Текст книги "Призраки воды (СИ)"

Автор книги: С. К. Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

33

В Балду сегодня холодно, даже на кухне.

Оливера Тауи – долговязого, нескладного, с тенью бурой щетины – это, кажется, не смущает.

Малколм скептически смотрит на кухонный островок, где Олли разместил свою технику.

– Это и есть аппаратура? Кучка маленьких микрофонов?

– Э-э, да.

Аспирант заливается краской. Я ежусь, чувствуя себя ответственной за организацию этого мероприятия, дескать, “проведем эксперимент и выясним, есть в Балду источник инфразвука или нет, такой экс перимент может все объяснить”.

– Моя подруга Прия, которая преподает в Фалмутском университете, говорит, что Олли – эксперт, – объясняю я. – Она уверена, что эксперимент имеет смысл.

– Я бы такие на “Амазоне” за десятку купил.

У Олли, к несчастью, пронзительный голос, но молодой человек по-юношески прямолинеен.

– Это правда хороший метод, мистер Тьяк. Конечно, для профессиональной оценки низких частот – землетрясения, зоны бедствия, электростанции – существуют специальные барометрические аппараты, высокотехнологичные и дорогие, но для проверки гипотезы в пределах дома нам хватит и того, что есть. Да, выглядит по-любительски, но эта аппаратура на удивление много умеет.

– И что за гипотеза?

Голос Малколма сочится сарказмом. И все же я вижу в глазах хозяина дома неуверенность. Малколм бежал в полночь из Балду, потому что его явно что-то напугало. По-моему, Малколму хочется, чтобы все получилось, хочется отчаянно. Хочется получить внятное объяснение происходящего безумия, хочется, чтобы был смысл двигаться дальше. Сарказм – защитная реакция, попытка скрыть неуверенность и страх.

Олли коротко излагает теорию об инфразвуках и о том, какое психологическое воздействие они оказывают на людей. Говорит он трудным для понимания наукообразным языком. Малколм внимательно слушает, а мои мысли бродят далеко – я уже слышала все это от Прии.

Тусклый дневной свет за окном сереет, потом там сгущается чернота. Я слышу Майлза и детей – они в гостиной. Украшают впечатляющую елку, которую Малколм и Майлз торжественно притащили час назад. Ель ненормально высокая – возможно, Малколм купил столь огромное дерево в надежде, что оно затушует горе по матери, которой здесь больше нет.

Если только про нее можно сказать, что ее здесь нет.

Олли тем временем вошел в раж, объясняет сверхъестественное с точки зрения науки.

– В девяностые годы в Ливерпуле сообщали о призраках в одном полупустом студенческом общежитии. В итоге все списали на заржавевшую лифтовую шахту. Крупные механизмы иногда бывают источниками инфразвука. Инфразвук может усиливаться по мере… э-э… прохождения по длинным коридорам, примерно как воздух вибрирует внутри флейты. – Объясняя, Олли Тауи размахивает руками. – У больших старых домов бывает схожая топография. Коридоры, подвалы, чердаки. Поэтому призраки и являются именно в таких местах.

Малколм задает очевидный вопрос:

– А почему звуки провоцируют такой ужас? Почему порождают привидения? Откуда галлюцинации?

– Никто точно не знает. Но некоторые эксперименты показывают, что инфразвуки гарантированно вызывают дискомфорт, страх, расстройства зрения. Не слишком понятно, конечно, откуда такие переживания, мы же не можем слышать эти звуки, они призрачные. И, ну…

На лице Малколма написано: “продолжай”.

Ободренный Олли продолжает.

– Одна теория блестяще объясняет, почему у нас развился страх перед инфразвуком. Инфразвук издают высшие хищники – львы, тигры и леопарды, – когда готовы напасть. То самое низкое, леденящее кровь рычание. Вероятно, они рычат, чтобы парализовать свою жертву. Поэтому когда мы улавливаем инфразвук, то снова испытываем слепой страх, мы в африканском буше, кругом ночь – и мы слышим древний безымянный ужас нашей собственной эволюции, звук надвигающейся смерти. От клыков хищника.

Я во все глаза смотрю на Олли. Нескладный двадцатидвухлетний парень почти заставил умолкнуть Малколма Тьяка.

