Текст книги "Призраки воды (СИ)"

Автор книги: С. К. Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

23

– Богоматерь твою растак.

Я все еще сползаю вниз. По скользкой обледеневшей траве, по осыпающимся кирпичам древней кладки, сила тяжести увлекает меня с края шахты в чудовищный зев.

Вопль.

– Замрите, не двигайтесь! Вашу мать, вы же съезжаете!

Дело плохо, мне не спастись. Всматриваюсь в яму, охваченная слепым, беспримесным страхом. Какая там глубина? В старой отработанной оловянной шахте? Да уж достаточно, чтобы разбиться насмерть. Достаточно, чтобы я расшиблась в лепешку. Альпинистские навыки в этой зияющей дыре в десять футов шириной мне не помогут, к тому же на ледяных камнях и мокрой траве у меня нет ни малейшего шанса. Я упаду.

– Помогите!

– Пытаюсь!

– Прошу!

– Замрите! Попробую вас вытащить.

Я замираю и жду. Жду, зажмурив глаза в молитвенном ужасе. Вот так я и умру, глупая женщина, которая в глупой панике во время глупой вылазки бессмысленно металась по участку со старыми оловянными рудниками. Соскользну вниз и полечу в пропасть, меня будет бросать из стороны в сторону, я расшибусь об одну каменную стену, потом о другую… Я уже поддаюсь отчаянию, но тут вдруг чувствую сильные руки – они тянут меня назад, тащат прочь от ужаса зияющей дыры. Слабоумие мое слегка отступает, я начинаю осознавать происходящее. И наконец чувствую под собой твердую почву.

Спасена.Приподнимаю голову. Мужчина отодвигается от меня. Я отползаю подальше от шахты.

Медленно, медленно.

Меня слепит фонарик.

Мужчина отводит луч в сторону, я переворачиваюсь на спину и приваливаюсь к большому замшелому камню.

Втягиваю в себя холодный ночной воздух.

Жива.

Мужчина сидит рядом. Фонарик он положил на землю так, чтобы свет падал на нас обоих, но не бил в глаза.

К горлу подступает тошнота. Последствие страха. Я сплевываю – не слишком-то женственно.

Мужчина говорит уже гораздо мягче:

– Да вы вряд ли расшиблись бы.

Слова звучат чуть невнятно. Судя по голосу, молодой и не вполне трезвый. Я снова сплевываю – во рту песок. Какое унижение – меня спас деревенский пьянчужка. Хотя это все же лучше, чем умереть. Наконец я говорю:

– Какого хрена здесь открытый шахтовый ствол?

Мужчина тихо смеется, теперь я могу разглядеть его. Он похож на Малколма, только моложе, более худой, черты лица мягче и волосы светлее. Так, значит, это и есть брат? Тот самый enfant terrible?

– Добро пожаловать в Корнуолл. Здесь тысячи рудников, особенно в Пенуите. Разработки ведутся с начала новой эры…

– Я родилась в Корнуолле. Про шахты знаю. Но они же законсервированы.

Мужчина качает головой:

– Не все. Сотни так и стоят открытые.

– Так близко к жилью?

– Вы, наверное, Каренза Брей? А я все гадал. Корнуолльский акцент чувствуется.

– А вы, наверное, Майлз. Брат.

Подавшись друг к другу, мы пожимаем руки – самое странное в истории Корнуолла знакомство.

– Спасибо. Вы спасли мне жизнь.

– Не за что. Но, как я и сказал, вы бы вряд ли расшиблись, поскольку шахта затоплена. Они тут все затоплены, так что вы просто упали бы в воду. Как камень. Бульк.

Я обдумываю его слова, все еще судорожно глотая холодный ночной воздух.

– Но вода же ледяная, и выбраться из нее невозможно. Сколько времени понадобится спасателям, чтобы добраться сюда, и как бы они тащили меня из шахты?

Майлз Тьяк дружелюбно пожимает плечами, сладко дыхнув на меня элем.

