Текст книги "Призраки воды (СИ)"

Автор книги: С. К. Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

28

– Каренза, все в порядке?

Малколм, улыбаясь, протягивает мне блюдо с морковью, тушенной в сливочном масле.

Я накладываю себе морковки, улыбаюсь в ответ, бормочу “спасибо”, извиняюсь, бурчу, что, наверное, накануне перебрала вина.

Малколм не сводит с меня взгляда. Я теряюсь в догадках: что у него в голове? Может, он сейчас полностью осознает реальность. А может, какой-то частью мозга считает, что я Натали.

Что можно сделать?

Можно не поднимать глаз от тарелки с жареной курицей: воскресный обед в Балду. В парадной столовой. У меня едва заметно подрагивают руки. Вижу, что Молли замечает это и понимающе улыбается. Я делаю усилие и напоминаю себе: я здесь как профессионал.

А у них у всех видения.

– Что, Каренза, аппетита нет?

Молли разглядывает меня, словно заскучавший врач, который внезапно почуял интересный случай, редкую разновидность рака. Я снова что-то мямлю. Возможно, у Молли имеется вполне объяснимая причина для стервозности. Она приехала утром, они с Грейс приготовили обед – пожарили курицу, которая при жизни свободно гуляла себе на травке; соус на красном вине, Тьяки определенно гурманы, – а я гоняю великолепную еду по тарелке и пытаюсь спрятать куски курицы под капусту с чесночной подливой. Как шестилетка.

– Я тоже ненавижу жареных куриц, – говорит Соломон.

– Прекрати, Соломон. Сестра с тетей все утро провели на кухне, готовили…

– Вот поэтому все так скучно, – говорит Соломон. – Еду приготовила Грейс. А Грейс за что ни возьмется, все выходит скучно. Только и знает, что читать свои дурацкие книжки.

Грейс сидит с невозмутимым видом.

Соломон начинает злиться:

– Почему ты все время в зимнем саду, где читает мама?

По-взрослому вздохнув, Грейс спрашивает:

– Соломон, ты опять хочешь в подвал? Он тебя всегда ждет.

– Грейс! – одергивает Малколм.

Грейс чинно улыбается. Соломон не отвечает, он снова впал в рассеянность. Озирается, словно что-то чует.

– Зачем ты это делаешь? – Грейс смотрит на Соломона. – Вертишься, рожи корчишь? Это ведь жуть просто.

Птиц здесь, может, и нет, но скрытое постепенно становится явным. Отец так же проклят, как прокляты его дети. А может, и Молли. Грейс смотрит на отца, улыбается и встает:

– Я закончила, Papi. Наелась. Можно я пойду к себе?

Во вздохе отца боль.

– Конечно.

Соломон отодвигается от стола.

– Если Грейс можно уйти, то и мне можно! Я все равно только мороженое хотел, мама всегда разрешает мне мороженое, не то что тетя Молли…

– Прекрати! Ради бога.

Лицо Соломона искажается – отец повысил на него голос. Внезапно мальчик шумно всхлипывает и выбегает из столовой. Топочет вверх по лестнице.

Малколм умоляюще смотрит в потолок, словно ищет утешения у Господа.

Молли хладнокровно достает вейп. Затягивается с хорошо отрепетированным равнодушием и эффектно выдувает пар в потолок. Напряжение мое слишком велико, чтобы скрыть его, я отодвигаю стул и пытаюсь успокоиться, собирая тарелки. Молли и Малколм не помогают. Мне все равно.

Я тщательно прибираю в столовой, будто заменяю Тришу, затем иду в холл, одеваюсь и решительно выхожу на улицу – возможно, прогулка до Зон Дорлама меня немного успокоит. Вот и водопад с пенными брызгами, у которого нашли тело Натали. Забираюсь на шаткую горку из камней, сложенную на огромных валунах, чтобы поймать сигнал посильнее, и отправляю Прие сообщение:

События развиваются. Может, еще поговорим? К.

Потом электронное письмо приятелю-антиквару:

Привет, Бен. Прости, что надоедаю, но мне бы ОЧЕНЬ хотелось что-нибудь узнать про то классное китайское зеркало…

Следующее сообщение улетает Кайлу в Труро:

Привет. Надо обсудить, если получится. Тьяки – загадка на загадке, дальше только при встрече. И еще.

