Текст книги "Призраки воды (СИ)"
Автор книги: С. К. Тремейн
Жанры:
Триллеры
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
– Ладно, Солли, ладно, мы почти закончили. Еще один…
– Нет. Нет. Нет нет нет. Разговоры про маму она умерла папа мне сказал. Умерла!
– Хорошо, мы закончили. Извини…
– Умерла!
– Солли…
– Она мертвая мертвая она умерла ее закопали и кто-то разбил ее, ей раскололи голову, разбили на берегу, мы убили ее и ограбили, они убили ее и ограбили, мы так делали дядя сказал мне, так делает папа, мы все здесь так делаем, мы все разбиваем женщине голову разбивалками, и голова раскалывается хрясь везде кровь мозги так страшно.
Его трясет. Я зашла слишком далеко.
– Хрясь хрясь, голова в лепешку. Папа, мама, хрясь!
Соломон разражается рыданиями. Я встаю, хочу утешить его. Я переступила черту. С маленькими детьми вроде Соломона всегда рискуешь. Отодвигаю стул, лучше всего сейчас – уйти, – но я не ухожу.
Внезапно Соломон перестает плакать. Он замирает – лицо бледное, взгляд устремлен куда-то мне за спину. И кивает. Как будто взаимодействует с тем, что там видит. Видение, кажется, пугает его и при этом контролирует.
Он разговаривает с чем-то, что находится прямо у меня за спиной. За моим левым плечом. Мальчик дрожит от страха, руки и колени подрагивают. И это нечто – точно не птица, тень, и не слуховая галлюцинация. Это нечто явилось из тьмы, и Соломон его видит.
– Да. Да, буду. Я… я… прости, – покорно, с тоской говорит он, перепуганный, дрожащий.
Мне не по себе. Это даже хуже, чем истерика.
– Соломон, с кем ты говоришь? Кого ты видишь?
Соломон никак не отзывается, он отвечает, но призраку за моей спиной:
– Да. Прости. Я… я найду это зеркало. Прости, что я так поступил. Прости, мама.
Тут он приходит в себя – фантазия, бред или что там еще отступают – и смотрит на меня так, словно понятия не имеет, кто я такая, как будто привидение – это я, а потом выбегает из кухни. Оставляет меня наедине с бластером, лего-динозавром и моим страхом.
17
Я слышу его быстрые шаги, вот он взбегает по лестнице, потом тишина. Скорее всего, скрылся в своей комнате, чтобы там хандрить. Я видела реакции и похуже, хотя душа у меня и не на месте – всегда больно, если довел ребенка до слез. И все же порой безжалостность необходима. Я хочу оставаться судебным экспертом.
Довольно долго я сижу на кухне. Сохраняю спокойствие. Делаю записи, отмечаю вымыслы и галлюцинации Соломона, наконец встаю и выхожу в гулкий холл, тускло освещенный желтой лампой. Странноватый сладкий запах гниения усилился, за окном умирает осенний день. Зима уже ощутима, зима надвигается.
И тут я замечаю ее. Дверцу, ведущую в подвал. Дверца нараспашку, приглашает. В тот самый подвал – по словам Грейс, столь опасный для детей, потому-то дверь обычно и бывает заперта. Но кто же тогда отпер ее? Кто ее отпер?
Я завороженно смотрю в черный зев, ведущий вниз, в подвал. А вдруг Соломон убежал туда? В опасный подвал? Убежал, растревоженный мною?
Я должна туда спуститься. У меня нет выбора. Соломону может грозить опасность, вдруг он упал и лежит там, в гневе и печали?
В подвале есть люди.
Непонятная.
Пригнувшись под низкой каменной притолокой, я начинаю очень медленно, осторожно спускаться по скользким каменным ступеням. Пахнет плесенью, теснота вызывает клаустрофобию, с каждым шагом сумрак сгущается – лампочка из холла сюда не достает. Света едва хватает, чтобы я благополучно достиг ла подвала, а он наверняка тянется под всем огромным домом. Тьма такая, что приходится включить фонарик в телефоне, который, как я внезапно осознаю, я эксплуатировала весь день – диктофон, записная книжка. Запас батареи под вопросом именно в тот момент, когда мне так нужен телефон.
– Соломон?
Ответа нет. Пространство мертвее мертвого, пол скользкий – должно быть, тут влажно. И пахнет здесь не гнилостной сладостью, как наверху, а едко, с примесью сероводорода. Направляю луч фонарика в угол подвала и чуть не вскрикиваю.