– Верно мыслите. Вы бы все равно оказались в жопе. И в итоге все равно погибли бы. Так что я все же герой!

– Почему она не закрыта? Шахты, которые близко к жилью, засыпают, они же опасны.

– А-а-а. Эту шахту обнаружили только в прошлом году, после ноябрьских дождей. Небольшой оползень. Тут везде стволы. В четырнадцатом веке их не шибко старательно наносили на карты, никто не рисовал схемы штолен. К тому же, – он поводит лучом фонарика, чтобы мне было видно, – здесь везде знаки. Поставили, пока шахту не законсервировали как положено.

Он прав, теперь я их увидела – в ярком свете фонарика предупреждающие знаки.

ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН

ОПАСНО!

ОТКРЫТЫЙ ШАХТОВЫЙ СТВОЛ

НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ

Я просто не заметила их в темноте.

– А еще вы очень эффектно навернулись через колючую проволоку, которую натянули как раз для того, чтобы вы туда не полезли.

Ну разумеется. Я вспоминаю ежевичный куст, поймавший меня. Оглядываюсь. Майлз прав. Нет тут никаких ползучих ежевичников. Зато есть колючая проволока, низко натянутая в несколько рядов поперек тропы. Достаточно, чтобы предупредить разумного человека, остановить собачника, не пустить заблудившуюся овцу. Я же зацепилась за низко натянутую проволоку и все равно рванулась дальше. Мне стыдно от собственной глупости.

– Какая же я дура. О господи. Не говорите никому, пожалуйста. Я вроде как считаюсь разумным человеком, ученым.

– Не волнуйтесь. Я никому не скажу, честное слово. Да и не такой уж я и спаситель. Сначала перепугал вас до смерти своими воплями “Стойте!”. Странный мужик шляется среди могил каменного века! – Он качает головой и смеется, дыша элем. – Да, надо что-то с этим сделать, закрыть шахту как следует. Я просто растерялся, когда увидел, что вы направляетесь прямиком сюда. – Он весело хмыкает. – Ну что, пошли домой? У меня есть фонарик, он нас поведет. К то му же я умею пугать росомах.

– Боже мой. Да. Идемте.

Без Майлза Тьяка я, наверное, медленно утонула бы, так что я радуюсь, когда он берет меня за руку и обводит вокруг скопления валунов. В парке он отпускает мою руку.

Когда мы приближаемся к угрюмому Балду, я поворачиваюсь к своему подвыпившему спасителю:

– А вы почему бродите по пустоши по ночам?

Майлз неуверенно улыбается. Теперь я вижу, что он по-настоящему привлекателен – неброско, сдержанно красив. На вид лет тридцать пять. И в нем нет брутальности Малколма Тьяка.

– Я тут на пару ночей.

– На выходные?

– Заглянул в “Сарацин”, выпил несколько кружек, за руль сесть не могу, к тому же я люблю ходить пешком. Если знаешь дорогу и у тебя есть фонарик, такая прогулка бодрит. Смертельный исход необязателен.

Я позволяю себе рассмеяться. В основном от облегчения. Мы входим в теплую кухню. Майлз включает свет, а потом – кофеварку.

– Значит, брат сказал, чтобы вы пожили здесь? – спрашивает Майлз.

– Получается, что да. Пока не знаю, где мне поселиться.

– Выбирайте главную гостевую комнату. Почтенное место! Если вам нужно, хм, освежиться, то это вторая дверь по правую руку на втором этаже. Там прекрасная большая ванна.

Мысль более чем привлекательная.

– Спасибо.

– А потом спускайтесь, выпьем чего-нибудь. Вайсбир, шнапс… Или джин. Часов в семь.