Малколм в знак благодарности поднимает руку:

– Прекрасная история.

– Спасибо.

– Найдите, пожалуйста, этого тигра в Балду.

– Он найдется, я уверен. И вы сможете вернуться к нормальной жизни.

Студент складывает аппаратуру в рюкзак и исчезает.

Малколм бросает на меня взгляд. Мы на кухне одни, сидим у островка. Интересно, он сейчас видит меня или Натали? Вчера утром я уехала, и с тех пор Малколм, похоже, в своем уме, так что, наверное, все же видит именно меня.

– Не знаю, что меня больше пугает, – говорит Малколм, – безымянный эволюционный страх, который бродит по коридорам древнего Балду, или Рождество.

Я тихо смеюсь и одновременно дивлюсь: как я могу смеяться вместе с возможным убийцей? И все же да, могу. Мне случалось смеяться вместе с серийными убийцами-психопатами.

Хозяин встает и выходит в коридор, шаги удаляются к гостиной. Я следую за ним, оценивая походку, поведение, все выглядит вполне нормально.

Елка великолепна. Настоящее рождественское волшебство. Разлапистая, высокая, с густой хвоей, вся в серебре и золоте, обильно увешена мишурой, украшена роскошными викторианскими шарами – фарфор, узорное и цветное стекло, – без сомнения, у Тьяков они передаются из поколения в поколение.

– Ух ты!

Майлз едва заметно кивает и улыбается краем рта. Я тайком изучаю его.

– Класс, да? – Он говорит, растягивая слова. – По-моему, фантастика, настоящий Йоль. Но ребята… э-э… не особо…

– Потому что феи нет! – Соломон в синей школьной форме, явно расстроенный, скачет так, что белая рубашка выбилась из штанов. – Где фея? У нас всегда была фея!

Грейс дуется по-взрослому, сдержанно.

– Papi, где фея?

Майлз виновато взмахивает руками, обращаясь к старшему брату:

– Я все коробки с украшениями обшарил. Прости, бро.

– Где фея? Мамина фея! Где? – верещит Солли.

– О господи, – бурчит Малколм, ретируясь в холл от горестных воплей Соломона и испепеляющих взглядов Грейс. Шепчет мне – так, чтобы дети не услышали: – У жены была особая фея. Натали сажала ее на верхушку, говорила, что это мамина фея, вроде как она и есть фея. Хреново, если потерялась.

Соломон уже визжит, у него истерика, слишком сильный для его возраста регресс. Майлз явно махнул на все рукой – повернулся к столику и наливает себе стакан. Грейс выглядит так, будто молчаливо проклинает мир с высоты своего интеллектуального превосходства. Стоит, скрестив руки на груди.

Малколм перекрикивает сына:

– Стоп, всё! Сию минуту умолкните. Прошу вас. Соломон, прекрати кричать!

Он явно разгневан, даже Майлз замирает. Соломон замолкает, но теперь он не отрываясь смотрит мне за плечо, в стену за моей спиной. А потом то же самое делает Майлз, я – против воли – оборачиваюсь, почти ожидая увидеть прямо у себя за спиной Натали Тьяк в чудесном длинном платье, кровь на щеке, с блестящих темных волос капает вода.

Конечно, за спиной у меня ничего нет. Только стена и картина на ней. Ярко-красный корнуолльский корабль, яростный зимний шторм.

Малколм говорит тем же мрачным тоном, но уже тише:

– Солли, Грейс. Хватит. Привезу я сейчас эту сраную рождественскую фею. Магазины в Пензансе еще открыты. – Он обращается ко мне: – Побудете в крепости с Майлзом, ладно? Не давайте ему налегать на арманьяк.

Не дожидаясь моего согласия, Малколм хватает пальто, ключи, телефон и выбегает. Слышно, как удаляется машина, притихшие дети улизнули в свои комнаты – ждать, когда Papi вернется с обещанной феей.

– По “буравчику”? – спрашивает Майлз.

Я предполагаю, что это коктейль, и не ошибаюсь. Майлз ведет меня на кухню и смешивает напиток.