Подвал громаден, это даже не подвал, а подвалы. Напротив меня каменная стена, кладка древняя, камни блестят от влаги, в проеме угадывается череда теряющихся в черной тьме помещений. Много помещений, а то и туннелей.
– Соломон! Ты тут? Солли?
Ни звука.
– Ответь, Соломон, ты здесь? Покажись мне, пожалуйста.
Я поворачиваюсь, осматриваюсь. Фонарик – который, может быть, вот-вот погаснет – высвечивает всякую всячину отталкивающего вида. Какие-то тряпичные узлы. Свернутые ковры, явно отсыревшие. Разбитый винный бочонок, какие-то непонятные, мучительно скорченные железки, ржавеющие кости старого механизма. Еще один каменный свод. Бесконечные подвалы словно засасывают, но в них ни души. Как далеко они тянутся? Что у меня за спиной?
– Эй! Солли!
Тишина. Я ошиблась, он не спускался сюда. Ясно, что я здесь совершенно одна, под этими толстыми сырыми сводами больше никого нет, да это и понятно, задерживаться здесь никому не захочется. Неудивительно, что Малколм его запирает.
Я делаю последнюю попытку, я всегда делаю последнюю попытку.
– Эй!
Молчание. Здесь так тихо, что я слышу собственное тяжелое дыхание, словно плаваю с аквалангом. Я даже вижу свое дыхание, легкий вязкий туман, когда направляю свет фонарика на стену у себя за спиной.
Эта стена, кажется, еще древнее. Средневековые камни блестят, будто покрытые какой-то серебристой органикой. Вроде тонкой плаценты. Словно за ними что-то есть, и это что-то изо всех сил пытается родиться.
А, вот и звук. Наверху хлопает дверь. А потом я слышу, как поворачивается в замке ключ.
18
Какое-то время, может, с минуту, я стою в полумраке. Я стала жертвой ребяческого розыгрыша, но я не обязана играть предписанную мне роль, не обязана доставлять удовольствие шкодливым деткам.
И все же в душе нарастает паника. Один взгляд на экран телефона – и я понимаю, что света осталось на несколько минут, потом я окажусь в кромешной тьме. С головой погружусь в абсолютный мрак, где таятся средневековые камни и покореженный механизм. И мое собственное тяжкое дыхание, которое здесь, в холоде, повисает тенью. Под землей. Под Балду.
Может быть, именно это чувствовала Минни в свои последние минуты?
Я паникую уже всерьез. Двадцать секунд. А потом велю себе прекратить. Меня заперли в темном древнем подвале, откуда не могу выбраться, но это просто детская выходка. Три, четыре секунды.
Беру себя в руки.
Скорчившись, чуть не на четвереньках, я карабкаюсь вверх по склизким каменным ступеням к запертой дверце, которая должна открываться в холл. На верхней ступеньке выпрямляюсь и грохочу в дверь.
– Грейс, Соломон, открывайте.
Ответа нет. Ни шепотков, ни детского хихиканья – шутка удалась, взрослый унижен. Просто… тишина. Может, там и хихикать некому? Может, дети убежали, оставив меня взаперти?
Я снова стучу, на этот раз энергичнее.
– Грейс. Солли! Я знаю, что это один из вас или оба. Откройте, пожалуйста. Не смешно.
Какое выразительное молчание. Я делаю шаг назад. Ощущаю вдруг, как дышит дом – вдох, выдох – в холоде осеннего вечера. Дышит через старые, протекающие окна. Через двери забытых комнат. Через туннели, о которых едва известно и которые ведут в погреба и дальше.
Неудивительно, что этот дом так трудно обогревать. Неудивительно, что Малколм не считает нужным обогревать его. Обогреть этот дом невозможно. Поддерживай необходимый минимум, обеспечь светом и теплом несколько комнат – и все. Незачем обогревать затхлый старый подвал, сюда все равно неделями никто не заходит…
Снова колочу в старинную дверь со всеми ее дырами, оставшимися от древоточцев, и ржавыми гвоздями.
– Ребята, в последний раз говорю. А ну откройте!
Я уже готова добавить “или я все расскажу отцу”, но это слова враждебного взрослого – злой мачехи, а не профессионала.
А мне моя профессия велит принимать то, что в данный момент невозможно изменить.