Я слишком устала для дальнейших разговоров, потому, взяв сумку, отыскиваю телефон и направляюсь к лестнице. Медлю в замешательстве, словно забыла, где гостевая комната. Оборачиваюсь. Смотрю на ярко освещенную кухню – сияющий прямоугольник двери, окаймленный темнотой. Майлз оживленно говорит по телефону, лицо хмурое, даже сердитое. Как ни крути, посторонняя женщина едва не погибла в шахте, принадлежащей его семье. Ничего хорошего Тьякам это не сулит. Конечно, он звонит предупредить: “Мы обязаны запечатать шахту”. Надеюсь только, что моего имени он не упоминает.

Я поднимаюсь, иду по коридору, вот и вторая дверь справа. Я пропустила ее, когда обходила дом, и с тревогой думаю, что за дверью может оказаться какой-нибудь затянутый паутиной готический кошмар. Но нет. Здесь красиво, даже роскошно, современная, со вкусом подобранная мебель, жизнерадостные абстрактные картины с намеком на море, а ванная очень уютная, не хуже, чем кухня. Оглядывая все это, я испытываю легкое чувство вины. Роскошь не моего уровня. Я чувствую себя как человек в гостинице, которую он не может себе позволить и потому старается не думать о счете.

Я набираю ванну и погружаюсь в душистую пену, гоня прочь страшные воспоминания этого дня. Потом заворачиваюсь в большое мягкое полотенце и ложусь на кровать, ненадолго, на пару минут. Свет тускнеет…

Просыпаюсь в полутьме, внезапно. Ощущаю дискомфорт от того, что уснула в непривычное время. Не сразу понимаю, где я. Сколько времени? Проспала, наверное, часов шесть. Или десять. И сейчас часа три ночи. Что меня разбудило?

Голоса. Вот что. Я слышу тихий гул голосов. Словно привидения обдумывают, будить меня или нет.

А потом до меня доносится звон бокалов. Где-то пьют.

24

Вхожу. Пьют что-то крепкое. Я понимаю это по настроению, царящему в гостиной. Я сажусь на предложенное место. Тут все домочадцы, а также сосед по имени Сэм, с которым я уже знакома, – он улыбается мне через всю огромную комнату.

Рядом с ним на громадном диване сидит Малколм, вид скучающий. Молли устроилась в старом кресле. Выглядит так, словно предпочла бы закинуться чем-то поинтереснее алкоголя. Нет, выглядит так, словно уже закинулась чем-то поинтереснее алкоголя.

Майлз сидит ближе всех ко мне, рядом со столиком, уставленным бутылками и бокалами. Он, похоже, тут за бармена. И уж точно не забывает про собственный стакан – по виду джин с тоником, только без тоника. Майлз щедро подливает джина. Когда я усаживаюсь рядом с ним в кожаное кресло, Майлз наклоняется ко мне и шепчет с видом человека, желающего поделиться зловещей тайной:

– Вам, надо думать, плеснуть побольше?

– Если не затруднит.

– Я вам смешаю “Френч семьдесят пять”[67]67
  Коктейль на основе джина и шампанского.


[Закрыть]. Невероятно эффективный.

– Понятия не имею, что это.

– Как раз то, что надо, доктор Брей. Офигительный рецепт.

– Сойдет что угодно! Спасибо.

Я чуть не добавляю “за то, что спасли мне жизнь” и “за то, что никому не сказали про меня и шахту”, причем второе прозвучало бы столь же искренне, что и первое. В этой ярко освещенной комнате мне меньше всего хочется оказаться в центре внимания. Я ощущаю себя совсем как на старой детской площадке начальной школы в Деворане[68]68
  Небольшой город в 7 км к юго-западу от Труро.


[Закрыть]. До того, как я научилась общаться, угождать, угадывать чужие намерения и сбивать с толку обидчиков.

Но как читать этих людей, я пока не знаю. Хотя отчетливо ощущаю подавляемую агрессию.

Она не исходит только, может быть, от Майлза, дружелюбного выпивохи. Который вручает мне бокал.

Я пробую. Очень вкусно. Шампанское, смешанное с чем-то крепким. Джин, водка? Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выпить залпом и не попросить еще. Заглушить тревожное напряжение, явственно висящее в комнате. Вспоминаю слова Прии: “Одержимость призраками – это симптом горевания, чувства вины или гнева, глубоко похороненных – спрятанных – в семье”.