– Просто и вкусно. Плимутский джин, матросская мощь, ну. Плеснуть лимонного сока, сахару не жалеть – вот и “буравчик”!

Он протягивает мне стакан. Я беру, испытывая чувство вины. Если я выпью, то за руль не сяду, а значит, останусь на ночь. Остаться мне уже предложили.

Мы на пару потягиваем “буравчик”. Я изучаю своего собутыльника. Одет небрежно. Кожаный жилет, рубашка застегнута наполовину, открывая волосатую грудь, “ему нравятся девочки”…

– Вы знаете, что шахта по-прежнему открыта?

– Простите?

Майлз пожимает плечами. Глаза мутные. Интересно, сколько “буравчиков” он успел в себя влить.

– Я завернул к ней сегодня, когда шел из “Сарацина”.

– Но я думала, Малколм ее загородил сеткой.

– По-моему, они пытались это сделать, но этот криворукий заявил, что сетка слишком плотная. Подождать хочет. Наверное, для такого дела требуются настоящие работяги от муниципалитета, а они будут после Нового года.

У меня в душе поднимается страх. Я не боюсь привидений, их не существует, но я опасаюсь людей, которые боятся призраков, боюсь того, что они могут сотворить в своем безумии. И уж точно меня пугают отверстые зевы шахтовых стволов.

– Постарайтесь не шататься там по ночам. Натали вот шаталась там по ночам, и смотрите, к чему это привело! – Он пьет, глядя на меня. – Эх, зря я это сказал, ужасно грустно. Она была такая милая. Маленькая рождественская фея с волшебной палочкой. Зачаровывала мужчин.

Я отставляю стакан. “Буравчик” хорош, и мне страстно хочется поддаться анестезии, но я должна действовать на опережение. Майлз впал в пьяную болтливость – и пусть болтает. Мне это только на руку.

– Майлз, можно у вас кое-что спросить?

– Только если это интересно и по возможности непристойно.

– Как по-вашему, в Балду есть призраки?

Сработало. После моего вопроса пьяно-ехидная улыбка исчезает. Без следа. Майлз колеблется. Этого я и добивалась – вывести его из равновесия.

Словно внезапно протрезвев, Майлз ставит стакан на стол.

– Так-так. Интересный вопрос.

– И?..

– Знаете, – отвечает Майлз, помолчав, – мне вас жалко. Встряли вы в это дело. С нами спутались. Старинные проклятия, то-се. – Он подается вперед, вскользь касается моей руки – знает толк во флирте. – Вы мне нравитесь, Каренза. У вас в жизни произошло что-то очень печальное, да? Я же вижу. – Он выразительно цокает языком. – Так что вам ничего этого не надо. Вам бы уехать, и все. Бежать в ночь! Пока не стало еще хуже.

Вот и еще один говорит – уходите.

Майлз припадает к своему “буравчику”, как будто ищет ответ в стакане.

Я не дам уболтать себя. Скоро вернется Малколм, а у меня есть еще один психологическим прием, которому я научилась в Бедламе. Спокойно повторять до тех пор, пока повторение не начнет страшно раздражать собеседника. Ну и пусть это выглядит как неумение вести себя в обществе. Повторяй, повторяй, повторяй.

– Майлз. Как вы думаете, в Балду есть призраки?

Майлз гримасничает, почти как Соломон. Я вижу отчетливое семейное сходство – в глазах, в линии рта. Дядя и племянник. Он подливает в свой “буравчик” еще джина, предлагает и мне. Я прикрываю стакан ладонью. Мы смотрим друг на друга.

– А вы знаете, что я человек науки, как и вы? – спрашивает он.

Я реагирую, должно быть, очень эмоционально, потому что Майлз угрюмо смеется.

– Почему все так удивляются? Только потому, что я заливаю в себя “талискер” в десять утра? Да, я изучал химию в Кембридже. А потом металлургию в Гейдельберге. Десять лет прожил в Берлине, у меня там и квартира осталась. С тех пор я немец. – Он пьяно улыбается. – Представьте себе, металл все еще у Тьяков в крови – олово и медь, это всегда олово и медь. В общем, так я и зарабатывал. Поэтому у меня и есть время бродить по пустошам и спасать mädchen, впавших в сильное нервное расстройство. Я продаю необработанный металл русским. – Он глотает джин, лайм, сахар, морщится от горькой сладости. – Олигархи эти. Думаете, я пьяница? Вот уж кто пьет, так это они. Это они научили меня пить водку. В Верхоянске. – Майлз хихикает. – Опрокинул рюмку – занюхай хлебом. Или будешь блевать как одержимый.