Повернувшись назад, осторожно спускаюсь и выключаю фонарик, хоть мне этого страшно не хочется, но надо экономить батарейку в телефоне. Мой факел гаснет. Передернувшись, сажусь на ледяной каменный пол, привалившись спиной к ледяной каменной стене. Пусть темнота наползает. Я позволяю ей приблизиться, тону в ней, я не могу ей сопротивляться, а значит, должна принять ее. Но это трудно, абсолютная темнота – вещь тяжелая, она давит на глаза так же, как абсолютная тишина давит на уши.
Наверное, лучше закрыть глаза.
Я закрываю глаза. И как только это делаю, память взрывается красками. У меня нет музыки, чтобы отогнать их, нет “Здания тирании” японской группы Ouroboros.
Поэтому я не сопротивляюсь воспоминаниям. Я знаю, что они придут, знаю, что придут те самые воспоминания. Мерцающий монтаж моих трагедий.
И вот приходит самое главное воспоминание. Прекрасная, мечтательная, светловолосая Минни. Лунатик. Она всегда ходила во сне. В четыре года, в пять – до той самой ночи. Воспоминание приводит за собой все те же мучительные вопросы. А вдруг мы могли что-нибудь предпринять? Могли действовать быстрее, могли жить подальше от большой воды?
В подвале мрак, во мне ярко пылает скорбь.
Мы всегда запирали на ночь входную дверь – простейший путь к заливу Сент-Мавес, к его чистой, зияющей глубине.
И все же той ночью по какой-то причине ни один из нас не запер дверь, и надо же было такому случиться, что именно в ту ночь Минни, в припадке лунатизма, вышла из комнаты, спустилась по лестнице и – почему? будто ее поманили? – выбралась на крыльцо, шаг за ужасным шагом, прошла, ничего не видящая, ничего не сознающая, до мола, а там, наверное, оступилась и упала в воду. В десяти футах от дома. От Кайла. От меня. От своей собственной матери, которая должна была оказаться рядом с ней, чтобы защитить, чтобы спасти ее.
Меня там не было.
Там никого не было. Все это время мы с Кайлом, ничего еще не зная, спали до ужасного утра, самого холодного из ясных апрельских утр. А утром я позвала Минни: “Солнышко, вставай, пора в школу!” И звонкий голос не отозвался, не отозвалось смешное девчачье “Ладно, мам”, и я, ощутив первый укол тревоги, вошла в комнату, и комната оказалась пустой, только постель смята, и дом был немедленно обыскан, и когда у меня только-только забрезжила ужасная догадка, в кармане зажужжал телефон. Голос друга сказал, что случилось самое страшное.
Джаго Мойл.
“Ночные рыбаки возвращались в Пенрин, они… мне так… они увидели тело, в воде, они ее узнали, подняли… на борт… ужас, какой ужас… боже мой… Каренза…”
Маленькая девочка плывет в холодных спокойных водах гавани лицом вверх, умиротворенная, в пижаме из “Примарка”. Недалеко от пляжа Джизус-бич, от Сент-Энтони Хед. Бухты с ивами, кедровые подпорки, прах.
И вот сейчас, заживо погребенная в темноте, я вдыхаю липкий воздух запертого подвала Балду. Пытаюсь унять сердце и приглушить боль. Горе все еще наносит мне удары, физически, если я ему это позволяю. Встряхивает меня. За годы, прошедшие после потери, я научилась жить с ней. Так же, как на училась жить со своим возможным аутизмом. Стратегии. Механизмы. Терапия. И все же главное не уходит, оно никогда не уйдет. Лимб вечно заперт, и неважно, насколько хороши твои костыли, твои протезы, твое умение притворяться и идти дальше, – ты все равно притворяешься.
Я открываю глаза, всматриваюсь в черноту подвала.
И испуганно смаргиваю, с опаской поднимаюсь, спиной по стене.
Я слышу какой-то звук. Он похож на тихое, но напряженное дыхание, а еще больше – на хлопанье крыльев. Да, здесь кто-то шевелится, ритмично двигается. Вперед-назад, ко мне, от меня. Или дышит большое животное. Здесь, внизу, в темноте. Но ведь этого не может быть.
Я встаю, пытаюсь нашарить затерявшийся в карманах телефон и не отрываясь смотрю в полную темень, я отказываюсь покориться, мне совсем не страшно. Я видела вещи и похуже. Да где же этот проклятый телефон? Вокруг ни проблеска света, мне не видно собственных рук.
