Текст книги "Призраки воды (СИ)"

Автор книги: С. К. Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

35

Просыпаюсь я задолго до рассвета. Время к середине зимы – угольная яма года. Включив ночник, тянусь через стол за зеркалом. Хочется позвонить приятелю-аукционисту и выпросить ответ. Наверное, он уже вернулся из отпуска. Но на часах всего двадцать минут седьмого, звонить рановато. Поэтому я отправляю ему сообщение, надеясь, что его телефон звякнет не слишком громко.

Сосредоточиваюсь на подсказках, которые у меня уже есть.

Натали была одержима зеркалом. В последние дни оно стало для нее особенно важным. Следовательно, зеркало сообщило ей о чем-то, что-то ей открыло. Но тайника, куда можно положить полезную записку, в нем нет. Я проверяла.

В голове такой хаос, что я уже не усну. Дома меня ждут работа, клиенты, надо заботиться о питомцах, коте и хамелеоне. Как бы я ни была зациклена на происходящем в Балду, жизнь продолжается, и дел у меня прорва.

Умывшись и одевшись, я собираю сумку – и на мгновение замираю, как охваченный чувством вины вор, а потом думаю: да ну его к черту. Сую зеркальце в сумку и торопливо спускаюсь по скрипучим старым деревянным ступенькам в темноту. Странно – еще не рассвело, а на кухне уже горит свет. Там кто-то есть.

Малколм. Одетый. Зевает. В ужасе смотрит на меня.

На кухне ледяной холод, в окнах темно, в едва сереющих сумерках я вижу темных птиц на заборе; они снова наблюдают за нами.

– Зачем ты вернулась? – спрашивает Малколм.

– Что?

– Зачем? Почему сейчас? Я не виноват. Я ни в чем не виноват.

В первую секунду я не знаю, что думать. Но потом смотрю ему в глаза – и все понимаю. Малколму снова кажется, что он обращается к покойной жене. Ему это мерещится – прямо здесь, прямо сейчас. И я, стоя в чужой промозглой кухне, вспоминаю совет Прии – не отрицай их иллюзий. Не спорь, не перебивай. Значит, надо действовать так, будто я Натали. Может быть, я смогу что-нибудь выведать.

– Мне пришлось вернуться.

Он не отрываясь смотрит на меня, он хмурится, он в недоумении. Или с ним творится что-то еще. Словно он в полусне или под наркотиками. Язык у него заплетается.

– Нет, ты не… Это сделал он. Не я. Я-Не я. Но я так разозлился на него. Чего ты ждала?

– Ничего.

– Как ты поступила со мной! Неудивительно, что я разозлился. Убил бы тебя. Убил бы. Прямо сейчас.

Малколм начинает приподниматься. Я внезапно осознаю, что это кухня, здесь очень много ножей. Мне известно, что такое наваждение, сходное с лунатизмом, может таить серьезную опасность. Бывает, что лунатики во сне душат любимых людей. Убийцы-лунатики. Бывает. Кайл как-то вел такой процесс.

– Хорошо, Малколм, я уйду.

– Уходи. Уходи уходи уходи. Или я. Я.

– Прощай, Малколм.

Я поворачиваюсь к двери, но уже поздно. Малколм как будто очнулся, но при этом зол. Лицо быстро багровеет. Тяжело дыша, он встает со стула и не отрываясь глядит на меня. А потом делает шаг ко мне, быстро, агрессивно, я съеживаюсь в ожидании удара – ножом, молотком, еще чем-нибудь – и думаю: “Какая же я дура, какая дура, видения – это опасно, смертельно опасно”.

Сейчас меня убьют – так же, как он убил свою жену…

Малколм молча протискивается мимо меня в коридор, направляется к лестнице. Он убегает.

Я долго стою в тишине. Глубоко дышу, успокаиваюсь.

Прочь отсюда.

Почти бегу к входной двери, вылетаю на декабрьский воздух, напоенный влагой близкого дождя. На меня таращатся пустые окна хозяйственных построек. При виде этих глаз-бойниц на каменных стенах мне вспоминается, какими словами Майлз описывал видения. Провалы зловещей темноты. Со скрежетом трогаю машину с места. Не жалею коробку передач, шестерни взвизгивают. Фонтаны грязи из-под колес. Испуганно колотится сердце – напряжение, страх, ужас все еще сильны.