Можешь для меня кое-что сделать? Посмотри, кто владел детским домом “Сент-Петрок”. Ты в этом дока.

Спасибо.

Я жду. Жду. И никто не отвечает. Ничего удивительного. Воскресенье. У Прии маленькие дети, у Кайла новая жена и малыш. С выводком Бена тоже не соскучишься.

Это я та одинокая девчушка, что мается на детской площадке, – девчушка, с которой никто не играет.

Рокочут волны, равнодушные, мрачные. Я отворачиваюсь, смотрю на вечнозеленый утесник, желтые цветы, которые боязливо подрагивают на холодном ветру. Желтый – единственный цвет, кроме серого цвета камней и грязной зелени зимней травы. Темный можжевельник может скрывать мертвых зайцев. На колючей проволоке со следами крови – клочья овечьей шерсти.

День становится таким же дрянным, как предыдущий. Я уныло тащусь назад, в долине Батшебы сгущается зимний туман, старые строения проступают из мглы, как забытые пастухом черные овцы в кошмарном сне.

Отомкнув дверь, я поднимаюсь прямиком к себе в комнату, ложусь на кровать, пытаюсь делать записи. Одолевают смутные мысли: может, Натали покончила с собой из-за парализующей тревожности, усиленной страхом, потому что именно это я сейчас и чувствую, и ничего подобного мне раньше переживать не доводилось.

Мысли перескакивают на Минни. Не к добру это. Я встаю, подхожу к окну и распахиваю его в сумеречный декабрьский туман. Прилетайте, странные черные птицы, птицы, которых не существует. Мне невыносима мысль о предстоящем семейном ужине – вдруг нас ждет новый ужас? Завтра с утра уберусь отсюда. Проветрю голову, посмотрю на все свежим взглядом.

Отправляю Малколму сообщение:

Немного устала, к ужину не спущусь. Увидимся утром.

Он тут же отвечает:

Понял. Увидимся за завтраком, до вашего отъезда?

Как будто все это совершенно нормально. Нет, это не нормально, но я пытаюсь придать нормальности происходящему и с этой целью смотрю в телефоне подряд пять серий своего любимого старого ситкома – чтобы отгородиться от мира.

Уже почти одиннадцать, когда я слышу полный ужаса крик Малколма.

29

Я все еще одета, поэтому мгновенно вылетаю из комнаты.

В доме тишина. Молли, наверное, у себя, как и Соломон, и Грейс. Похоже, взбудоражилась только я – я одна стою на лестничной площадке в желтых тенях.

Малколм кричал так громко, в его крике звучал неприкрытый ужас. Почему никто не отреагировал?

Может, все привыкли, может, и крепко спят… Или же крик слышала только я.

Внезапно дверь комнаты Малколма распахивается, он выходит, натягивая теплую куртку, – явно собрался на улицу. Удивленно смотрит на меня. Удивленно и испуганно. Такого выражения на его лице я еще не видела. Панический страх. Даже в жидком свете хилой лампочки я вижу, какой он бледный.

– Каренза!

– Малколм! Все нормально? Я слышала, как вы кричали.

Малколм отводит глаза: собрался врать.

– Нет-нет. Просто… м-м… просто… – Во взгляде отчаяние. – Мне позвонили. Проблемы в ресторане, трубы прорвало. Проклятый холод. Вот и не сдержался, заорал. Вышел из себя, вот и все…

Явная и жалкая ложь. Мне нечасто попадались столь неумелые лжецы. Лепечет, как ребенок.

– Мне пора, тьма страшная, ехать двенадцать миль, даже больше. Скажите Молли, пожалуйста. Пусть присмотрит за детьми. Школа. Не знаю, вернусь ли к утру. Трубы прорвало, кошмар какой-то.

Он сбегает по лестнице. Я смотрю на открытую дверь спальни Малколма: интересно, что вызвало у него такой вопль на самом деле, почему он сбежал из собственного дома?

Поколебавшись, опасливо переступаю порог хозяйской спальни. Осматриваюсь. Комната мало изменилась с прошлого раза, просто сейчас у нее несколько разоренный вид: постель в беспорядке, возле подушки книга – ага, по военной истории.