Поздно.
Невнятный звук переходит в судорожное хлопанье, приближается – и вот это нечто у меня прямо перед носом. Не то птица, не то летучая мышь, оно энергично, отчаянно хлопает крыльями, кожистыми и при этом в перьях, оно испускает затхлый, едкий запах. Существо бешено бьет меня по глазам. Я могу лишь чувствовать и обонять это омерзительное летающее существо, это животное, которое царапает мне глаза.
– Хватит!
Существо хлопает крыльями. Оно, должно быть, отчаянно пытается добраться до меня или пробраться сквозь меня, я словно бы представляю собой некую преграду.
– Помогите!
И наконец – голос. Вот. Да.
– Эй?
Существо все еще хлопает крыльями, но уже меньше, уже меньше.
– Помогите!
Снова голос, громче:
– Каренза?
Малколм. В полумрак падает квадрат света. Я смотрю вверх, щурюсь. Существо внезапно исчезло. А это что – слышно, как оно улетает? Может, это сова? Ворон? А еще вероятнее – случайно залетевший сюда голубь. Скачут тени, да, существо куда-то делось.
– Я здесь, внизу. Выпустите меня! Пожалуйста!
– Так поднимайтесь!
Повторять мне не нужно. На ватных ногах я карабкаюсь по склизким холодным ступенькам, попадаю в желтый свет холла, и он ослепителен.
Малколм Тьяк изумленно смотрит на меня. Он поражен.
– Что вы там…
Отряхиваясь, я смотрю ему в глаза, я не позволю себя унизить.
– У вас в доме призраки, – отвечаю я.
19
Мы сидим на кухне. Мой телефон заряжается. Я заряжаюсь – заново собираюсь с духом.
– Это, наверное, летучие мыши, – передернувшись, говорит Малколм.
– Скорее всего.
– Там наверняка есть летучие мыши, я редко туда спускаюсь. Подвалы тянутся один за другим. Возможно, они связаны с шахтами.
– Я видела.
Он качает головой.
– Но объясните мне еще раз: призраки? Что вы имели в виду? Вы человек науки, врач, психолог, потому что вы хотите сказать?
Я стараюсь, чтобы голос не дрожал.
– Я хочу сказать, что это то, что является обитателям Балду, – по крайней мере, Соломону. Я видела, как он беседует с матерью, со своей умершей матерью, в состоянии… чуть ли не… автоматизма.
– А это что значит?
– Он был не в себе. Оцепенел. У него явно зрительные и слуховые галлюцинации – может быть, следствие горя. Но он видит и слышит что-то особенное. Возможно, это парейдолическая иллюзия[53]53
Иллюзорное восприятие реального объекта.
[Закрыть]. И…
– А на человеческом языке?
– Он видит призрак матери, привидение. Необязательно верить в привидения – я точно не верю, – чтобы принять тот факт, что многим людям видится нечто. Боюсь, что Соломон как раз и видит такое нечто. Не исключено, что он видит Натали.
Малколм смотрит на меня как на полоумную, качает головой.
– Ладно, как скажете. Надо разобраться, кто над вами так подшутил. Наверняка один из них. В доме больше никого нет. А Молли, значит, свалила за травкой. Это на нее похоже – все бросить и свалить за травкой.
Он подходит к двери кухни и громко кричит:
– Грейс! Соломон! Спуститесь!
Я буквально чувствую, как вибрирует дом, – голос, наверное, проник в каждый его уголок. Даже в хозяйственные постройки.
Через три минуты дети уже в кухне. Малколм заставляет обоих стоять, как в зале суда, потому что сейчас они для своего отца обвиняемые.
– Грейс, Соломон, это вы заперли Карензу в подвале?
Оба мотают головой, оба молчат. Я внимательно смотрю на Соломона, пытаюсь оценить как профессионал. Милый, даже очень, но явно лжет. Интересно, видит ли это Малколм. Должен же он знать собственных детей.
– Спрашиваю еще раз, Соломон. Отвечай. Это ты запер Карензу в подвале?
Солли что-то бормочет – похоже, ему стыдно. Глаза опущены.
– Нет, папа. Нет. Ну пап…
– Тогда кто? Твоя сестра? Каренза думает, что ее могла запереть твоя сестра. Грейс! Отвечай.