Я даю ему договорить. А потом снова спрашиваю:

– Как вы думаете, в Балду есть призраки?

Теперь Майлз делает вид, что не расслышал – смотрит в кухонное окно, бормочет что-то про бесконечный дождь.

– Совсем как прошлой зимой. Идет без остановки. Как только праздники закончатся, свалю в Таиланд, ей-богу.

– Понимаю. Но как по-вашему, в Балду есть призраки?

Майлз театрально вздыхает, но мрачнеет совершенно искренне.

– Слушайте. Я металлург! И бизнесмен. Я знаю, сколько стоит моногидрат гидроокиси лития в сингапурских долларах.

– Это прекрасно. Но… – я спокойно улыбаюсь, – Майлз, как по-вашему, в Балду есть призраки?

Его глаза встречаются с моими. Он делает глубокий вдох, припадает к стакану. А потом широко, но печально улыбается и говорит:

– Да. Конечно, есть. И Натали их ненавидела.

34

Я, скрывая удивление, говорю:

– Вам случалось что-нибудь видеть?

– Да, случалось.

– Например?

– Ну… В основном просто вибрации. Или силуэт. Соломон зовет его Непонятная. Хорошее слово – Непонятная. Как будто неясные женские очертания, деформированные, не вполне человеческие – провалы зловещей темноты. Но иногда это не более чем…

– Чем что?

– Не более чем душевная боль. Смерть. Древняя печаль зимы. Невеселые ощущения.

– А Натали? Ей тоже что-то виделось?

– Напрямую – нет, вряд ли, но несколько лет назад она мне кое-что сказала. По ее словам, это место – само зло и оно влияет на детей. В детали она не вдавалась. Потом, прошлой осенью, опять об этом заговорила, дескать, у детей истерики, Соломон видит ее – Непонятную.

Я вспоминаю слова Грейс про даму в подвале.

– Так-так.

Беру телефон, делаю заметки. Быстро. Может, это случай folie à quatre? Если да, то почему происходящее никак не затронуло Натали? То же самое можно сказать и про инфразвук. Не могу понять, почему одержимость призраками имеет такой странный характер: кому-то из членов семьи они являются, кому-то нет. Если это классический случай эмоционального заражения[79]79
  Социально-психологический механизм передачи эмоционального настроя от одного человека к другим людям.


[Закрыть], когда люди, наиболее подверженные страхам, словно заражают ими всех остальных, то почему некоторые могут сопротивляться этим страхам, а некоторые – нет?

В голове у меня нарезка из конспектов: патологии и ошибки восприятия, разнообразные галлюцинации, синдром Шарля Бонне[80]80
  Состояние, при котором люди с расстройствами зрения “видят” яркие зрительные галлюцинации.


[Закрыть], синдром Капгра[81]81
  Состояние, при котором человек не узнает знакомых, считает их двойниками или подставными лицами.


[Закрыть], сумеречные состояния – и ничто сюда не подходит.

Перевожу взгляд на Майлза. Он виновато улыбается и тянется налить мне коктейль. Я не протестую. Если бы видения являлись только пьянчуге Майлзу, я бы списала все на печеночную недостаточность – известно, что она может провоцировать галлюцинации, – или на белую горячку. Но галлюцинации не только у Майлза.

– Еще кому-нибудь являются видения?

Он отвечает, речь снова замедленна:

– Не уверен, что мама что-то видела, но папе точно являлись. Он терпеть не мог подвал. Бывали месяцы, когда он удирал на яхту, как будто предпочитал море. Только бы подальше от Балду.

– А Молли?