Наконец машина выезжает на дорогу пошире, и мыслям становится просторнее. Разум освобождается из паутины. Я вижу побитые непогодой дорожные указатели на Ньюлин, Пензанс, Сент-Айвз – карта побега. Сбрасываю скорость, потом вовсе останавливаюсь. Не поехать ли в Сент-Айвз? Такой симпатичный городок, Минни любила его, там мы бывали счастливы. Может быть, Сент-Айвз утешит меня и сейчас. К тому же час совсем ранний – есть время до дневных дел.

Через тридцать минут я уже паркую машину и спускаюсь по Даунэлонг, самому центру выпендрежного, безбожно дорогого Сент-Айвза, это лабиринт из гранитных коттеджей, стильных арт-галерей и фешенебельных кафе. И замечаю вывеску, которой прежде не замечала: “Сувениры и украшения ручной работы. Тьяк”. Это, наверное, лавочка Молли, она скоро откроется для покупателей – им позарез нужны кельтские кресты, изготовленные якобы из металла, которым жители архипелага Силли поживились, грабя корабли.

А на самом деле это все штамповка из Гуандуня.

Быстро прохожу мимо магазинчика – не хочется наткнуться на ядовитую Молли – и сворачиваю на набережную перед церковью, спасательные шлюпки глядят на океан. Останавливаюсь у чугунных перил и достаю телефон, надеясь, что пришел ответ от Кайла. Кайл пока молчит.

Но одно важное письмо есть, его-то я и ждала. Письмо от Бена, моего товарища по университету, ныне лондонского аукциониста.

Бен Кларк верен себе: все по делу, иронично и в то же время информативно. Быстро читаю. Бен извиняется за задержку с ответом, потом обычные любезности, и вот я добираюсь до главного.

У тебя в руках поразительный объект. Я показал фотографии кое-кому из коллег – надеюсь, ты не против. Наше заключение: это образец китайского экспортного серебра. То есть серебра, которое Китай производил для западного рынка с середины восемнадцатого века по начало двадцатого. Это означает, что само зеркальное стекло может быть гораздо старше, на фотографии рассмотреть трудно, но так делали – вставляли старые стекла в новый металл.

Почему это серебро называется китайским экспортным? У самого Китая не так много собственных золота и серебра (отсюда, наверное, одержимость нефритом и прочим подобным). Но когда западные купцы проложили дорогу в Китай, то поняли, что могут воспользоваться трудом китайских ремесленников: работа превосходная и при этом куда дешевле, чем европейская того же качества. В результате западные фирмы стали ввозить в Китай золото и серебро, там из него производили вещи на европейский вкус, а потом эти золотые и серебряные вещицы ввозили в Европу. Твое зеркало могло быть изготовлено для европейской покупательницы или даже на заказ – так сказать, эксклюзив.

На серебре твоего зеркала имеется проба. На одной из фотографий мы видим эмблему мастерской “Цзиньшэн”.

Она действовала в Кантоне примерно с 1780 до 1820 года, и большую часть их серебра реимпортировали португальцы, которых в то время в Кантоне было очень много, “Макао” и пр.

Тебя в твоем зачарованном кельтском краю может особенно заинтересовать один известный факт: у берегов Западного Корнуолла в 1803 году затерялся груз цзиньшэнского серебра. Его вез корабль “Санто Гонсало”. Утверждали даже, что судно заманили на скалы прибрежные мародеры. Многие погибли, на берегу нашли трупы. Из Труро прислали драгунов, но было уже поздно.

Может быть, твое зеркало как раз из того печально известного груза? Кто знает. На эту мысль наводит упоминание о Пензансе в другой дарственной надписи, потому, мне кажется, такое не исключено, хотя узнать жестокий провенанс твоего зеркала уже не представляется возможным. У нас это частая проблема. Помню одну китайскую вазу, проданную в Мюнхене…

Я опускаю телефон. Бену, может, узнать провенанс зеркала и сложно, но мне, похоже, нет. Я смотрю на море, наблюдаю за чайками, которые, то и дело перестраиваясь в сером небе, патрулируют пляж. Я все ближе к разгадке. Зеркало было на том корабле, оно – часть разбойничьей добычи Тьяков, не исключено, что как раз они и прикончили моряков, выбравшихся на берег. Тьяки передавали зеркало из поколения в поколение, хотя позже ручные зеркала вышли из моды и хозяйки, наверное, про него позабыли. А потом Натали Тьяк нашла это зеркало – заброшенное, нелюбимое, потускневшее – в каком-нибудь старом-престаром ящике в забытой комнате во чреве Балду и увидела в чудесном стекле свое милое лицо. Почему бы и нет? Красивая вещица, а Натали не знала ее кровавого происхождения, не знала, как зеркало попало на скалы, а потом в ее новую семью.