Грейс бросает взгляд на меня, потом на отца.
– А почему я должна отвечать?
– Потому что я твой отец! – рявкает Малколм. – Я задал тебе вопрос, так отвечай.
Грейс надувает губы, передергивает плечами:
– Ну да. Я заперла.
Малколм тяжко вздыхает:
– Отлично. – Смотрит на меня с виноватым выражением, потом снова поворачивается к своей заблудшей дочери: – Ну хорошо, Грейс. Почему ты это сделала?
Грейс снова бросает на меня взгляд, прежде чем ответить.
– Потому что это смешно. Умная дама в страшном подвале, уу-у. Я знала, что она хочет заглянуть в подвал, вот и открыла дверь, чтобы раззадорить ее. Дверь я захлопнула, когда она…
– Но зачем? – перебивает отец. – Зачем тебе такой ужасный розыгрыш?
– Затем, что она довела Соломона до слез! – внезапно выкрикивает Грейс. – Из-за мамы.
Малколм молчит. Все молчат. Мне не по себе, я и правда довела Соломона до слез, а Грейс, с ее злорадной холодной мстительностью, вызывает у меня восхищение. Не могу избавиться от мысли: неужели эта девочка настолько умна, неужели способна про считывать настолько вперед? А может, она имеет отношение и к смерти матери? Предположим, она, пусть и подсознательно, подозревает, что она Малколму не дочь. Могла бы она возненавидеть мать за то, что та предала отца, и за обман, который длится всю ее жизнь? В качестве мотива – возможно, но доказательств тому нет.
– Хватит, Грейс, – говорит наконец Малколм. – Я спрашиваю серьезно и жду серьезного ответа.
Грейс протестующе взмахивает рукой:
– Я не шучу. Я ее заперла. Вот поэтому. Поймала в мышеловку, как мышь на сыр. Потому что она довела Солли до слез.
Малколм смотрит на дочь тяжелым, озадаченным взглядом и заключает:
– Ну хорошо, я с тобой потом разберусь. Будьте добры, отправляйтесь оба к себе. Но сначала, Грейс, извинись перед Карензой.
Грейс с холодной улыбкой смотрит на меня:
– Извините, Каренза.
– Ничего. – Хотя на самом деле мне хочется сказать: “Молодец, сообразительная девочка”.
Малколм взмахом руки отпускает детей. Соломон уносится со скоростью футбольного вингера или спасающегося бегством. Грейс удаляется с достоинством. С торжествующей улыбкой, адресованной мне напоследок.
Когда дети уходят, Малколм смотрит на меня, явно собираясь что-то сказать, но я опережаю его:
– Малколм, почему вы всегда запираете дверь в подвал?
– Потому что там опасно, ступеньки скользкие. Вы теперь и сами знаете.
– И все?
– Нет, конечно. Мы его почти не используем. Мои мать с отцом его никогда не использовали. Там слишком сыро. Они всегда запирали дверь.
– Но ключ от него имеется?
– Ну да, обычно он висит на пробковой доске справа от кухонной двери. Вон там, видите?
Я вытягиваю шею – да, в холле, прямо у кухонной двери, есть пробковая доска.
– Грейс его запросто может достать, если залезет на стул, – замечаю я. – Наверное, так она и сделала.
– Может, конечно. А Солли до сих пор до ключа не дотянется.
Объяснение принимается. Я смертельно устала, и все, чего мне хочется, – это уехать домой.
– Послушайте, мистер Тьяк, я сейчас уеду, но хочу сказать это еще раз.
Малколм садится, ждет.
– Соломону можно помочь. Не буду скрывать – все серьезно. Он явно страдает галлюцинациями.
– Что вы можете сделать?
– Ну, для начала могу поговорить с друзьями, которые разбираются в парапсихологии больше моего. Могу изготовиться к бою сама. Иными словами, я способна помочь, и я помогу, но это займет не одну неделю.
Он выдыхает, словно сдаваясь. Мрачно усмехается.
– Это длится уже несколько месяцев. Если вы сумеете решить проблему к следующей весне, я буду по уши благодарен.
Я встаю, встает и он. Говорит:
– Я искренне сожалею – насчет Грейс. С ней такое случается, она, как и мать, может черт знает что выкинуть.
– Ничего страшного. Меня ее инициатива в каком-то смысле даже восхищает.
