и несусь дальше, скольжу по булыжникам, подгоняю себя, ощущая, что монстр совсем близко. Но он все-таки хватает меня, как завзятый регбист хватает мяч.

– Поймал-поймал-поймал!

Пытаюсь вырваться, но он прижал меня к земле. Крупный, сильный, свирепый. Вот оно и случилось. Самому страшному моему кошмару суждено сбыться в темноте и холоде, среди камней древнего Пенуита.

– Чокнутая. Посмотрите вперед. Видите? Уймитесь же.

Куда посмотреть? Я приподнимаю голову и смотрю перед собой. И при виде открывшейся картины в мозгах у меня резко проясняется. Я меньше чем в футе от зияющего черного провала, отвесно уходящего вглубь земли.

Старая шахта. В которую я чуть не свалилась. Камешки под моими руками медленно осыпаются – еще ничего не кончено, я и сейчас могу грохнуться в эту жуткую яму. Я медленно съезжаю к пропасти.

В голове гулом пробиваются слова.

Черный рудник.

“Бал ду”.