Текст книги "Призраки воды (СИ)"

Автор книги: С. К. Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

37

Дождь, вознамерившийся не пускать меня в Сент-Джаст, примерно в миле от городка наконец сдается. С ветром Атлантики сладить сложнее. Чтобы открыть дверцу, приходится навалиться всем телом, но стоит мне выйти, как ветер презрительно захлопывает дверь.

Когда я в последний раз тут была, лет в десять? Или еще раньше?

В любом случае очень давно. Рождественские огоньки Сент-Джаста дергает и вертит штормовой ветер, но никто ими не восхищается, некому восхищаться в отвратительно мокрый вечер понедельника, в этом богом забытом городке, в медвежьем углу Корнуолла. В городе на краю земли, за которым простирается гневливый океан – до него миля, он начинается у изъеденного ветром темного основания отвесных скал Пенуита.

На скромной, продуваемой всеми ветрами площади с военным мемориалом посредине жизнь, судя по огонькам, теплится всего в двух местах: в пабе “Адмирал Болито” и в аптеке. Аптека вот-вот закроется, там уже выключают свет.

Внутри две молодые женщины. Одна из них – я шпионю из темноты, – по-моему, и есть Бетани Меруин.

Как заговорить с незнакомым человеком? Корнуолльское имя тут не поможет, рассчитывать на приветливую немолодую корнуоллку не приходится. Мне предстоит вторгнуться в сферу куда более сокровенную, личную. Может даже, взрывоопасную.

Нельзя рассчитывать и на то, что молодая женщина охотно выдаст мне тайны Натали, предаст ее. Она близко дружила с Натали.

Бетани Меруин уже у дверей аптеки, прощается с коллегой:

– Ладно, Джен, до завтра. Я закрою. Сегодня вечером покупателей уже не будет. Смотри, какая погода!

Коллега убегает в унылый вечер, торопливо застегивая пальто, мельком смотрит на меня, стоящую под защитой автобусной остановки. Бетани Меруин остается в аптеке одна. На несколько минут. Это мой шанс. Зеркало.

Слов будет недостаточно, но вот зеркало – зеркало может ее ошеломить. Придется действовать напористо, это плохо, но я по опыту знаю, что на интервью, допросах простых и перекрестных такой подход эффективен. Я видела, как его использовал Кайл, а он великолепный адвокат со стороны обвинения. С самого начала предъявить доказательство, сбивающее с ног. Ткнуть в него пальцем. Атаковать свидетеля или обвиняемого, вывести из душевного равновесия. Словно в уличной драке нанести первый и внезапный удар.

Звякает дверной колокольчик – это я вхожу из дождливого марева. Бетани – она запирает стеклянную кассу – удивленно оборачивается.

– Бетани Меруин?

Молодая женщина вопросительно смотрит на меня. Она не столько поражена, сколько заинтригована.

– Да?

– Здравствуйте. Меня зовут Каренза Брей. Я судебный психолог.

Прежде чем Бетани успевает как следует удивиться, я швыряю гранату.

– Бетани, когда Натали Тьяк была жива, она что-нибудь говорила об отце своей дочери Грейс, об отцовстве или о чем-то подобном?

Бетани колеблется так недолго, что ее замешательство почти можно списать со счетов.

– Нет.

– Вы уверены? Вроде бы люди говорят, что да.

Бетани молча смотрит на меня:

– А вы вообще кто? Какое отношение вы имеете к Натали?

Пора. Я подхожу к ней, расстегиваю сумку и достаю поблескивающее старинное ручное зеркало, некогда прибывшее из Китая. Зеркало, отмеченное канувшей в небытие эмблемой Коппингеров.

– Я знаю, что это зеркало принадлежало Натали, что она любила его, оно много для нее значило. Почему?

Подействовало. Следует еще одно недолгое, но уже красноречивое замешательство. При виде этого предмета Бетани не разгневалась, не смутилась. Она выглядит удивленной и – странным образом – опечаленной.

– Кто вы? Вы из полиции?

– Нет. Я действительно судебный психолог. Пытаюсь помочь детям Натали из Балду-хауса.

Теперь выражение лица не такое напряженное, скорее скорбное.

– А. Боже мой. Соломон, Грейс? Как они там?