– Редко, но вроде бывало. Одно время, я помню, она кричала по ночам. Ей, наверное, было лет тринадцать, она твердила, будто что-то видит. Бог ее знает, почему ей так хотелось унаследовать это проклятое место. Мама отписала его Малколму, чтобы насолить отцу. Мне достались деньги, а это гораздо лучше, деньги без особого труда можно превратить в большие деньги. Палладий, никель, молибден. – Майкл внимательно смотрит мне за плечо.

Но на этот раз там не привидение. В дверном проеме кто-то стоит.

– Я это… я закончил. Есть результаты.

Олли Тауи вернулся, держит в руках рюкзак со своими гаджетами. Я и забыла, что Олли еще здесь. Я жадно спрашиваю – возможно, Олли принес мне ответы:

– И? Что вы нашли?

У парня сконфуженный вид.

– А я не Малколму должен отчитаться?

– Мой досточтимый брат уехал прошвырнуться по магазинам перед Рождеством, – вмешивается Майлз. – Можете отчитаться мне. Я Майлз Тьяк.

– Л-ладно, – заикаясь, выговаривает Олли. – Ладно.

– Ну давайте, не томите.

– Источников инфразвука не обнаружено. Ничего существенного. Я везде проверил.

Майлз торжествующе хохочет.

– Призраки не сдаются, они готовят новый удар! Ура! – Он снова прикладывается к стакану. – Старый добрый Балду. Никогда не подведет! Может, у нас тут ассирийский демон огня под холодильником.

– Но есть кое-что другое, – продолжает Олли. – Довольно сложное.

– В смысле – сложное? – Майлз фыркает. – Если инфразвука нет?

– Ну… В подвале аномальные звуки.

Я смотрю на него и вспоминаю птицу, бившую крыльями мне в лицо, – никогда ее не забуду.

– И на что они похожи?

– Как будто вода льется. Или шепот. Микрофон уловил, но если лечь и прижать ухо к полу, можно и так услышать.

Да, я помню, что когда меня заперли, я слышала какой-то ритмичный звук. Может, и вода. Но откуда?

Майлз тут же впадает в пьяный восторг:

– Поздравляю! Вы обнаружили колодец!

Я с недоумением смотрю на него:

– Какой колодец?

– Ну, под домом. Еще одна тайна Балду.

Я не только заинтригована, но и рассержена.

Майлз угадывает мое раздражение.

– Малколм вам не говорил? Это правда. У нас колодец прямо под домом. Скрытый. Может, ему тысяча лет, а может, и больше. – Он мрачно смеется. – Уходит о-о-очень глубоко. Я вам покажу.

Он встает и взмахом руки приглашает следовать за ним, словно экскурсовод. Олли присоединяется ко мне, и мы выходим в холл, подныриваем в мерзкую дверцу, спускаемся по склизким ступеням в темноту подвала. Внезапно загорается свет. Голая лампочка покачивается от несуществующего сквозняка, источая унылый желтый свет, такой хилый, что углы тонут в темноте. Выключатель скрыт в нише, вот почему я его тогда не нашла, теперь я его вижу, но все хорошо вовремя.

Майлз опускается на колени и вцепляется в вытертый, отсыревший ковер. Мы наклоняемся, помогаем ему, минута – и дело сделано. Под ковром оказываются те же каменные плиты, колодца нет и следа. Но тут я замечаю, что одна из плит как будто деревянная и куда больше остальных, да, старое дерево, какая-то твердая порода, и блестит не как камни. А в отполированное временем дерево с глазками от сучков вделано небольшое металлическое кольцо.

Майлз уже подцепил кольцо двумя пальцами. Тянет, пыхтит, опять тянет, и тяжелая толстая крышка откидывается. Громко. Бах. Вот оно.

– Господи… – шепчет Олли.

Перед нами широкая шахта, в колодец запросто можно упасть. Еще одна зияющая пустота, как на Черном руднике за садом. Я наклоняюсь, свечу телефонным фонариком в глубину, но там так темно, что через несколько ярдов фонарик сдается.

– А звуки? – спрашиваю я. – Как будто что-то течет?

– Ручей, – объясняет Майлз заплетающимся языком. – Он течет глубоко под домом. Иногда, летом, почти пересыхает. – Он указывает вниз, гримасничает. – Но сейчас нет, сейчас дожди льют. Ручей впадает в Батшебу, а вместе с ней – в Зон.