Но дверь на дальней стене, там, где “Кабинет”, была заперта, а сейчас приоткрыта. Похоже, второпях Малколм забыл ее запереть.

Я быстро выключаю свет – не хватало еще, чтобы меня тут застукали, – и осторожно приближаюсь к раскрытой двери кабинета.

В большое окно-фонарь льется лунный свет, окно выходит на долину Батшебы, в этот час темной как смерть. Вдали ползут крохотные искорки – наверное, морской контейнеровоз. Движется откуда-то куда-то, не ведая страха перед береговыми пиратами.

В доме что-то скрипит, и я испуганно озираюсь, но нет, это просто звуки старого дома. Вздыхает в своем древнем холоде, видит сны, которым восемь сотен лет.

В кабинете я щелкаю тугим выключателем медной лампы на большом столе из какого-то твердого дерева. За надменно-древним окном, окаймленным декоративным камнем, открывается впечатляющий пейзаж. Малколму, наверное, нравится сидеть здесь, озирать свои владения. Батшеба залита лунным светом, по-зимнему черные деревья тянут вверх костлявые пальцы, желая сорвать с луны белую маску.

Вот в чем заключается моя работа. Сорвать маску, за которой скрыто происходящее в Балду. Я принимаюсь торопливо изучать комнату. Кабинет совсем небольшой, компактное мужское логово. Охота, рыбалка и матчи. Фотографии Малколма – капитана школьной команды по регби, крупный парень, даже есть что-то разбойничье во внешности. У ног мяч. На полке кубок – серебристый трофей. В деревянном шкафчике два дробовика и несколько коробок патронов к ним. Вот и причина, по которой он запирает дверь?

Другой шкаф с книгами: история, политика, геология. Фотография семьи, дети выглядят более счастливыми и даже более взрослыми, чем сейчас, Натали улыбается, щурится против солнца. Они на пикнике, может быть, на скалах Пенуита – вдали виднеется море.

Канцелярский шкаф, на вид недешевый, отперт, металлические ящички выдвинуты. Здесь куча скучных деловых бумаг: счета расходов на ресторан; счета за дом, воду, газ, машину; облигации, акции. Я начинаю понимать, как много Малколму приходится со всем этим возиться. Наверняка устает, а теперь еще и в одиночку несет груз ответственности за свою травмированную семью. И мертвая жена.

На письменном столе лежит ноутбук. Закрытый. Наверняка там пароль. Я даже не поднимаю крышку, смысла нет. На полу, между столом и вращающимся креслом из черного металла, замечаю коричневую картонную папку, на которой что-то написано. Крупные буквы, уверенная мужская рука. Я наклоняюсь, читаю:

НАТАЛИ

Меня словно током бьет – такое, должно быть, чувствовали Тьяки, обнаружив богатый пласт олова или меди, спустившись в мерцании сальных свечей в Черный рудник.

Здесь богатые залежи

Поднимаю папку, открываю и вижу: да, здесь залежи, так и сверкают в свете моих мыслей. Фотографии – и старые, и новые. Многие из них – распечатанные телефонные снимки в высоком разрешении. Я быстро перебираю изображения, и мои судебно-аналитические инстинкты оживают. Наконец-то зацепки. Снимок Натали на большой яхтенной стоянке. У нее за спиной мачты. Лу? Майлор? Или даже Сент-Мавес? Яхты и яхты, определить, что за марина, невозможно. На другой фотографии, тоже недавней, Натали смотрит в большое окно – может быть, в каком-то пабе. Кажется, снимок сделан при помощи телевика. Натали разговаривает с каким-то мужчиной. Я всматриваюсь в снимок.

Это Майлз?

Еще фотографии. Вот давняя, Натали на ней моложе. Снимок сделан в каком-то месте, похожем на Сент-Джаст. А на этой совсем юная Натали на пристани, это Фалмут, я узнаю его с первого взгляда. В углу виден мой собственный дом. Это, конечно, совпадение, примерно тогда я и переехала. И все же это совпадение меня почему-то тревожит.

Снова раздается звук, и я замираю. Наверняка ветер, долетающий сюда с Батшебы…

Это и правда ветер? Или кто-то вошел в спальню и меня, сыщицу вне закона, вот-вот разоблачат?