Малколм вяло улыбается и провожает меня к выходу. Открывая дверь, позволяя мне ускользнуть из Балду, он произносит:
– Летучие мыши, м-м?..
20
Меню в “Устричной” обширное. Начертанное от руки на большом листе плотной бумаги, оно расписывает местные мидии, дорсетских крабов и выловленного на удочку морского окуня – может быть, того самого, что выудил брат Джаго Мойла два дня назад во время рыбалки в Ковереке. Я по опыту знаю, что все это очень вкусно, ела бы тут хоть каждый день. Сегодня эти роскошества доступны мне благодаря деньгам Малколма Тьяка.
Эта мысль вызывает у меня неясную вину – я питаюсь от страданий этой семьи, – но потом вспоминаю, что поесть вообще-то надо, к тому же я замечаю в витрине устриц и читаю:
Просто и эффектно. Я точно закажу устриц, с хлебом на опаре, с хрустящей корочкой. Лимон и табаско. И, может, жареную картошку с майонезом. А может, и большую тарелку биска[56]56
Французский крем-суп. Главный ингредиент – панцири ракообразных, но может быть и овощной, и грибной.
[Закрыть] из омаров. А на диету сяду с завтрашнего дня.
– Прости за опоздание! – Прия Хардуик выглядит слегка уставшей, она вешает стеганую куртку на спинку своего стула. – На дороге у-у-ужас что творится. В итоге ехала на такси. – Обводит ресторан взглядом: – Вторник, время обеденное, а народу уже прилично.
– Здесь действительно вкусно кормят. С удовольствием посоветую рыбный суп.
Прия расцветает, хотя у нее всегда выражение счастья на лице. Я уже давно восхищаюсь ею на расстоянии: умна и профессиональна, всегда со вкусом и к месту одета. Вот как сегодня: темная водолазка, отличные джинсы.
– Вы готовы сделать заказ?
Официант появился когда надо – не поторопился и не заставил ждать. Мы делаем заказ, возникает лишь одна заминка, мы не можем решить, заказать бутылку испанского вина или не стоит. В итоге приходим к соглашению, радующему обеих: мы сумеем управиться с бутылкой “Альбариньо”.
Нам приносят вино, за ним следуют устрицы, картофель, суп, салат, и мы наконец возвращаемся к разговору. Я спрашиваю, как дела у Прии дома, в ее симпатичном пенринском коттедже, я там была пару раз, познакомилась с ее суматошным мужем Феликсом и буйными детьми, Лео и Тилли. Шумными, но забавными. Может, даже слишком забавными, потому что у них в гостях я была вскоре после смерти Минни. В то время простой, искренний смех молодой семьи причинял мне ощутимую боль. Я избегала семей – особенно счастливых, с детьми – много, много месяцев. Но сейчас мне уже легче.
– Значит, у Феликса все хорошо. А как дети?
– Отлично. Ну почти. Лео хочет на Рождество ударную установку.
Мы закатываем глаза. Сходимся на том, что это будет сущий кошмар.
Прия усмехается:
– Феликс говорит, мы можем достичь компромисса и купить ему леопарда.
Я смеюсь, вспоминая Прию на том дне рождения. Вспоминая неразумную болтливость Дайны, скучную напыщенность Ноэля Осуэлла и всеобщий жадный интерес к Тьякам. Корнуолл изголодался по сплетням!
– Ну что же. – Прия точно рассчитала время. – Расскажи про Тьяков. Ты говорила, что тебе есть о чем рассказать и есть о чем спросить.
– Да, есть, – соглашаюсь я. – Но мне, честно говоря, крайне некомфортно называть настоящие имена. Я понимаю, что ты знаешь, о ком речь, но я бы предпочла называть их “семья Т, ребенок А, ребенок Б” и так далее. Только так я смогу о них рассказывать.
Прия, соглашаясь, кивает:
– Да, конечно, прости, ты права. Это же не досужая болтовня. Пусть будет семья Т. Спрашивай, я готова помочь. Как специалист. И наш сегодняшний разговор не пойдет дальше этого стола. Обещаю.
– Спасибо.
Я донесла свою точку зрения, пора начинать рассказ, но драма Тьяков слишком болезненна и для меня самой. Поэтому я жую свежайшую устрицу, сдобрив ее каплей табаско, глотаю, заставляя Прию ждать, отпиваю воды и наконец говорю:
– По-моему, в доме обитают призраки.
