Текст книги "Призраки воды (СИ)"

Автор книги: С. К. Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

12

С ощущением, что совершаю нечто постыдное или даже ужасное, я оборачиваюсь. У подножия лестницы стоит Грейс Тьяк. Опрятная и очень официальная в своей сине-белой школьной форме.

– И давно ты здесь, Грейс?

– Да. Наблюдаю за вами.

– Наблюдаешь за мной?

– Давно, и все видела. Видела, чем вы тут занимались.

– Но… я просто хотела подобрать ключ. – Какая нелепость. Я чувствую себя малолетней преступницей, которую прижал к стенке взрослый обвинитель, десятилетняя умница Грейс Тьяк. – Я хочу открыть дверь подвала.

– Я все расскажу отцу.

Напоминаю себе, что разговариваю с ребенком.

– Расскажи! Все в порядке, это твой отец дал мне все эти ключи. Только от подвала ключа нет, а я хочу туда заглянуть. – Я говорю напористо, уверенно, не хватает еще позволить, чтобы кто-то помыкал мною. – А почему, Грейс, я не слышала, как ты спускаешься?

– Я была не наверху, а в зимнем саду и все слышала. Соломон снова убежал к заливу, да?

– Да. Я нашла его, он был… очень грустный.

Грейс пожимает плечами:

– Он все время туда бегает, воображает, будто найдет там однажды маму. Он вообще понимает, что она умерла? Даже не знаю.

– Но…

– Я знаю, что она умерла, умерла и не возродится, не волнуйтесь. Остальные только все какие-то странные.

– Все образуется, Грейс, и тогда все изменится. Все образуется, вот увидишь.

Грейс хмурится.

– Да нормально. Но все как с ума посходили.

Я пристально смотрю на нее, она продолжает:

– Зачем вам понадобилось в подвал?

– Я хочу понять этот дом. Понять, в каких условиях ты живешь, понять, что здесь происходило. Это часть моей работы.

– Но нам нельзя спускаться в подвал, поэтому он и заперт.

– А почему его никогда не отпирают?

– Ступеньки крутые, а внизу очень влажно, это опасно. Папа говорит, что там пробирает до костей.

Грейс затихает. Окидывает взглядом холл, ищет что-то – на потолке, в высоких углах, что-то, чего я не вижу.

Я должна действовать на опережение, надо пользоваться моментом. Грейс в Балду практически одна – брат и тетка заняты, отца нет дома. Психология процентов на восемьдесят – это разговор: выстроить диалог, наблюдать. А я этого еще не сделала – не разговаривала с девочкой как профессиональный психолог.

– Грейс, не хочешь поговорить по-настоящему?

– О чем?

– О важном. Мы же еще не разговаривали как следует, верно?

– Вроде нет… – Девочка одаривает меня оценивающим взглядом. – Но это будет короткий разговор.

– Почему?

– Они все скоро вернутся. Все взрослые. И будут выпивать. – Она шумно вздыхает. – А я выпивать не буду никогда. Почему взрослые не могут пить просто воду, как нормальные люди?

Довольно пылкая речь для сдержанной тихони, еще один намек на то, что надо ловить момент.

– Тогда предлагаю не терять времени.

Грейс смотрит на меня настороженно, однако в голосе я улавливаю надежду, когда она спрашивает:

– А это правда поможет?

– Да. Думаю, поможет.

Грейс вздыхает, с неохотой кивает:

– Давайте, только не очень долго. Я не согласилась беседовать с той жуткой полицейской. Детектив-констебль чего-то там. Кёртис.

– Согласна. Час максимум.

Девочка сверлит меня взглядом.

– Полчаса. Максимум.

– Договорились. Поговорить можно у тебя в комнате. В любом месте, где тебе комфортно.