Так, телефон.

Дарственная надпись: “Уильям Тьяк – любимой дочери Фрэнсис”. Мы поискали информацию. Выяснилось, что Тьяки – очень старый корнуолльский род из окрестностей Пензанса, они связаны с береговым мародерством. Еще пикантнее то, что это зеркало, похоже, было свадебным подарком. Фрэнсис, дочь Уильяма Тьяка, вышла замуж за некоего Айзека Коппингера в 1832 году – на гравировке есть дата, – так что зеркало перестало быть собственностью Тьяков и перешло в собственность Коппингеров. А Коппингеры определенно связаны с береговым мародерством, а также пиратством. Уместный подарок, ничего не скажешь.

У этой драматической истории есть постскриптум. Твое зеркало небезызвестно. Оно уже всплывало на аукционе – более того, в нашем аукционном доме на Бонд-стрит. Конечно, это не совпадение, в Лондоне всего два аукционных дома, а твое зеркало – весьма ценный объект. Продавец, вероятно, приехал в Лондон, чтобы найти покупателей побогаче. А у нас сохранились подробные записи обо всех аукционах начиная с 1770-х годов, мы ими очень гордимся. Один мой коллега заглянул в нашу историю, касающуюся старинного китайского серебра, и считает, что нашел твое зеркало. Дважды.

В первый раз оно появилось на аукционе в 1905 году, продавец – “семья Коппингер, Хелстон, Корнуолл”. Значит, зеркало еще оставалось у них в собственности, они тогда жили в старом родовом доме в Хелстоне, возле Пруссиа-коувp[83]83
  Название бухты на юге Корнуолла связано с именем Джона Картера, знаменитого в XVIII в. контрабандиста, имевшего прозвище “Король Прусский”. Название закрепилось за домом, где жили Картеры, а также за всей местностью.


[Закрыть]. Твое зеркало полностью соответствует описанию: филигрань, проба поставлена в мастерской “Цзиньшэн”. Конечно, эмблема неразборчива, стерлась от времени, но тогда еще вполне читалась. Она описана как “два дельфина по обеим сторонам стилизованного меча: эмблема Коппингеров”. Довольно симпатичная. И все же зеркало не было продано, потому что Коппингеры отозвали его с аукциона в последний момент. Кто знает почему. Как будто они хотели избавиться от него или заработать на нем – но в то же время у них было с ним что-то связано. И под конец эмоциональная связь пересилила.

Но это еще не вся история. Зеркало снова всплыло в конце 1950-х, и снова продавцы – “Коппингеры из Хелстона”. И снова они его отозвали в последнюю минуту. На этот раз в наших архивах осталась фотография, так что это со всей очевидностью твое зеркало. Я никак не могу объяснить их нерешительность касательно продажи. Можно предположить, что сентиментальная ценность возобладала над жаждой наживы. Интересно, какие у тебя будут идеи. Мы теряемся в догадках, но заинтригованы.

Мой коллега Чарли Грейдон – гуру в том, что касается китайского экспортного серебра, – в полном восторге. Ради твоего зеркала он пропустил бесплатный ланч с корейским барбекю, и если ты когда-нибудь познакомишься с Чарли, то оценишь всю глубину его самопожертвования. Он пытался отследить судьбу рода жестоких Коппингеров, но они, кажется, теперь уже сгинули. В Хелстоне никого из них не осталось, а родовое гнездо продано много десятилетий назад. Может быть, последний представитель рода пытался продать зеркало, но потом отказался от этой мысли?

Вот так история! Хотелось бы узнать, как это зеркало к тебе попало.

Помнишь, как мы ходили на бесплатные ланчи в Бристоле? То место в Клифтоне, с виолончелистом…

Бен ударяется в воспоминания о наших студенческих днях. Их я пропускаю – не потому что мне не интересно, а потому что мозг вскипает. Зеркало явно не из Балду, оно давным-давно перестало быть собственностью Тьяков. И если Натали нашла его не в Балду, то как оно попало к ней в руки? Зеркало, драгоценная, но проклятая вещица, которая так пугает детей. И которая сейчас пульсирует у меня в сумке.

Я запоем дочитываю письмо Бена, жадно ища еще какие-нибудь зацепки. Он зовет меня не откладывая встретиться в Лондоне, или он сам приедет в Корнуолл.