Олли благодушно говорит:

– Колодец объясняет аномалии, звуки. Вибрации в подвале.

Майлз с усилием поднимает и с грохотом захлопывает деревянную крышку люка, после чего подтаскивает ковер на место, прикрывает люк, словно не хочет больше его видеть.

Он готов поспорить с Олли.

– Колодец объясняет, откуда в подвале такая сырость. А может, и еще кое-что объясняет. Dieses Haus ist voller Geister und Hexen[82]82
  Этот дом полон призраков и ведьм (нем..


[Закрыть]. – Майлз качает головой. – Копать дальше вам не захочется. На вашем месте я бы прекратил.

Олли чувствует, что он здесь больше не нужен. Собрав в холле свое добро, он торопливо отбывает, заслужив мое искреннее “спасибо”. Его машина исчезает в мелком вечернем дождике, а машина Малколма как раз возвращается.

Малколм, громко топоча, входит в дом, держа маленькую пластмассовую фею как спортивный кубок. Зовет детей, те сбегаются, смотрят, как отец взбирается на стул и скотчем приматывает фею на макушку елки, после чего бросает на каждого взгляд, говорящий: “Только попробуйте пожаловаться – с обрыва сброшу”.

Жаловаться никто не смеет, слишком уж сердитый у него взгляд. Малколм кормит детей ужином, потом они встают, чтобы разойтись по комнатам. Но Грейс молча подходит ко мне. Я ощущаю, что вся семья смотрит на меня.

У Грейс застенчивый, извиняющийся вид – она как будто набирается смелости. Наклоняется ко мне и обнимает – коротко, но ее объятие исполнено смысла.

– Спокойной ночи, Каренза.

Я не знаю, что и думать. По-моему, до сих пор Грейс при мне обнимала только своего драгоценного Papi.

Малколм смотрит на эту сцену то улыбаясь, то хмурясь. Дочь поворачивается и выходит.

Майлз берет пальто и фонарик, он явно пьян. Собрался назад, в “Сарацин”, через пустошь.

Когда он идет к задней двери, я запоздало понимаю, что дело не в подружке. Не девушка противится ночевкам в Балду.

Ночевать здесь не хочет сам Майлз.

Я снова остаюсь в ярко освещенной кухне один на один с Малколмом, я рискую, и все же меня целиком поглотила эта головоломка – а также необходимость спасти Грейс и Соломона, которые спят наверху сном невинных. Они не заслужили сиротства.

Неожиданно понимаю, что мне страстно хочется, чтобы Малколм оказался невиновным. Плохо дело. Я эмоционально вовлеклась, я слишком погрузилась в этот случай, но Грейс, это одинокое дитя, обняла меня. Грейс напоминает мне меня саму, она напоминает мне Минни. Ничего не могу с этим поделать.

Я прочищаю горло и оглашаю новость дня: источников инфразвука не обнаружено.

Малколм без выражения, молча смотрит на меня – похоже, услышанное его не удивляет.

– Малколм, почему вы не сказали мне о колодце? – спрашиваю я.

– А он как-то относится к делу?

У Малколма невозмутимый вид.

– Не знаю. А он не относится к делу? Послушать Майлза, так это большая семейная тайна.

Малколм пожимает плечами:

– Уж скорее источник проблем. От него только сырость и гниль. Вполне понимаю, почему мать его терпеть не могла.

Врет или нет? Я прикидываю – наверное, нет. Возможно, просто уходит от ответа.

Я смотрю, как Малколм на скорую руку готовит пасту. Великолепные спагетти вонголе с миленькими маленькими моллюсками, зеленый салат с безупречной заправкой. Плюс изумительное вино. Холодное белое португальское, “из Алентежано, с побережья, Кошта Висентина”.

Мы едим и пьем в относительном молчании.

Малколм устало зевает и говорит:

– Мне бы надо как-то получше развлекать гостей. Простите за все.

Я помню, как здорово он умеет развлекать гостей, помню, как он пытался проникнуть ко мне в спальню, уверенный, что я – Натали.

– Все нормально. Я знаю, вам сейчас очень нелегко, да еще в ресторане трубы замерзли.