Грейс соглашается и отворачивается, и я впервые смотрю на нее глазами профессионала, пытаясь восстановить в памяти все, чему меня учили. В воображаемой левой руке у меня “Разговор с ребенком” Джулии Пим, четвертое издание, захватанная старая книга, которая была у меня в Бедламе, исписанная триллионом заметок, улепленная стикерами, а в реальной правой руке я держу телефон: камера, записная книжка, поисковик.

Грейс медленно поднимается по ступенькам, а я наблюдаю за ее походкой. Вполне нормальная – возможно, немного замедленная, свидетельство горя. Однако девочка держится с достоинством, в ней есть что-то от герцогини, которую оговорили в суде.

У себя в комнате Грейс усаживается на кровать, скрещивает ноги в розовых носочках, я сажусь на стул, и бессмертный хорек беззвучно шипит на меня. Я оглядываю комнату, рассматриваю морские безделушки, печальные раковины, прекрасные, бледные.

И только теперь замечаю фотографию матери Грейс. Натали одна. Кажется, она снята на вершине скалы с водопадом, там, где погибла, у Зон Дорлам, – там и я стояла час назад. Натали, как я и ожидала, очень хороша собой, но улыбка у нее рассеянная, тревожно-тоскливая.

Я откашливаюсь. Грейс, кажется, уже заскучала, время уходит.

– Грейс, напишешь для меня что-нибудь вот в этой тетрадке?

Девочка с недоумением хмурится:

– Что, например?

– Что угодно. Да хоть свои имя и адрес?

Грейс с готовностью берет ручку и тетрадь и начинает писать, прилежно и аккуратно. Наблюдаю за мелкой моторикой, за точностью, с какой Грейс выписывает буквы. Тут никаких проблем, за исключением, опять-таки, грусти, которую я отчетливо фиксирую, но не могу определить ее оттенок. Но чего еще ожидать от десятилетнего ребенка, который оплакивает мать.

Грейс протягивает мне блокнот.

Грейс Джасинта Тревеза Тьяк. Писано в доме моей матери в Балду: Пенберт-коув, Западный Пенуит, что в приходе святого Бариана, графство Корнуолл, в последнюю пятницу перед поминовением святого Брендана Биррского[50]50
  День памяти святого – 29 ноября.


[Закрыть].

Я изумленно смотрю на нее.

Грейс хохочет.

– Да, я иногда так пишу. Народ в ступор впадает.

Смех у нее оказывается очаровательным и куда заразительнее, чем бывает у человека, замкнутого по характеру или напряженного.

– Любишь удивлять?

– Не люблю, когда мне скучно.

– Понимаю.

Грейс не отрываясь смотрит на мой телефон, на мои манипуляции с ним.

– Если ты не против, я хотела бы записать наш разговор.

Она пожимает плечами, но складывает руки на груди – занимает оборону.

– Не знаю, есть ли у вас на это право, хотя… ладно, записывайте, потому что я все равно ничего такого вам не скажу.

– Ясно.

– И потом, вы не должны задавать слишком много личных вопросов. Не сейчас.

– Что значит “не сейчас”?

Вместо ответа Грейс опять пожимает плечами. Я уже понимаю, что эта девочка эксцентрична и умна, умеет ясно выражать мысли, у нее определенно какое-то расстройство психики, а еще она печальна, проницательна, часто застенчива или молчалива до полной немоты. Но мне всего этого недостаточно, я должна надавить на нее, чтобы продвинуться глубже. И у меня двадцать две минуты. Я начинаю сыпать вопросами – веду беглый огонь в надежде, что она раскроется. Спрашиваю про школу, друзей, интересы, увлечения, прошлое, ответы следуют лишь односложные: да, нет, нормально, нет, иногда, нет, нет, нет, нет, может быть, нет.

Однако кое-что я записываю. Отвечая про школьных друзей, она вдруг описывает, как они мухлюют в играх.

– Некоторые ребята в школе вечно жульничают, но я привыкла.

– Почему? И как ты к этому привыкла?