Вот и сюрприз, который я ей обещала. Прия на секунду застывает, не донеся ложку с супом до рта.
– Ты серьезно?
– Да. Ну то есть я не считаю их привидениями, пробирающимися в дом из старых шахт, но в доме и правда творится нечто странное, такое я подшила бы к делу под грифом “паранормальное”. Например, галлюцинации – умершие женщины. Из семьи Т.
– Господи. – Прия отправляет наконец ложку в рот. – Продолжай, пожалуйста.
С устрицами покончено. Я переключаюсь на медную посудину с ломтиками картошки в мундире, щедро политой маслом, и, жуя, рассказываю, без имен, то, что уже знаю. Семья Т, странное, болезненное поведение ребенка А, младшего, и невозмутимая эксцентричность ребенка Б, старшего, держащегося со всеми отчужденно. И об отце, родителе Икс, который потерял жену, родителя Игрек.
– И где тут призраки? – осведомляется Прия, потягивая “Альбариньо”.
– Сейчас…
Я завершаю свой рассказ, делая акцент на старинном, вызывающем у домочадцев ненависть зеркале, на угрозах ребенка Б и на истории того же ребенка Б – ребенка, который предугадал точное время смерти своей матери и причину: несчастный случай, самоубийство или убийство. И, наконец, на печали ребенка А, которому являются видения, и на его жертвоприношениях морю. Про подвал и свои собственные страхи я не упоминаю. Неужели мне стыдно? Может быть. А еще мне кажется, что мои страхи не имеют отношения к делу.
Притихшая Прия явно заинтригована.
– Вот это случай. Ты, конечно, знаешь, что за курс я читала в прошлом году.
– Знаю, конечно. Парапсихологию. Паранормальное. Как невидимое становится видимым. Одна из причин, по которой я и пригласила тебя.
– За обед спасибо.
Прия допивает вино, и тут же рядом возникает официант и наполняет бокал.
– Значит, теперь моя очередь? – В голосе Прии отчетливая профессорская интонация.
– Прошу.
Прия прикрывает глаза, размышляет, затем устремляет на меня пристальный взгляд.
– Твоя история – отличный пример одержимости призраками. Для человека, который изучает такие вещи, это неординарный случай.
– Почему?
– Потому что, – Прия делает глоток вина, – большинство призраков, что бы они ни представляли собой на самом деле, обычно не имеют материального воплощения. Это запахи, перезвон колокольчика, посвистывания. Движения, аппорты[57]57
В оккультных науках – паранормальное перемещение объектов.
[Закрыть]. Зеркало в твоей истории можно считать триггерным объектом. Классический триггер. Предмет повседневного быта, который на раннем этапе приобретает эмоциональное значение и который может привести к большей паранормальной активности позже.
– Но если это правда, то почему именно этот случай, почему семья Т выделяется из общего ряда? – недоумеваю я.
– Начнем с того, как девочка, ребенок Б, видит свою мать в комнате.
– Да?
– Такое фиксируется крайне редко. В литературе это называется кризисным видением. Некто недоступный, но любимый – друг, брат – является людям в тот момент, когда происходит нечто плохое. Про кризисные видения много говорят, но на самом деле они редки. А твоя история – просто канонический пример.
Мне вдруг делается тревожно.
– А есть логическое, непризрачное объяснение этим… видениям?
Прия кивает:
– Конечно. Я, как и ты, за доказательную медицину. Все это – деятельность мозга. Вот тебе новейшая теория кризисных видений: если между людьми существует тесная эмоциональная связь, они могут ощущать, когда что-то не так. Например, человек чувствует, что его мать, ребенок или друг в опасности, – происходит это потому, что данный человек хорошо их знает и способен очень точно вообразить ситуацию, когда с близким происходит нечто плохое. Болезнь, наркотики, несчастный случай. Такие предчувствия могут проявляться как сон или видение. Точно так же люди подсознательно фиксируют, что происходит с их собственным телом.
– Что ты имеешь в виду?
– Смотри. Одной моей подруге приснился кошмар: у нее в груди мыши свили гнездо. Мыши выгрызли всю плоть. Через шесть месяцев онколог поставил ей диагноз. Ее подсознание зафиксировало перемены в организме еще до того, как она обо всем узнала от врача.
– Рак груди?
– Именно.
– А как быть с точностью момента? Ребенок Б у себя в комнате. Как ты можешь это объяснить?