– Не очень хорошо. У них проблемы с проживанием горя. У обоих признаки нервного расстройства. Им надо знать, что именно произошло с их матерью. Им нужно прожить утрату и примириться с ней.

Бетани по-прежнему стоит за прилавком, на ней красивое, белое с синим, пальто. Она качает головой.

– Бедные дети. Неудивительно, что они в таком жутком состоянии. – Еще одна многозначительная, неуверенная пауза. – Так вы точно не из полиции?

– Нет. А это плохо? Если бы я оказалась из полиции?

– Нет. – На лице Бетани печаль и злость. – Это было бы очень даже неплохо.

– В каком смысле?

– Полиция была бы приятной неожиданностью.

– Почему?

– Потому что полицейские сюда так и не доехали, никого не расспросили о Натали, хотя мы все жили вместе! – В голосе уже не злость, а гнев. – Мы дружили годами. Всегда дружили. Еще в том проклятом доме. А потом она умерла, этот странный несчастный случай. Или ее убили. И – ничего?

– Сюда никто не приезжал?

– Нет, и это как-то неправильно, вам не кажется? – Бетани смотрит мимо меня, на темные улицы своего городка. Еле живые рождественские огоньки скорбно мигают. – Копам, по-моему, было до лампочки. Умерла молодая женщина, дело довольно странное, ее могли убить, а реакции – ноль. А мы – ее старые подруги по Петроку! Полицейские будто с самого начала не собирались раскапывать, как или почему она погибла. Не понимаю. Не понимаю! – Бетани берет себя в руки и уже спокойно смотрит на меня: – Но теперь вы хотите во всем разобраться, правильно? Кто-то наконец проявил интерес?

– Да. Хочу.

– Как вы про нас узнали?

– Соцсети. Случайные фотографии. Этим детям нужна ваша помощь.

Бетани кивает. Вроде бы раздумывает, а потом говорит:

– Подождите, я только закончу здесь.

– Да… но… почему?

– Потому что я не была ее самой близкой подругой. Вам нужна Катя. Она работает в пабе “Болито”. У нее скоро конец смены. Думаю, сейчас она на месте. Подождете пару минут?

Я заверяю Бетани, что пару минут подожду, если это поможет выяснить правду, на деле выходит меньше двух минут. Бетани закрывает аптеку, и мы направляемся в паб.

Там почти пусто. Западный Корнуолл обезлюдел, зимняя непогода всех разогнала по домам.

Катя ниже ростом, темнее, застенчивее. И она тоже молодая мама, которой не терпится уйти домой.

Бетани убеждает ее задержаться, и мы устраиваемся на одной из кожаных банкеток.

– С детьми Джейк, – вздыхает Катя. – А когда он с ними один, можно ждать чего угодно.

– Кат, всего десять минут. Вот эта женщина, ее зовут Каренза, пытается выяснить, что произошло с Нат на самом деле. У нее зеркало. Помнишь зеркало Нат?

– Хм-м.

– Она знает Натали и спрашивала про Грейс и ее отца.

– Что?

– Да. А тебе известно, что все это значит.

Катя нерешительно смотрит на подругу:

– Бет, какой смысл ворошить старое? Зачем лезть во все это? Только проблемы наживем.

– Разве ты не хочешь знать, что произошло на самом деле? – настаивает Бетани. – Ее дети, считай, чокнулись от горя.

Катино лицо смягчается. Она обращает на меня встревоженный взгляд:

– С ними все в порядке? С Солли и Грейс?

Скрывать положение дел ни к чему.

– Не вполне. И я считаю, что правда о гибели матери пойдет им на пользу.

Катя молчит, потом качает головой:

– Не знаю ни про какое зеркало. Извините. – Она сердито смотрит на подругу: – Ничего больше не говори, Бет.

– Поче…

– Нет! Нам это не нужно, Натали расспросами не вернуть. Конец делу, конец истории. Господи. Хочешь, чтобы все началось по новой? Брось. Не будь дурой, Бет.

Катя встает и выходит из паба. Дверь распахивается в сумятицу ветра и дождя, после чего наступает тишина. Бетани неловко пожимает плечами, но остается сидеть. Паб практически пуст. Бармен с утомленным видом скроллит телефон. Двое молодых ребят пьют пиво и болтают о футболе.