– Потому что у нас в семье врут, особенно брат и отец, мне приходится быть всегда настороже, они не как… мама. Мама играла по правилам.

– А как жульничают твои брат и отец?

Грейс заливается краской и снова смотрит мне за плечо, словно кто-то маячит у меня за спиной.

– Соломон говорит, что видит всякое, например больших черных птиц. По-моему, он просто хочет напугать меня. Всех хочет напугать.

Она наклоняется к прикроватному столику и берет в руки игрушку – может быть, чтобы успокоиться. Пластмассовый домик, игрушка для совсем малышей. Мне снова кажется, что я наблюдаю регрессию: девочке страшно и больно, а этот домик из более счастливых времен, когда она была маленькой.

– Расскажешь поподробнее? Что за птицы?

Грейс не отрывает взгляда от кукольного домика.

– Соломон говорит, что видит этих птиц в парке, а иногда и здесь, а иногда они прилетают специально, чтобы поговорить с папой. Соломон говорит, что не слышит их, что они беззвучные, но я же вижу, как он напрягается, будто прислушивается к птицам этим, он постоянно прислушивается.

– А ты их никогда не видела и не слышала?

– Нет. Мама считала, что это малышовые глупости. Что никаких птиц нет, они не заговорят со мной, и я ведь их не вижу, почему я должна их слышать.

Я отмечаю, как Грейс открывает и закрывает дверцу кукольного домика, снова и снова. Мне кажется, так Грейс сохраняет себя – повторяет одно и то же бессмысленное действие, преследуя какие-то свои психологические цели. То, как она открывает, закрывает и снова открывает дверцу, сообщает о ее типе мышления, о темах побега и близости, зависимости и сепарации. Где мама? Ее нет здесь, но нет и там – она не может войти в домик и выйти тоже не может, потому что в домике ее нет.

Этот короткий разговор оказывается полезнее, чем я ожидала. Я задаю еще несколько вопросов, завершающих, и снова лишь лаконичные ответы, а потом девочка выговаривает мне за то, что я как та женщина из полиции. Я извиняюсь. В спальне тихо, чучело хорька беззвучно визжит в пустоту, желтые зубы навеки оскалены гримасой – угроза, страх? Я вдруг понимаю, что хорек тоже, наверное, испытывал страх, шипел на хищника, навеки схваченный в миг неотвратимо надвигающейся смерти от руки какого-нибудь жуткого викторианского чучельщика.

Откуда-то тянет ледяным сквозняком, но старый Балду полон визгливых ледяных сквозняков.

И вот когда я уже готовлюсь закончить беседу – слышно, как в доме зашевелились прочие члены семьи, голоса, скрип двери, – Грейс Джасинта Тревеза Тьяк из Балду-хауса, что в приходе святого Бариана, начинает говорить:

– Когда я была совсем маленькая, мама в солнечные дни водила меня к Зон Дорламу, знаете, где водопад, вы там были с Солли. Вы знали, что он называется Дорлам Бриалли? Это значит “склон первоцветов”…

– Не знала. Дорлам Бриалли. Красиво.

– И когда мы ходили к заливу, мама делала нам сэндвичи с ветчиной и горчицей, наши любимые, мы их разворачивали, смотрели на море, а когда видели корабль, то придумывали, как с ним играть. У нас были баллы за белый кораблик, за красный кораблик, мы сидели там часами, и она обнимала меня так крепко, и… только мама и я. – Прерывистый вздох, эмоции, Грейс нелегко дается длинная речь, она не умеет говорить о чувствах. – Мама очень любила Зон. Она говорила, что любила его еще до того, как познакомилась с папой, она… когда она была маленькая, приезжала с друзьями, они на автобусе приезжали, и любила приходить сюда, когда ей было грустно, и хотела, чтобы я тоже полюбила Зон. И я его полюбила, но сейчас – нет. Сейчас нет. – Грейс пытается подавить всхлипывания. – А однажды, когда мы с ней были там, она сказала, она сказала, сказала, что любит меня больше всего на свете, и я спросила: ты правда любишь меня так же, как Соломона? И она ответила: конечно, я люблю тебя так же, как Соломона. Только там, у залива, она мне это и сказала. А я ей ответила, что все равно ее люблю и мне без разницы, что она любит Соломона больше меня, и тогда она заплакала, прямо по-настоящему, поэтому я ей больше этого не говорила.