А здесь явно похоронены какие-то чувства, но похоронены не слишком глубоко. Возобновляется прерванный моим появлением разговор – поверхностный, пустой. Погода, недавние дожди, слово “зон” происходит от корнуолльского sawan – расщелина. Майлз оделяет всех напитками. Неожиданно он говорит, что Натали любила ветер и пенуитскую хмарь. Майлз словно ждет какой-нибудь реакции, но никто не отвечает, вообще никто – во всяком случае, вербально, однако я внимательно слежу за лицами собравшихся. У Сэма вид виноватый, он неловко крутит в руках бокал, Молли недобро зыркает на младшего брата, Малколм уставился в пол – это тоска или чувство вины?

Майлз весь в движении. С удовольствием принимаю от него еще один коктейль. Я уже несколько вышла за границы своих аналитических возможностей. Я бывала и в обстановке безумного шика, и в ужасающей бедности и могла понять людей и в той, и в другой среде, но собравшихся в этой комнате я не понимаю, не чувствую – я не представляю, какие именно нити связывают их. Подавляемые чувства читать слишком сложно, и мне непонятно, что сейчас передо мной – омуты темной обиды, воронки раскаяния, вихри ненависти или… любовь. Пустая беседа продолжается, и тут Майлз говорит:

– Ну ладно, пойду-ка я в “Сарацин”.

Я задаю очевидный вопрос:

– Майлз, а почему вы не остаетесь здесь? В Балду?

В гостиной повисает ледяная пауза. Ее нарушает Молли:

– Мой братик предпочитает общаться с такими же подростками, как и он сам.

Майлз ядовито улыбается и парирует:

– У меня хоть друзья есть, а у тебя только трамадол.

Молли благодушно смеется:

– Сколько ей на этот раз? Семнадцать? Помогаешь ей делать уроки?

Майлз фыркает:

– Ну-ну. Попробуй увеличить дозу трамадола. Вштырься как следует.

Малколм утомленно говорит:

– Ребята, ну хватит. Я собрал вас, чтобы познакомить с Карензой. Она пытается помочь. Детям.

– Мы с Карензой уже познакомились. – У Майлза заплетается язык. – Она исследовала местность. Я рассказал ей о наших замечательных шахтах. Как мы отправляли людей голыми под землю, вкалывать по три пенса за смену, по двенадцать часов в день, а они потом в двадцать семь лет умирали от черных легких[69]69
  Антракоз, болезнь шахтеров.


[Закрыть].

– Вообще-то они могли есть пирожные, мы этого не запрещали, – говорит Молли. – Я лично считаю, что мы были невероятно щедры.

Майлз хохочет.

– Уймись со своими пирожными, белоручка несчастная. Вернемся на скалы!

– Моя прабабушка работала на рудниках, – говорю я, – поденщицей. Ей было девять. Ее отправляли ломать камень в любую погоду. Босиком.

В комнате воцаряется тишина.

– Под конец она оглохла из-за грохота толчейных мельниц, которые дробили руду. Но я благодарна, что вы дали работу нашей семье. Нам были нужны деньги.

Майлз и Молли вдруг хохочут. Сэм нервно хихикает. Малколм с интересом смотрит на меня. Наконец Майлз встает и направляется к двери. Сочувственно улыбается мне:

– Чисто сработано! И я очень рад с вами познакомиться. На сестру не обращайте внимания. Она один в один как моя мать. Извините.

С этими словами он выходит, нетвердой походкой направляется в сторону кухни, а через несколько секунд следом за ним, едва уронив “до свидания”, удаляется и Молли. Говорит, что будет ночевать у себя дома, в Сент-Айвзе. В тишине слышно, как уносится ее машина. Сэм, улучив момент, отбывает, упомянув об отсутствующей жене. Посиделки кончаются так же быстро, как начались, и мы с Малколмом остаемся одни.