Я в тупике, потому решаю надавить на Бетани.

– Можете рассказать еще что-нибудь? Про Петрок? Или, может быть, о зеркале?

Бетани Меруин мрачнеет – наверное, борется с совестью. Или страхом.

– Что-нибудь о жизни Натали? О ее прошлом? Что угодно!

– Я не буду разрушать ее семью – или то, что от нее осталось, – резко отвечает Бетани. – Кат права. Натали умерла, и правда ее детям не поможет. Может, только хуже сделает.

В отчаянии я иду на таран:

– Что угодно! Умоляю!

Бетани глубоко вздыхает.

– Скажем так: когда она познакомилась с Малколмом Тьяком, мы все страшно обрадовались.

– Почему?

– Она влюбилась… по-настоящему. Он ее просто с ума свел. Малколм! Ей всегда нравились мужики постарше, а Малколм был хороший, добрый, заботился о ней. И богатый. Спаситель! Натали его обожала. А он – ее. Он тоже ее любил.

Обдумав ее слова, я говорю:

– Понимаю. Значит, вы считаете, что они были верны друг другу?

– Да, – убежденно отвечает Бетани.

– Вы уверены? По-моему, ее муж, Малколм, что-то подозревает.

Бетани снова мрачнеет.

– Тогда он идиот. Конечно, Нат любила пофлиртовать, любила нравиться, ей льстило, что мужчины ею восхищаются, но и все. Она любила Малколма. Дурак.

Это меня никуда не приведет.

– Слушайте, – говорит Бетани, – мне, наверное, лучше закончить. Кат права – ну зачем это все?

– Затем, что вашу подругу, возможно, убили.

Сработало. Бетани молча смотрит на меня. Потом еле заметно качает головой.

– Я знаю, что Натали просто корежило от жизни в этом доме. В этом старом сумасшедшем доме, Балду-хаусе. Много лет назад там произошла какая-то темная история. Извращенная, страшная, какой-то жуткий колодец, подвал какой-то под домом. Это все, что она говорила. Она в то время, кажется, встречалась с каким-то мужчиной, но, по-моему, ей просто нужен был совет. А за пять месяцев до смерти снова стала странной…

– В каком смысле?

– Трудно объяснить. Ничего конкретного. Но мы как-то раз собрались здесь, пили, такое не слишком часто бывало… И… и она спросила меня, как можно достать свидетельство о рождении. Я решила, что она пытается найти своего отца. Чтобы в голове прояснилось.

– И как? Нашла? – Я с энтузиазмом подаюсь вперед: – Она нашла своего отца?

– Насколько я знаю, нет. Хотя, может, оно и к лучшему.

Бет смотрит в телефон, явно вот-вот сбежит. В отчаянии я начинаю частить:

– А зеркало? Мне показалось, оно вас напугало, удивило?

Бетани бросает на меня взгляд, который я не могу истолковать. Долго колеблется, но потом уступает:

– Я знаю только, что Натали очень дорожила этим зеркалом. Когда она жила в Петроке, то прятала его, это был ее секрет. А однажды сказала, что зеркало подарила ей мама, перед смертью. Вы знаете, что ее мать умерла, когда Нат была еще маленькой? Лет девять вроде ей было. Я слышала, что от передозировки.

Скрывая удивление, я думаю: значит, зеркало не из Балду? Оно всегда принадлежало Натали Скьюз?

Тяжело, печально вздохнув, Бет продолжает:

– Короче, зеркало было для Натали единственным доказательством того, что ее родители вообще существовали. Красивая штука. Серебряное зеркало. – Бет качает головой. – Нат просто с ума по нему сходила, хранила в коробке, редко показывала, никому не разрешала к нему прикасаться. Старалась, чтобы оно было рядом. Зеркало это всегда казалось мне каким-то пугающим. Надпись эта китайская…

Она встает и, перед тем как уйти, говорит:

– Натали всегда была самой красивой и самой классной. Из всех, кто жил в Петроке.

– И что это значит?