Грейс поднимает глаза, полные слез, и не отрываясь смотрит на меня.

– Жалко, что я ей больше этого не говорила.

13

Да, дом явно ожил. Оставив Грейс наедине с книгой по скандинавской мифологии, чему девочка нескрываемо обрадовалась, я спускаюсь вниз на кухню, где обнаруживаю Соломона – переодетого в сухое, со стаканом сока; он широко улыбается мне как ни в чем не бывало и убегает “играть”. Молли тоже здесь. Она прожигает меня взглядом и удаляется следом за племянником. Я на кухне одна.

Инстинкт подсказывает, что я должна немедленно уехать. Я увидела и сделала более чем достаточно для одного дня. И все же мне надо поговорить с Малколмом. Необходимо поговорить с Малколмом Тьяком.

Эта проблема вскоре решается – я слышу доисторический рев его большой старой машины.

Усмирив эмоции, слушаю, как Малколм открывает дверь и входит в холл, а потом на кухню. На меня он смотрит с некоторым недоумением:

– Вы еще не уехали?

Я делаю глубокий вдох.

– Еще не уехала. День выдался длинный.

– Понятно… И?..

– Кажется, мы с Грейс достигли некоторого прогресса. Но обсудить нам надо другое. Произошло кое-что еще.

На мрачном лице хозяина дома или надежда, или тревога.

– А конкретно?

Я без утайки, в подробностях описываю, что случилось. Как Соломон, зайдя по колено в море, проводил какой-то детский магический ритуал, чтобы вернуть маму. Рассказывая, я не спускаю с Малколма глаз, жду его реакции.

Малколм подавлен, но не удивлен. Рассеянно выслушав меня, он говорит:

– Значит, Солли продолжает. Мы требовали, чтобы прекратил. С ним все нормально?

– Я очень испугалась. Обрыв, волны!

– Мы стараемся не пускать его туда, но он совсем как я в его возрасте, его так и тянет на залив. Где он сейчас?

– Молли уже позаботилась о нем. Мне кажется, с ним… все в порядке.

– Уф.

– В воду он зашел с детским ботиночком, очень маленьким. Хотел зашвырнуть его в волны.

Взгляд Малколма леденеет. Меня ждут очередные сказки? Сейчас снова солжет?

Малколм пускается в объяснения:

– Это, наверное, один из его собственных, малышовых еще. Соломон иногда устраивает такие жертвоприношения, как будто хочет вернуть Натали в этот мир. Наберет камешков и ракушек и говорит: это мне мама оставила. На берегу.

– А почему ботинок?

Малколм раздраженно пожимает плечами:

– Бог его знает. Это уж ваша работа.

– Вы правы. Но мне надо знать всю правду, иначе я эту работу не смогу выполнить.

Малколм пропускает мои слова мимо ушей. Подходит к холодильнику и достает початую бутылку белого вина. Глянув на бутылку, я почему-то решаю, что вино дорогое. Алкоголь в пять часов? Малколм предлагает мне, но я отмахиваюсь:

– Нет, спасибо. Я за рулем. Послушайте, Малколм, я сейчас уеду, но сначала мне надо – мне необходимо, чтобы вы ответили еще на один вопрос. Потому что без удовлетворительного ответа я не смогу вернуться.

Выражение лица меняется с то ли настороженного, то ли безразличного на тревожное, причем Малколм пытается эту тревогу скрыть.