В конце неожиданная приписка.

Прежде чем закончить письмо, скажу про это китайское зеркало еще кое-что. Чарли упоминал, что исторически у китайцев сложилось странное и довольно зловещее отношение к зеркалам как к предметам мрачных суеверий. Например, в Китае – так же, как в викторианской Англии, – если в доме был покойник, то все зеркала следовало завесить, поскольку люди верили, что если зеркало “увидит” умершего или гроб, то обязательно умрет еще кто-нибудь.

Существует еще более старое и жуткое китайское поверье – или, если угодно, мифическое представление, – которое касается конкретно личных зеркал, ручных зеркал вроде твоего. Эта легенда утверждает, что когда ты смотришься в ручное зеркальце, то видишь не себя, ты видишь демоническую сущность, которая лишь притворяется тобой, а на самом деле замыслила твою смерть.

Потрясающе, да? Если как следует подумать, то в некотором смысле так и есть. Потому что когда смотришься в зеркало, то и правда видишь умирание, видишь собственное стареющее лицо, а в конце – смерть.

Брр! Наверное, пора садиться на диету.

Надеюсь, я все же не перепугал тебя до полусмерти.

Спасибо за великолепное развлечение, оно осветило серые лондонские дни! Давай как-нибудь выпьем негрони.

Целую,

Бен

Убрав телефон, я спускаюсь к гавани, иду мимо кафе-мороженого “Русалка из Зеннора”[84]84
  Название бренда мороженого отсылает к корнуолльской легенде о морской деве из прихода Зеннор.


[Закрыть], мимо заведения “Ром и крабы Портминстера”, потом останавливаюсь и бездумно смотрю на океан. С той стороны бурного залива мне подмигивает маяк.

Как будто удивился встрече.

И хочет о чем-то предупредить.

36

Балду Балду Балду.

Все, чего мне хочется, – это вернуться. Ничего не могу поделать. Если в Балду я тонула, то теперь уже на самом дне, превратилась в морскую деву. В безумном священном Балду. Где поток несется по долине Батшебы к Склону первоцветов. К месту непорочности. Непорочной красоты. Непорочной загадки и волшебства: невинность и смерть, призраки и луна, труп прелестной женщины на берегу – женщины, владевшей китайским зеркальцем, обиталищем призраков, которое вместо отражения показало ей демона, замыслившего ее смерть.

Вокруг темнота, насыщенная темнота, все такое благородное, превосходное, аристократичное. Не то что в пригороде. Намного величественнее, чем скучная реальность. Здесь я сейчас и нахожусь, в своей квартире, а на балконе чайки клюют чипсы. Эль Хмуррито нахально растянулся поперек моего ноутбука, будто накурившийся опия толстый султан. Отто как был серым при нашем последнем свидании, так и остался. Скудная на чувства бестолочь, передние лапы-клешни крепко обхватили толстую ветку. И он совершенно неподвижен. Если не считать выпученного левого глаза, который крутится, как камера видеонаблюдения, направленная на меня, тяжело осевшую на диване.

Я смотрю на своего толстого, глупого, любимого кота, на свою эксцентричную, такую милую ящерицу, на большое окно, за которым послештормовая зыбь прокатывается через залив по направлению к Сент-Мавесу.

Подступает тьма.

– Хмур. Помоги мне. Я застряла. Этот великолепный лабиринт никуда не ведет. А я обычно хорошо ориентируюсь в лабиринтах.

Эль Хмуррито разлепляет глаза-щелочки. Потом снова зажмуривается и раскидывается еще шире. Словно демонстрирует свое более высокое социальное положение.

Я поворачиваюсь к клетке:

– Прошу тебя, Отто, дай мне какую-нибудь подсказку, любую. Я скормлю тебе еще одного мучного червя. Только подумай – сплошной кальций!

Правый выпученный глаз Отто присоединяется к наблюдению, он вращается словно под действием какой-то продвинутой гироскопической технологии. Но кожа все равно демонстрирует серое безразличие, которое полностью соответствует нейтрально серым водам реки Фал. В голове у меня не осталось ни единой идеи.

– Ну же, Каренза, думай! – кричу я в тишине.

Я разговариваю сама с собой. Опять. Последние годы я жила в одиночестве и привыкла разговаривать сама с собой, хотя сейчас я, может быть, болтаю с призраком Натали Тьяк, которая, если верить Малколму Тьяку, живет во мне.