Я не шевелюсь, жду. Прятаться нет смысла, – я в кабинете, который обычно заперт, и я не смогу объяснить, как тут оказалась.

И… ничего. За дверью кабинета никакого движения.

Облегченно выдохнув, подхожу к окну и смотрю, как ветер безжалостно ворошит заросли утесника, залитые лунным светом. Огоньки контейнеровоза исчезли. Зато в моем возбужденном мозгу буквально факел пылает: Малколм Тьяк шпионил за любимой женой, фотографии он делал не ради развлечения и без ведома Натали. Ни на одной она не смотрит в камеру, нигде не позирует со скованностью человека, которого фотографируют. Эти снимки сделаны тайком.

Малколм следил за Натали? У меня в голове трезвонит целый хор тревожных звоночков. Значит, Малколм действительно имеет какое-то отношение к смерти жены. Я не один год проработала судебным психологом и знаю: имеешь дело с убийством женщины – ищи сталкинг. Вообще говоря, сталкинг – признак настолько тревожный, что подпадает под действие особого протокола. Если психотерапевт узнает, что клиент за кем-то следит и кому-то угрожает, он обязан предупредить преследуемого. Так называемый признак Тарасофф[73]73
  Tarasoff Warning – юридический принцип, который обязывает психолога, психиатра или психотерапевта предупредить потенциальную жертву, если пациент представляет для нее реальную угрозу. Назван в память о Татьяне Тарасофф, убитой своим парнем (США, 1969 г..


[Закрыть].

Малколм мне теперь кажется наиболее вероятным кандидатом на роль убийцы Натали. А меня он, похоже, принимает иногда за свою убитую им жену. Но тогда и Майлзу грозит опасность?

Я достаю телефон и фотографирую снимки. Папку придется оставить здесь, я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я ее обнаружила. Сомневаюсь, что ее видели полицейские. Если бы они нашли эту папку, то проявили бы куда больший интерес к убитому горем мужу.

Методично фотографируя, я обдумываю слова женщины из пензансского магазина. Полицейские не шибко интересовались.

Мое внимание привлекают еще две фотографии, совсем давние. На одной Натали, которой лет пятнадцать-шестнадцать, стоит на корнуолльском берегу под ярким весенним солнцем, вдали смутно вырисовывается Сент-Майклс Маунт. Красота Натали уже очевидна – и наверняка она ее сознает. У Натали неудачная стрижка и ослепительная улыбка. Кто ее фотографировал?

Другое фото – групповой снимок обитателей детского дома. Готическую викторианскую архитектуру этого здания ни с чем не спутаешь. Снимок сделан в саду на задах здания, девочки в летних платьях выстроились рядами. Они похожи на большую спортивную команду – взрослые позади, дети чинно стоят перед ними.

“Сент-Петрок”. Дом, полный скандалов, слухов и мужчин, которые приезжали за “легкой добычей”.

Юная Натали Скьюз – верхний ряд, вторая слева, ей лет шестнадцать-семнадцать – не выглядит ни пережившей травму, ни страдающей. Лишь настороженной. Темные волосы оттеняют бледность лица, она смотрит прямо в камеру. Ей явно не хочется быть здесь. Но кому хочется, чтобы его в таком возрасте законопатили в детский дом?

Щелк.

Последний снимок сохранен.

Помимо фотографий, в папке несколько документов. Скан свидетельства о рождении Натали. Натали Марина Скьюз. Мать: Жаклин Мэри Скьюз. Отец: пустая строчка. Кто-то – наверняка Малколм – поставил в незаполненной графе жирный вопросительный знак.

Вот, значит, насколько дотошно Малколм исследовал прошлое жены. Пытался отыскать неизвестного отца?

Под свидетельством о рождении – несколько выписок с банковского счета Натали за разные годы: за несколько месяцев до смерти, за прошлый год, за пять лет, за много лет до смерти. Малколм явно хотел знать, где и когда Натали тратила деньги. На себя? На кого-то еще?