– Как раз таких и искали. Богатые, которые время от времени наведывались из Лондона за добычей. Нет, я ничего такого не видела…

С этими словами Бетани Меруин толкает дверь и выходит на улицу. Двое ребят смеются – шутка наверняка похабная. Я смотрю на часы и думаю: интересно, кем была мать Натали, как ей в руки попало это зачарованное зеркало, принадлежавшее некогда жестоким Коппингерам? Затем мои мысли перескакивают на этот кошмар снаружи, на опасную дорогу обратно в Фалмут. И я понимаю, где неизбежно заночую сегодня.

Богатые мужчины из Лондона наведывались за добычей…

Я веду машину, и одно слово гудит у меня в голове.

Натали Тьяк была добычей.

38

Грейс встречает меня в дверях Балду так, будто я и впрямь новый член семьи. Представительница Тьяков.

– Я отправила твоему папе сообщение, – торопливо объясняю я, – написала, что подзадержалась, так что, наверное, мне опять надо будет остаться на ночь…

Грейс беззаботно отвечает:

– Ага. Он говорил. – И неторопливо уходит по холлу на кухню.

Помешкав, я иду следом и обнаруживаю ее за кухонным островком. Грейс одна, вернулась к книжке в твердом переплете. Египетская мифология.

– А где все остальные?

Грейс переворачивает страницу, словно не замечая меня.

– Грейс. Где папа, Солли, Молли?

Грейс еле заметно пожимает печами:

– Солли спит. Завтра в школу. Молли – не знаю.

– А папа?

– В кабинете. – Она вскидывает брови, словно указывая наверх.

Я стараюсь прогнать легкое чувство вины. Тот самый кабинет, в который я тайком проникла и где нашла фотографии, свидетельство о рождении, банковские выписки – много чего. Фрагменты головоломки постепенно занимают свои места. Натали искала информацию, связанную с ее детством, родителями, приютом. Но она любила Малколма и не изменяла ему. Может, Грейс все-таки дочь Малколма? Хорошо бы, хотя напряжения, царящего в Балду-хаусе, это не отменит.

Но если Натали не изменяла, зачем Малколм затеял слежку за ней?

Тут я вспоминаю слова Грейс. Он знает, я уверена. Знает. Никто не узнает. Никто не должен знать, кем был отец. Никто и никогда.

Мои мысли делают очередной кульбит. Грейс переворачивает очередную страницу. В доме, где почти нет звуков, сухой шелест оглушает.

Ветер утих. Дождь перестал. В Балду на удивление тепло. Я сажусь и спрашиваю:

– Здесь все в порядке?

Один короткий взгляд:

– Что?

– Здесь все в порядке? В Балду?

Грейс отстраненно улыбается.

– То есть не было ли тут больше непонятных зву-у-уков? Из подвала?

– Ну…

– То есть не разговаривает ли Соломон опять с мамой? Хотя она умерла?

Я издаю принужденный смешок.

Грейс захлопывает книгу:

– Хватит с меня египтян! Только и делают, что обсуждают урожай пшеницы. И Нил.

– Эта цивилизация мало менялась.

На Грейс вдруг нападает словоохотливость.

– Они мумифицировали кошек. И насекомых! Класс. Мумифицированные жучки. А когда у тебя умирала собака, надо было сбрить брови. А братья могли спать с сестрами, если они… – Она смотрит на меня. – Ну, вы поняли. Элита.

– Фараоны?

– Да. Как фараоны. Как мы. Не как вы.

– И то правда.

– Ну ладно, я спать! Завтра Триша везет нас в школу.

С этими словами Грейс оставляет меня в одиночестве.

Телефон извещает, что пришло сообщение. От Малколма.

Прошу прощения. Устал. Много работал. Ложусь спать. Что найдете в холодильнике – не стесняйтесь. Поручаю детей вашим заботам! Увидимся утром.

Я открываю холодильник, вижу яйца, сыр и ветчину. Хорошие яйца, хороший сыр, хорошая ветчина. Разумеется. Готовлю себе омлет, наливаю бокал вина из початой бутылки. В Балду всегда имеется початая бутылка благородного вина. Убираю со стола, зеваю. День выдался суматошный. Поднимаюсь наверх. Хорошо, что в прошлый раз мне хватило здравого смыс ла оставить здесь смену белья, футболки, а также зубную щетку и зубную пасту.