– Почему Натали была одержима этим зеркалом? – спрашиваю я комнату. – Зачем Соломон бросил ботиночек в воду? Почему Грейс чувствует себя чужой в собственной семье? Неужели подозревает, что она не из Тьяков?

Комната предсказуемо помалкивает в ответ на мои абсурдные, путаные вопросы. А музыка не поможет сосредоточиться? Я включаю стереосистему, выбираю Спиро[85]85
  Британская инструментальная фолк-группа, соединила народные мелодии Северной Англии с музыкальным минимализмом.


[Закрыть] – Yellow Noise, Burning Bridge, Rose Engine. Повторяющийся, но мелодичный автоматизм, смесь фолка и математики. Он приведет мой беспокойный мозг в порядок.

Может, позвонить кому-нибудь? Дайне или Хардуикам, а может, брату Лоику в Камбоджу или где он там еще. Или даже – папе? Папа хоть и затерялся в Странном Мире Теорий Заговора, но может иногда предложить неожиданную и свежую точку зрения, пусть и выходящую за пределы нормы, зато поразительно эффективную в смысле результатов.

А ты не думала, что тут замешано ЦРУ? Вспомни кабели, протянутые по дну Атлантического океана. Куда они ведут на самом деле?

Нет. Наверное, на этот раз я папе звонить не буду.

Внутри нарастает тревога – я не справлюсь. Будет ужасно больно, я подведу этих детей. Но провал ударит и по моему профессиональному самолюбию. Я судебный психолог, это моя роль в жизни, единственное дело, которое мне дается на этой земле хорошо. Я должна спасти этих детей, пусть я и не спасла свое собственное дитя. Разгадать головоломку и спасти эту потерпевшую кораблекрушение семью. Если я в этом мире способна хоть на что-то, то я сделаю именно это. А что, если у меня не получится? Ночь все ближе.

И в самом деле, уже поздно. По Западному Корнуоллу крадется зимний вечер. Темнота наползает от Нанкидно до Нанджизала, от Шоппы до самого Зеннора, тьма окутывает Карбис-бэй и Кроус-эн-Ру[86]86
  Нанкиндо – долина и ручей к западу от Сент-Джаста. Нанджи-зал – бухта к югу от Лендс-Энда. Шоппа – небольшое поселение (хэмлет к востоку от Сент-Айвза. Зенон – деревня на северном побережье Корнуолла, к западу от Сент-Айвза. Известна легендой о русалке из Зеннона. Карбис-бэй – прибрежная деревня и курорт к югу от Сент-Айвза. Кроус-эн-Роу – “Перекресток ведьм” между Сент-Джастом и Санктиви.


[Закрыть], и я чувствую, как Тьяки соскальзывают в яму все глубже, туда, где хаос.

– Нет!

Громко получилось. Эль Хмуррито медленно открывает глаз и наблюдает за мной. А теперь и телефон звонит.

Бабушка Спарго!

Я хватаю трубку, убавляю музыку. Бетти часто звонит в странные моменты, но я всегда рада посплетничать с ней.

А сплетни у нее, как всегда, наготове. Целая россыпь эксцентричных слухов – у Бетти других не бывает. Она рассказывает, как наткнулась на кого-то, кто знает кого-то, кто рассказал ей за сконами с джемом, что бармен-корнуоллец из “Виктори”, похоже, встречается с Ромилли Келхелланд. Я ставлю отметку в уме – надеюсь, это правда, – Ромилли завела отношения со здравомыслящим парнем из местных. Если это тот бармен, про которого я думаю, то она еще и сделала хороший выбор. Он парень красивый и с юмором.

Дальше Бетти плавно и незаметно переходит к моему коту Эль Хмуррито. Говорит, что совсем недавно встретила знакомую, которая “знала его еще котенком, у них были неплохие отношения”, отчего я смеюсь, и мы смеемся вместе.

– Во всяком случае, – прибавляет Бетти, – она объяснила, откуда у Хмуррито все эти странности. Оказывается, его маму-кошку жестоко покусала мелкая собачонка. Лишила глаза. Хотя Эль Хмуррито никогда не видел этого сам, это произошло еще до его рождения. Ну как, как такое могло получиться? Милая, ты же врач, специалист!

У меня нет ответа. Бедный кот. В начале жизненного пути ему пришлось несладко. Совсем как Натали Тьяк. В каком-то смысле она как бездомная кошка, которую спас Малколм Тьяк.

Наконец бабушка переходит к Кайлу, что неудивительно, поскольку когда мы с ней виделись в последний раз, я предположила, что он мне изменял. Теперь я заверяю Бетти, что ошибалась.