– Какое торжественное вступление. Ну ладно. – Он седлает высокий табурет, отпивает вина. Мы встречаемся глазами. – Говорите.

– Сегодня я встретила вашего соседа, Сэма. Когда спускалась к Зону.

По блеску в зеленых глазах Малколма я понимаю: не исключено, что он уже знает продолжение. Однако в холодном взгляде гнев, а может, и что-нибудь похуже – например, угроза. Малколм хмуро произносит:

– Сэм, значит?

– Да. Сэм. И он рассказал мне о той истерике. Когда много чего оказалось переломано. Он же был в Балду в этот момент?

Малколм Тьяк уставился в бокал. Смысла ходить вокруг да около я не вижу.

– Он повторил слова Соломона, которые тот выкрикивал. Соломон кричал, что Грейс каким-то образом ответственна за смерть Натали.

Малколм Тьяк молчит.

Я не сдаюсь, пути назад нет.

– Малколм, почему вы мне этого не сказали? О соперничестве брата и сестры? Дети обвиняют друг друга. Вы же понимаете, насколько это важно? Если вы хотите, чтобы я помогла вашим детям, – а им, безусловно, нужна помощь – мне надо знать все, что знаете вы. Иначе, – я вскидываю руки, изображая тщету, – пф-ф!

Абсолютную тишину нарушает лишь дождь, настойчиво стучащий в оконные стекла, на улице уже почти сумерки. Малколм, сидящий по ту сторону кухонного островка, надолго припадает к бокалу, вытирает губы мясистой ладонью и встречает мой вопрошающий взгляд.

– Ну что же…

Он долго медлит, но потом, видимо, решается.

– Я расскажу вам кое-что, чего никому не рассказывал. Мне придется довериться вам, потому что особого выбора у меня нет. Вы уже здесь, в доме, у детей горе, у Соломона ужасные истерики, я хочу, чтобы вы исправили ситуацию, иначе все станет гораздо хуже.

Я молчу.

Малколм выдыхает, словно долго копил в себе воздух, и начинает:

– В ту ночь… когда Натали погибла, я помню, как проснулся задолго до рассвета, часа в четыре, и обнаружил, что ее нет в постели. Мне это показалось странным. Не знаю почему. Странно, и все. Не как всегда. Увидел, что она оделась. Ящики наполовину выдвинуты. Бывает же, что просто возникает ощущение: что-то случилось. Что-то не так. Натали часто не спала по ночам, бродила по пустоши, уходила на берег, но обычно она целовала меня на прощанье, я просыпался, хоть и не полностью… А в этот раз – нет.

Я продолжаю молчать, пусть говорит.

– И мне вдруг стало очень тревожно. Естественно, первая мысль: дети. О детях же всегда думаешь в первую очередь, верно? Каренза, у вас есть дети?

– Были. Я понимаю.

Явно ничего не заметив, Малколм продолжает:

– И я побежал к Соломону. Он крепко спал, или мне так показалось. Потом я пошел к Грейс. А она полностью одета. Было полнолуние. Грейс просто сидела на стуле и смотрела перед собой. Смотрела не мигая, как будто видела кого-то или что-то. Может, в окне. Одежда на вид влажная, будто Грейс выходила на улицу. До этого шел дождь. Я хотел спросить: зачем? Что случилось? Тут Грейс осознала, что я у нее в комнате. Повернулась ко мне и сказала – ровно, без эмоций: “Я только что видела маму, у водопада. Это я во всем виновата. Потому что теперь мама ушла”. И по тому, как она сказала “ушла”, стало ясно, что не кофе пить ушла, а… – Малколм Тьяк закрывает глаза, воспоминание причиняет ему боль, – а ушла навсегда. Так оно и оказалось.

Меня переполняют вопросы, задаю первый:

– Но ведь вы, по словам полицейских, полагали, что Натали уехала, ее машины не было на месте?