Но сон не идет. В Балду стоит блаженная тишина, а вот в голове у меня – нет. Я подбираюсь все ближе к сердцевине мертвой темной розы Балду. Розы. Натали любила разводить розы.

С загадки начинают облетать лепестки. Наверное, под конец останутся только шипы.

Потому что чем ближе я подбираюсь, тем острее ощущение опасности. Темный, затягивающий колодец там, внизу, и темная, затягивающая шахта там, в лесу.

Я не в состоянии заснуть. И все думаю, думаю. Думаю о словах Бетани: Натали до смерти боялась подвала, колодца, там произошла какая-то темная история.

Что за история?

Мысли скачут. Зачем семье скрывать – буквально и психологически – колодец вроде того, что в подвале? Скрывать так тщательно, так прилежно? Всегда запирать дверь, ведущую в подвал? Скрывать так, что найти этот колодец под силу только целеустремленному аспиранту, до зубов вооруженному специальной аппаратурой?

Скрывать колодец с таким упорством можно лишь в одном случае: там произошло что-то ужасное, какая-то жуткая история.

Но что именно?

Свет от экрана телефона придает моему лицу нездоровый синюшный оттенок. Я по шагам вспоминаю историю своих разысканий в Балду.

Рудники. Погибшие шахтеры. Информация про мародерство. Ничего полезного. А та загадочная смерть в девятнадцатом веке? Тоже ничего – точнее, ничего, что могло быть связано с колодцем. Но вот – да! Та необъяснимая смерть в девятнадцатом веке, в Пенберте.

Я принимаюсь искать, лезу в оцифрованные газетные архивы. Улов невелик, но его достаточно, чтобы составить представление. Однако мне кажется, что я упустила некую важную связь.

В ноябре 1865 года на берегу Зон Дорлам, в приходе Сент-Буриан, что в Пенберте, были обнаружены останки молодой женщины. Личность установить не представляется возможным. Страшную находку сделала гостья из Лондона, Эмма Макинтош. Произошло это благодаря тому, что тело вынесло на берег одним из текущих к заливу ручьев, полноводных после зимних дождей. Подозревают самоубийство. Рядом с телом найден детский ботиночек.

Ботиночек.

При виде даты – ноябрь 1865 года – у меня в голове что-то щелкает. А потом облекается в слова. Потому что я помню, что видела запись об этой дате где-то здесь, в доме. И “ручьи, образованные сливающимися после зимнего дождя потоками” мне тоже кое о чем говорят, потому что я знаю, откуда взялся как минимум один из этих потоков, где он протекает. Под Балду-хаусом. Прямо под подвалом.

Прочь из постели, телефонный фонарик наготове. Надеваю теплые носки, халат и выползаю из спальни, потом крадучись, очень тихо, на цыпочках, иду по безлюдной, скрипучей площадке, спускаюсь по великолепной, но скрипучей лестнице, включаю маслянисто-желтый свет в холле, шмыгаю в гостиную. Включаю одну лампу.

Семейная Библия так и лежит на пюпитре, ни кто ее не трогал. К ней обращаются спасибо если раз в год.

Открываю. Листаю страницы, от которых исходит аромат столетий. Последние стихи Апокалипсиса.

Итак, напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего… [87]87
  Откровение, 1: 19.


[Закрыть]

Это здесь, прямо в конце:

Се, гряду скоро: блажен соблюдающий слова пророчества книги сей… [88]88
  Откровение, 22: 7.


[Закрыть]

За готическими буквами следуют записи от руки. Гусиное перо, перо вечное. Родовое древо Тьяков. А вот и Элиза Тьяк.

Родилась августа 14-го дня 1841 года

Упоминаний о браке или муже нет, нет ничего подобного, так же как нет и даты смерти. А ведь к другим именам такая информация добавлена подробнейшим образом. И все же иная рука тем же красивым, витиеватым викторианским почерком, чернилами, записала детей Элизы Тьяк – выходит, незаконнорожденных? Отпрыски незамужней женщины, предмет позора?

Люсинда Ариэль Роузмодресс Тьяк

Родилась февраля 2-го дня 1865 года

и

Дэниель Лоуэлл Треведра Тьяк

Родился февраля 2-го дня 1865 года

А потом эти имена, эти крошки-близнецы, исчезают. Ни единого упоминания ни об их браках, ни об их смерти, ни о жизни. Люсинда и Даниэль просто исчезли без следа.