– Мне просто было очень грустно. Этот случай, дом в Пенуите, тяжело на меня действует.

– Ну-ну, солнышко, – утешительно воркует Бетти, – главное, будь осторожна. Эти богачи любят убивать животных для забавы.

Я раздумываю, нет ли в словах Бетти сарказма. Я более чем уверена, что Спарго и Бреи и браконьерствовали, и охотились на кроликов – с хорьком и без.

Мы прощаемся. Я обещаю Бетти, что скоро заеду.

Снова взяв в руки телефон, листаю фотографии снимков из папки. Свидетельство о рождении: отец неизвестен, жирный знак вопроса. Выписки с банковского счета, но траты выглядят хаотичными и не дают особой информации. Я смотрю на фотографию девочек из детского дома Сент-Петрок. Натали напряжена. Может, даже испугана.

Очевидно, что Натали ненавидела Сент-Петрок. Из-за мужчин, приезжавших из Лондона? И если Натали ненавидела Петрок, рядом с ней в то яркое солнечное утро наверняка были друзья – хранители, утешители, поддержка. Со школьными снимками всегда так. Вам велят собраться, и друзья встают рядом с тобой, особенно если ты несчастна.

Я вспоминаю слова продавщицы Джули. “Язык как бритва. Она верховодила в своей маленькой компании”.

На этой фотографии должны быть подруги Натали. Но кто они?

Я сгоняю Хмуррито и включаю ноутбук.

Вот что мне нужно: соцсети Натали Тьяк, соцсети Натали Скьюз. Похоже, в интернете она предпочитала появляться под девичьей фамилией, если она вообще вела соцсети.

Вела, но мало, Натали Тьяк, урожденная Скьюз, была не слишком активна в интернете. Но, может быть, ее давние подруги еще на связи?

Я торопливо просматриваю френдов и подписчиков Натали. Их не так уж много. Несколько молодых людей – парни, с которыми она встречалась подростком? Мамаши из родительских групп. Где же молодые женщины, ровесницы Натали? Им сейчас должно быть лет двадцать девять – тридцать.

И тут я обнаруживаю возможную подругу из прошлого.

Мейзи Харрингтон, тридцать лет.

Но Мейзи живет в Лондоне, в Эппинге, причем давно. Она далеко сейчас и была далеко от Натали год назад.

Попробуем еще одну, Лару Хикс. Ей тоже тридцать. Но она в Шотландии, живет там не первый год.

Опять мимо.

Эти девушки, если они и правда входили в компанию Натали, сейчас рассеялись по всей стране. Не захотели оставаться рядом с Пензансом и Сент-Петроком с его скандалами, абортами и мужчинами из Лондона?

Еще одна.

Бетани Меруин. Того же возраста. Давняя френдесса Натали в интернете, даже притом что они крайне редко контактировали друг с другом в соцсетях. Как будто не хотели общаться при посторонних.

Спокойное, симпатичное лицо русой женщины лет тридцати – и я узнаю это лицо. Достаю телефон, открываю фотографию девочек из Сент-Петрока. Рядом с Натали, справа, стоит светловолосая девочка со спокойным, симпатичным лицом. Бетани Меруин.

Девочка из компании Натали.

Я взбудоражена и немного нервничаю. Если и этот выстрел уйдет в молоко, то где искать дальше?

Перелопачиваю соцсети самой Бетани. Ничего выдающегося; она тоже не афиширует себя. Однако она существует.

Бетани Меруин.

А еще она продолжает жить в Сент-Джаст-ин-Пенуите. Там, где Малколм познакомился с Натали. Когда Натали работала кассиршей в “Спаре”, прежде чем эту выросшую на пустоши дикую розу сорвали.

На одной из фотографий Бетани в белой форме помощника фармацевта стоит перед аптекой “Дей Льюис”.

Я захожу на сайт. “Дей Льюис”. Сент-Джаст. По понедельникам, средам и пятницам открыто до семи. Если я пулей промчусь через пустошь и по грунтовкам, то успею прямо перед закрытием.

Сегодня вечером.

Отто смотрит на меня, вращая обоими глазами. Потом выбрасывает бурый язык, на кончик которого налипает моль, влетевшая в клетку. Отто проглатывает несчастную. Улыбающаяся зеленая пасть перемалывает покрытые пыльцой крылышки в труху.

Даже Отто умеет убивать, думаю я.

Если дать ему такую возможность.