Малколм бросает на меня взгляд и прибавляет:

– А еще хочу извиниться за своего пьяного брата. Он вас достаточно повеселил?

– На свой манер.

– Как по-вашему, дело двигается?

– Да. Случай сложный, но дело понемногу двигается.

Малколм вскидывает руку.

– Хорошо. Продолжайте, продолжайте, пожалуйста. Ну ладно, я спать – в девять. Как старичок. Спасибо. – Он смотрит мне в глаза. – Спасибо, что остались. Что помогаете нам. Правда. Знаете, когда вы приехали в первый раз, я был настроен против. Ну и глупо. Примите мои извинения.

С этими словами он покидает кухню, а я снова остаюсь в одиночестве болтаться на эмоциональных качелях. Может, Малколм невиновен и наша с Кайлом, одна на двоих, интуиция нас не обманула? Малколм любит своих детей. И с виду он вовсе не убийца. Просто выглядит бесконечно уставшим и печальным, а еще его пугают призраки, воспоминания. Но если виновен не он, то кто тогда виновен? Кто-то же убил Натали Тьяк, ее смерть не была несчастным случаем, я в этом уверена. А теперь проявились еще и брат с сестрой.

Я наливаю себе большой стакан воды и иду в спальню. Да уж, зубную щетку можно уже оставить здесь. И одежду. Я практически переехала в Балду.

Достаю сумку; перекладываю белье в ящик, зубную щетку и пасту отношу в красивую ванную. Я теперь гость, который задержался. Или даже дальняя, но привечаемая родственница.

На Пенуит тяжело падает ночь. Тучи. Ни луны, ни звезд, ни неба. Все окружено ничем; за окнами пустота. Только тихий голосок – и маленькая девочка стучится в дверь. Боязливый голосок:

– Каренза?

Я вскидываюсь с полусна, выбираюсь из постели. Хватаю халат, открываю дверь. Ну хоть не Малколм.

За дверью Грейс. Босая, в пижаме со знаками зодиака, совсем одна в холодной гулкой темноте древнего Балду. С целлофановым пакетом в руках.

Я опускаюсь на колени, чтобы быть с девочкой лицом к лицу. Похоже, Грейс Тьяк плакала. Иногда эта девочка производит впечатление бесчувственной, но сейчас эмоций хоть отбавляй. В покрасневших глазах горе. От сострадания меня пробирает дрожь. Потерять мать в таком возрасте?

– Грейс, милая, что случилось?

Грейс не сдерживает слез. Смущенно стирает их бледной ладошкой.

– Я знаю, что вы хотите нам помочь…

– Само собой. Поэтому я и здесь.

– Каренза, – шепчет Грейс (не хочет, чтобы ее услышали?), – вы правда думаете, что сможете все исправить?

– Конечно, смогу. – Какой у меня уверенный голос! Вот бы мне и в самом деле столько уверенности.

Грейс кивает, слезы высыхают.

– Тогда ладно. Тогда вам, наверное, можно это увидеть. Вдруг пригодится. – Девочка глотает слезы. – В последние дни, перед… перед тем как это случилось, я застала маму – она смотрела в него. У себя в спальне. Гляделась часами, как на что-то из того мира. Не отрывалась!

– О чем ты, Грейс? О чем?

– Однажды вечером мама напилась, как дядя Майлз, увидела меня у двери и давай повторять: “Точно. Он знает, я уверена. Знает. Никто не узнает. Никто не должен знать, кем был отец. Никто и никогда”. – Грейс всхлипывает в последний раз, болезненно-резко. – Что это значит, Каренза? Как оно могло рассказать ей про папу? А потом она говорила и другое, но… но… Просто сделайте так, чтобы стало лучше. Пожалуйста.

Руки девочки, держащие пакет, остаются в тени. Она вдруг швыряет пакет мне, разворачивается и стремглав убегает в удаляющуюся многовековую тьму. Чернота проглатывает ее, Грейс словно и не было.

Я возвращаюсь в свет своей спальни. Смотрю на пакет. В нем что-то тяжелое, очертания ни с чем не спутаешь. Я точно знаю, что там. И вынимаю эту вещь из пакета.

Серебряное зеркало с длинной ручкой зловеще поблескивает.