– Верно. Натали время от времени так и поступала. У нее случались то приступы бессонницы, то мучали ночные кошмары – ее во сне преследовало трудное детство, – и иногда она, чтобы справиться со всем этим, садилась за руль, успокаивалась в машине. Ей не хотелось, чтобы дети видели ее такой.

Я смотрю, как он допивает остатки вина, задаю следующий вопрос:

– Полиция нашла ее машину?

– Да. На обочине дороги на Пенберт. Натали, наверное, пешком шла вдоль берега до Зон Дорлама. До того места, где обнаружили тело.

– И вы не рассказали полицейским ни о привычках Натали, ни про Грейс?

Малколм вздыхает.

– Нет. Потому что вдруг Грейс и правда имеет к гибели Натали какое-то отношение? Она была полностью одета, явно выходила из дома, вымокла под дождем, сказала, что мама умерла, что она видела ее у Зон Дорлама, и в завершение заявила, что это она во всем виновата. Не надо быть гением из детективного сериала. Грейс знала, что Натали погибла у залива, до того, как об этом узнал кто-то еще. Возможно, она сказала Соломону. Что еще? Она пытается переложить вину? Думаете, так?

– Сколько Грейс тогда было – девять? Может, она все выдумала.

– Вы считаете, такое возможно?

– Да!

– Сначала я так и подумал. Мне хотелось так думать. Сказал себе, что это совпадение, и постарался все забыть. Но после вчерашних слов Солли я снова все вспомнил, и…

Я перебиваю:

– Но почему вы не сказали полицейским? Ей бы ничего не сделали. Даже если Грейс имеет какое-то отношение к смерти Натали, а я в это не верю, она не в том возрасте, чтобы нести уголовную ответственность.

Малколм тяжело вздыхает:

– Грейс порой говорит странное.

– Например?

Отведя взгляд, Малколм бормочет:

– Ну, что-нибудь вроде: “Я не вашей породы. Не то, что вы все”. – Он горестно качает головой. – Может, она, я не знаю, чувствовала и чувствует себя… иной, чужой, нелюбимой? – Пауза, полная напряжения. – А иногда она… обвиняла в этом свою маму. Они ссорились, ужасно ссорились.

Какое-то время я обдумываю его слова. Ребенок-обвинитель – это что-то новое. Но дело может быть в нейроотличности Грейс, может, она действительно другая.

Малколм тяжело смотрит на меня.

– Теперь понимаете? Иногда у Грейс случались приступы агрессии по отношению к матери, она злилась по-настоящему, они такие скандалы устраивали! Кричала: “Хоть бы ты умерла!” – не так уж и по-детски, скорее как подросток, и все же иногда они бывали очень близки. Вот вы что бы сделали, если бы подозревали своего ребенка в убийстве? Если бы считали, что он причастен к чьей-то смерти? Как бы вы себя повели?

Я молчу. Кажется, объяснения меня удовлетворили. Защитить свое дитя, отбросить подозрения, отшвырнуть подальше, на задворки памяти, – естественное побуждение. Если бы Минни вдруг сказала что-нибудь по-настоящему плохое, стала бы свидетельствовать против себя, мой материнский инстинкт вполне мог бы закрыть глаза на ее слова и с легкостью заткнул бы неспокойную совесть.

На кухне глубокая тишина.

Малколм, погрузившийся в тягостные размышления, угрюм. Я смотрю в окно. На садовой ограде рядком расселись черные дрозды, силуэты как нарисованные на фоне ненадолго прояснившегося ночного неба. Словно молча наблюдают. Во второй раз отказавшись от вина, сажусь в машину и еду домой, из Пензанса в Хелстон, потом в Фалмут, теперь-то, конечно, ночное небо затянули тучи и снова зарядил бесконечный дождь, я включаю дворники и слушаю их равномерное вопросительное постукивание: Что? К чему? Что? К чему?