– Ну… – тяжело говорит он, – что ж, неплохо.

Я смеюсь.

Малколм слабо улыбается:

– Прошу прощения за брата с сестрой. Мы не всегда так плохо себя ведем. Хотя вы отлично управились.

– Не волнуйтесь, я имела дело с десятками семей, и все они так или иначе нездоровы.

В очередной улыбке сквозит благодарность. Он теперь относится ко мне лучше? Надо кое о чем спросить.

– А что с Майлзом? И пабом? “Сарацин”, да?

Малколм зевает, пытаясь скрыть это рукой.

– Он спит с одной девицей оттуда. Официанткой. Ей едва девятнадцать. – Еще один зевок, не такой откровенный. – Он обожает девчонок.

– А почему она не может здесь остаться?

Малколм пожимает плечами:

– Официантка? Просто не хочет. Провести ночь в Балду… – Он смотрит на часы: – Дети скоро вернутся.

С этими словами встает и начинает убирать бутылки и бокалы. Я помогаю ему, размышляя о том, что, в отличие от девицы из “Сарацина”, я не могу отказаться от ночевки в Балду. Поздно уже отказываться.

25

Дети, как и было обещано, возвращаются – их доставляет Триша, которая снова нервно топчется в дверях, – но со взрослыми долго не задерживаются. Кипучая обычно энергия Соломона увяла. Он пытается с энтузиазмом рассказать нам о празднике и о каком-то дяденьке, который умеет делать большущих динозавров из фиолетовых шариков и из оранжевых тоже, но в процессе едва не засыпает, и Малколм ведет сына в его комнату, чтобы уложить спать.

Грейс остается на кухне чуть дольше, сидит со стаканом яблочного сока. Я развлекаю ее, как умею.

– Ну как там, на празднике? Весело было?

Грейс, одетая в черное платье, кажется старше своих лет и выглядит весьма элегантно: черное идет к ее черным волосам, подчеркивает прохладные серо-голубые глаза. В ней угадывается и мать, и та молодая женщина, которой Грейс станет.

– Им просто пришлось меня пригласить, вот и пригласили, – говорит она.

– Да ну, неправда.

Грейс улыбается уголком губ:

– Правда-правда. Соломона все любят. А меня – никто.

– Грейс…

– Все нормально.

Грейс берет стакан и идет к двери, сухо целует вернувшегося отца в щеку, говорит:

– Спокойной ночи, Papi. Не забудь починить окно.

Малколм ласково гладит ее по щеке.

– Не забуду, солнце.

Грейс выходит. Шаги удаляются – она пересекает холл, поднимается по лестнице. Малколм вздыхает:

– Грейс, Грейс. Как нам быть дальше? – Он морщится. – А тут еще Рождество скоро. Первое настоящее Рождество… Ну, вы понимаете.

Понимаю. Я знаю мучительную боль первого Рождества после. Можно бы обнадежить Малколма, но какие тут надежды, да он и не из тех, кто склонен к сентиментальной чепухе.

– А что с окном?

– Окно в комнате Соломона. Помните, он все говорил, что видит у себя черных птиц?

– Конечно, помню.

Малколм хмурится:

– Какие-то птицы ему наверняка мерещатся, это точно, но не все птицы воображаемые.

– В смысле?

– Недавно, поздно вечером, я зашел к нему в комнату – проверить, как он там. И видел ее своими глазами. Птицу. Мелкая птичка трепыхалась в углу, скользила бесшумно. Перепуганная. – Хмурое лицо смягчается. – Тут я и понял, что при сильном ветре окно у Солли открывается, а выходит оно прямо на лес Тривейлор, оттуда они и залетают. Может, потому Солли и видит их везде, видит и возбуждается. И пугает Грейс.

– Такое объяснение мне нравится больше, чем привидения.

Малколм кивает, снова зевает.

– У вас очень усталый вид, – замечаю я. – Вам бы тоже лечь.