– Отчасти совпадение, отчасти самовнушение. Кто может с точностью до минуты сказать, когда погибла ее мама? Никто. Тело нашли уже потом, а время смерти определили приблизительно.
Я согласно киваю. Пока я обдумываю услышанное, прибывает кофе. Эспрессо прекрасный, крепкий. Отпив, говорю словно самой себе:
– Если, конечно, вся эта история с призраками – не попытка отвлечь внимание…
Прия непонимающе хмурится, но мой мозг уже включился на полную. А что, если вся семья, все Тьяки, подстроили эту историю? Может, они просто хотят отвлечь внимание, потому что кто-то из них виновен? Или вообще все они. Вся семья. И они покрывают друг друга. А мне отведена роль марионетки, я должна придать достоверности этому грандиозному обману. Но все это слишком странно, слишком притянуто за уши.
– Убедительный пример одержимости призраками, – говорит Прия. – Я тебе почти завидую.
– С удовольствием приму твою помощь. Все, что касается призраков, – это явно твоя территория.
– Помогу чем смогу. Но мы так и не обсудили ребенка А. Он действительно видит какую-то фигуру, привидение? Это все-таки очень редкий случай. Что с ним происходит?
– Да. Поводы тревожиться есть. Беспокойное поведение на берегу, магическое мышление. Может быть, на определенном этапе ему понадобится формальное освидетельствование у психиатра. Если галлюцинации продолжался или, избави бог, усугубятся, они перейдут в затяжное бредовое расстройство, даже психоз. Но мне не хочется тащить несчастного ребенка в больницу, если этого хоть как-то можно избежать. Им всем и без того очень тяжело.
– Он точно видел мать? На кухне?
– Он точно употребил слово “мама”. Так что ему кажется, что да, видел. Мне его так жалко. Хочется защитить. Потому что во всем остальном он ужасно милый. И заслуживает, чтобы его любили. И девочка такая же, на свой манер.
После некоторого размышления Прия спрашивает:
– А ты изучала эту семью? Семью Т? – Она отставляет бокал. – А сам дом исследовала?
– Нет.
– Ну так займись.
– Зачем?
– Он же старый, да? Дом семьи Т. Некоторые старые постройки имеют репутацию домов с привидениями, но если копнуть поглубже, то отыщется логическое объяснение. Всему. Это разновидность психогеографии[58]58
Психогеография описывает влияние географического положения на эмоции и поведение людей.
[Закрыть].
– Это еще что такое?
Прия допивает вино и объясняет:
– Предположим, на некоей улице есть особый дом, дом Н. В этом доме произошло жестокое убийство. Сначала люди будут относиться к дому негативно, потому что знают факты, недавнюю историю, знают об убийстве.
– Так.
– Но рано или поздно память об убийстве выветрится, поначалу подробности, а потом и сам факт. Такова человеческая природа. – Прия слегка улыбается, наслаждаясь своей лекцией. – Но хотя факты и забудутся, у людей на протяжении поколений дом Н будет ассоциироваться с чем-то плохим, именно это старшие будут транслировать младшим – может, да же невольно. Они могут избегать этого дома или странно вести себя, оказавшись в нем, могут приписывать ему тягостную атмосферу и дурную репутацию, хотя породившие ее события давно забылись.
– Вот как, понятно.
Прия снова мягко улыбается.
– Точное объяснение, что такое дом с привидениями, да? К тому же видишь психогеографию в действии. В Лондоне есть такое место – Джин-лейн. Знаменитая картина Хогарта[59]59
Уильям Хогарт (1697–1764 – английский живописец и гравер, основатель национальной художественной школы. Автор сатирических гравюр. Здесь речь о гравюре “Переулок джина” (1751, причиной создания которой стала буквально эпидемия пьянства, поразившая Лондон в первой половине XVIII в.
[Закрыть].
– Я отлично знаю эту гравюру. Ту, где матери, упившись, падают замертво?
– Именно! Это было очень оживленное место в центре Лондона, между Сохо и Ковент-Гарденом. – Прия молитвенно складывает ладони с тщательным маникюром и подается вперед. – Из-за этой гравюры переулок приобрел дурную славу, и даже сейчас окрестности Джин-лейн считаются местом, где обитают одни забулдыги. Недвижимость там может стоить значительно дешевле, чем всего в двух улицах от него, и рационального объяснения этому нет.