Словно драгоценности, брошенные в глубокие воды.

Стоя в холодной, едва освещенной гостиной Балду – старые занавеси, средневековый камин, образцы олова, разломанные динозавры из лего, – я почти жду, что сейчас явятся призраки маленьких Даниэля и Люсинды, которых держит на руках их мать-самоубийца, утопленница, с темных волос стекают струйки воды.

Конечно, Элиза Тьяк и есть та “дама из подвала”, как зовут ее дети. Непонятная. Тень, похожая на женщину. Если обитателей Балду-хауса преследуют призраки, их преследует не только Натали Тьяк, но и этот странно схожий случай, которому больше сотни лет.

Молодая женщина, обнаруженная в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году на берегу моря, вероятно – наверняка – была Элизой Тьяк. Но ее тело оставалось на дне колодца и гнило неделями и месяцами, прежде чем сильные дожди вынесли останки из-под земли, а речка доставила их к Зону. Не исключено, что Элиза забрала с собой в смерть и двух своих детей.

За свою судебно-психиатрическую практику мне случалось видеть и такое: матери, доведенные до самоубийства, забирали с собой детей, чтобы те не остались неприкаянными сиротами, чтобы они могли встретиться на том свете. Это всегда самые страшные случаи, потому что я вижу их абсурдную логику. После смерти Минни меня несколько недель посещали суицидальные мысли – просто потому, что я хотела быть с ней, с Минни. Если загробная жизнь существует, размышляла я, то я хочу быть со своей дочерью.

Но в конце концов атеизм и рациональность победили. Нет никакой загробной жизни. Ах, если бы…

Я снова смотрю на страницу Библии. На имена близнецов.

Обильные зимние дожди смыли останки Элизы Тьяк в ручьи, образовавшиеся из нескольких потоков, размышляю я, и эти ручьи потащили труп по камням, а может быть, то же самое произошло с обоими малышами. Ручьи несли гниющие тела утопленников, терзая их на ходу, к Батшебе, в заливчик, к Склону первоцветов. А может быть, дети оказались слишком маленькими и на дне колодца до сих пор лежат их кости или то, что осталось от костей. Но один ботиночек все же унесло на берег, к маме.

Какая страшная история. Такая трагедия может жить в семье не одно поколение. Нельзя избавиться от колодца, нельзя избавиться от дома. Все это твое, все это наше, все это мы. Мы – Тьяки из Балду. Но что делать с колодцем? В котором покрытая позором мать убила себя и своих детей? Спрятать его под тяжелой деревянной крышкой, запечатать, как шахту, а потом прикрыть тяжелым старым ковром и на веки вечные запереть дверь подвала. Сделать вид, что его там нет. Не упоминать о нем.

Вот только упоминания время от времени проскальзывают, даже маленькие дети кое-что слышат, и Соломон Тьяк держится за собственную искаженную версию этой старой истории о призраках, о позоре его семьи, и для него – что вполне объяснимо – две молодые женщины, две очаровательные молодые матери, слились воедино. Элиза Тьяк и Натали Скьюз, соединившиеся сквозь века. Одна – с детским ботиночком возле своих разложившихся останков.

В гостиной что-то шуршит. Шелест громкий, но я так взбудоражена своим открытием, что не обращаю на него внимания. Придите, призраки, придите. Потому что сейчас я укрепилась в мысли, что здесь нет никаких призраков, и я всегда это знала. Есть страшные воспоминания, черная зыбь, которая долгие десятилетия бередила омут этой семьи. Психогеография. А шелест – это сквозняк. Окна Балду толком не закрываются, отсюда и вечный холод, и проникающий зимний ветер с моря.

Вот и все.

Я закрываю Библию и убегаю наверх, в безопасность моей комнаты, унося тайну. Словно я украла ее. Удачливый вор. Медвежатник. Сейчас я еще ближе к правде. Я могу решить эту головоломку, потому что в головоломках я дока. Я могу спасти эту семью, могу спасти детей, не дать им упасть во тьму еще глубже. Ведь могу же?