Он встречается со мной глазами.

– Спасибо. Я и правда без сил. Горе, хаос, теперь еще дети, истерики эти, да и ресторан, все это выматывает. Бизнес идет хорошо, но выматывает. Я не могу позволить себе плюнуть на работу. – Он вздыхает. – Слушайте, Каренза. Я собирался приготовить нормальный ужин, ризотто, но вы не против, если мы поедим по-простому? Тем, что найдется в холодильнике?

– Конечно.

Я вовсе не против. Такой ужин даст мне возможность понаблюдать за Малколмом – как он ведет себя дома, когда один. Да и есть хочется. “По-простому” оборачивается деликатесами: огромный холодильник здесь не просто так. Достаток Тьяков – это не мои скромные гонорары. Когда мы расправляемся с хамоном и местными негибридными помидорами, Малколм щедро наливает нам по бокалу хорошей риохи, к нему нарезает стилтон и бри, багет с ломкой корочкой и мясистые абрикосы.

Пора. Малколму надо знать. К тому же мне известно, какую психологическую ценность имеет откровенный рассказ о собственных тайнах – это ключ к установлению взаимного доверия. Трюк, но трюк полезный. Если я хочу знать правду о Тьяках, они должны узнать кое-что и обо мне.

Попивая вино, поклевывая сыр и кусочки насыщенно сладкого абрикоса, я излагаю Малколму свою печально сотканную историю, я рассказываю ему о Минни. Как у нее в тот вечер случился приступ лунатизма. Как она утонула. Опустошение. Развод. Говорю быстро и поэтому не заикаюсь, мне удается не заплакать, я не хочу плакать.

– А теперь я живу с котом, у которого своеобразные странности, и с не склонным к страстям хамелеоном.

Малколм во все глаза смотрит на меня, приоткрыв рот, на лице неприкрытое сочувствие.

– К этому не привыкнуть. К потере ребенка. Соболезную, что еще сказать.

– У нас с вами есть кое-что общее.

– Возможно. И спасибо за… ну… все это. За откровенность.

– А вы? У вас большая семья, но я о ней мало что знаю. Кроме того, что видела сама.

Малколм, помолчав, принимается рассказывать. Он говорит о “вечно поддатом сволочном отце”, который “погиб во время несчастного случая на яхте, у берегов Бретани, – вот откуда, наверное, у Майлза алкогольные гены”. Описывает желчную, придирчивую мать, которая никогда не любила Балду и явно предпочитала Молли шумным, раздражавшим ее мальчишкам – “Мы вечно цапались или дрались, утомляли ее”. Упоминает, что сейчас мать в Пензансе, в пансионате для людей с инвалидностью. Из его рассказа, если ему верить, можно сделать вывод, что мать сама хотела туда перебраться, а лучший способ избавиться от марева деменции – сбежать из унаследованных владений.

– Молли взбесилась, когда Балду отошел ко мне, – без обиняков говорит Малколм.

– Вы же говорили, что мать предпочитала Молли?

– В Молли слишком много ярости, она непредсказуема.

– Не понимаю.

Малколм глотает вино.

– Мама считала Балду виновником ночных кошмаров – грязный, старый, жуткий, птицы мечутся по спальням, потому что мы впускаем кого попало! Она отдала Балду мне, потому что у меня дети, но, по-моему, она таким образом еще и зло пошутила. – Он саркастически улыбается. – Повесила на меня заботы о недвижимости Тьяков. Вроде как прокляла. Дом, который мы не можем ни продать, ни покинуть. Мать, наверное, думала, что спасает Молли, позволяя ей жить в каком-нибудь другом месте, хотя Молли с тех пор пребывает в тихом бешенстве. Мама выделила ей приличную сумму денег, но Молли потратила большую часть на свои роскошные вояжи. На сомнительных парней. И на кокаин. Ну хоть оторвалась как следует.

Он допивает вино и прибавляет:

– Молли всегда ненавидела Натали. Моя сестра ужасная снобка, считает мой брак мезальянсом, у нее в голове не укладывается, что я по-настоящему любил Натали. – Его глаза затуманиваются, он отводит взгляд. – Что-то я расклеился, пойду-ка спать.

Он собирает тарелки и загружает их в посудомойку, я помогаю. Разумеется, у Молли были и другие причины ненавидеть Натали – например, она подозревала, что Натали подкинула в семью внебрачного ребенка и делала вид, что Грейс – потомок Тьяков. Обдурила брата.

С посудой покончено, мы уже готовимся покинуть кухню, как из комнаты Соломона долетает пронзительный вопль:

– Па-а-а-а-па-а-а!

Малколм закатывает глаза, словно желая сказать: у родителей не бывает свободного времени! Мне хочется ответить: так радуйтесь этому, потому что иногда у родителей становится слишком много свободного времени.

Малколм кричит:

– Солли, что на этот раз?

– Папа, здесь правда птица. Опять, большая птица! Ты можешь ее выгнать?

Малколм морщится:

– О господи, я же должен был починить это чертово окно! – Он повышает голос: – Хорошо, Солли, иду. Заложу проклятое окно кирпичами.

Он адресует мне еще одну несчастную улыбку, желает спокойной ночи и выходит из кухни, с минуту я слоняюсь в одиночестве, потом спрашиваю себя, чего я тяну. Я же с ног валюсь. Я сегодня чуть не погибла, чуть не сверзилась в шахту. Даже вспоминать не хочу об этом безумии.

Поднимаюсь на второй этаж, прохожу мимо мрачных готических арочных окон, которые смотрят на далекое неспокойное море. Ночное небо в тучах, звезд не видно. Я слышу громкие голоса Малколма и мальчика, отец с сыном возбужденно переговариваются. Мне в их голосах слышится что-то странное.

У Малколма голос натянутый, хриплый.

– Солли!

– Нет, папа, ты так ее не достанешь!

Малколм почти кричит, его вроде бы успокаивающие слова полны страха:

– Ладно, Солли, давай передохнем.

– Она снова шевелится! Папа!

Соломон явно перевозбужден. И встревожен. Дверь его комнаты нараспашку, я заглядываю внутрь. Малколм стоит на стуле и пытается руками поймать обезумевшую, бьющую крыльями птицу. Он хороший человек, внимательный, любит своих детей и заботится о них.

Но я в ужасе, я не могу оторвать глаз от этой сцены, теперь мне все кристально ясно.

Птицы нет. Ничего нет. Мальчик и его отец ловят птицу, которой не существует.

Малколм оборачивается, раздраженно закатывает глаза.

– Они все из леса летят. Не бойся, Солли, я ее поймаю, и мы ее вместе выпустим!

– Она шевелится! – вопит Соломон.

Приглядевшись еще раз и убедившись, что мне ничего не показалось и нет никаких птиц, я отступаю в тень и ухожу к себе.

Чувствую себя абсолютно разбитой. Без сил падаю на кровать в гостевой комнате. Полежав, встаю и раздеваюсь, забираюсь в постель, словно смогу уснуть. Наконец беру телефон и начинаю записывать.

За все время, что я работаю над этим случаем, я не писала ничего более странного и тревожного. Может быть, это одна из самых странных записей за всю мою карьеру судебного психолога.

Отец тоже одержим призраками. Они все видят призраков. Вся семья.

Не знаю, что к этому прибавить. У меня дрожат пальцы. Смерть и призраки в Балду маячат за плечом, окружают меня, подступают. Надо поговорить с Малколмом, я и поговорю. Утром. Завтра.

Некоторое время я таращусь в темноту, открыв рот, но ни звука не получается выдавить, словно я под водой и пытаюсь говорить с кем-то, кто на поверхности. Долго лежу, уснуть не могу, но поспать нужно, поэтому я склоняюсь над сумкой, достаю упаковку валиума и выдавливаю таблетку на ладонь.

Две таблетки.