География трат хаотична. Пензанс. Фалмут. Труро. Магазины, бары, пабы, рестораны. Эксетерский университет – дважды. Еще пара ресторанов. Один – “Устричная”, опять рядом со мной, и я ощущаю некоторую стесненность в груди. Менее популярное кафе в Фалмуте – “Моргат”. Эти два списания произошли в те же дни, что и платежи в университет. Каким образом? Натали поехала в Эксетер и потом на полной скорости примчалась назад в Корнуолл поесть? Перекусить? Дорога занимает часа два. Обернуться, конечно, можно, вот только зачем? Еще один элемент головоломки, однако он ничего не дает. Но мне кажется, что я понимаю причину этих метаний – желание хоть ненадолго вырваться из мрачного уединения Балду.

Более поздняя выписка – еще один визит в кафе “Моргат”. Незадолго до гибели.

Я снова фотографирую. Уже торопливо. Я и так подзадержалась в кабинете. Даже медлительный зимний рассвет наступит вовремя. Нельзя, чтобы меня здесь застали.

С папкой покончено. Я как можно аккуратнее возвращаю все на место. Кладу папку на пол. Интересно, зачем Малколм просматривал ее содержимое несколько часов назад? Может, он все еще изучает жизнь своей покойной жены, ищет причины ее смерти? Если так, то он невиновен. А может, его притягивают изображения женщины, за которой следил и которую убил? Упивался чувством вины. А потом призрак убитой жены, сотворенный его собственным измученным раскаянием разумом, явился ему, и он, издав вопль ужаса, бежал из этого дома с привидениями…

Я встаю и уже собираюсь выключить брутальную лампу, как замечаю на полу еще фотографию – наверное, выпала из папки. А может, Малколм уронил.

Я наклоняюсь и подбираю снимок. То, что я вижу на нем, можно сравнить с ударом под дых. Еще один сделанный с расстояния снимок Натали Скьюз. Я узнаю место: маленькая площадь перед собором Труро, летнее солнце, кашпо с цветами на чугунных фонарных столбах. Натали на несколько лет моложе, она широко улыбается, разговаривая с моложавым мужчиной, а он улыбается в ответ. Они похожи на влюбленных.

И этот мужчина – мой бывший муж. Это Кайл.

30

Завтрак в Балду стремителен – в основном потому, что я хочу покончить с ним за пятнадцать секунд, а потом сбежать отсюда ко всем чертям. Молли слушает мои объяснения насчет ночного отбытия Малколма.

– Трубы замерзли, вроде того. В ресторане, в “Фале”?

Молли пожимает плечами. Дети едят тосты с маслом, вяло препираются, им скоро отправляться в школу. Отсутствие отца их явно не смущает.

Может, им все равно? Или они привыкли, потому что такое не редкость? Но мне некогда гадать. Проглотив кофе, я хватаю вещи и покидаю Балду. Выбравшись через пасмурные полмили на нормальную дорогу, я ощущаю такое облегчение, что съезжаю на обочину. Хватаю ртом воздух, не могу надышаться.

Меня приветствует зимний ветер. Опустив окно, я вдыхаю сладкий запах деревенской сырости, смешанный с запахами навоза, дикого океана и едким запахом гниющих водорослей, и все эти запахи прекрасны.

Только теперь, убравшись из Балду, я понимаю, что все то время, пока я была в этом доме, меня сковывало сильнейшее напряжение, словно человека, который сжался в ожидании удара.

Уверенность в том, что кто-то убил Натали Скьюз, крепнет. Но кто? Малколм, Майлз, Молли?

Я выезжаю с обочины и жму на газ, я убегаю от Балду, от этого берега, от Пенуита, от опасности. Как только я оказываюсь в зоне, где телефон ловит сигнал, тут же раздается треньканье. Приходится опять свернуть на обочину.

Сообщение от Прии.

Привет, Каз, только сейчас увидела, извини. Если нужно поговорить, позвони в четыре?

Я отвечаю энергичным “Да, спасибо”, потом отправляю эсэмэску Кайлу, вполне нейтральную, и он снова не отвечает. На этот раз отмазок у него меньше: утро понедельника, а это уже второе мое сообщение. Он должен быть на работе, поглядывать на телефон. Может, что-то заподозрил?

Но это же полная бессмыслица. Их с Натали сфотографировали с расстояния. Кайл не мог знать, что их снимают, а если и знал об этом, а также о возможных последствиях, то зачем подбросил мне этот случай? Может, он и правда просто занят?

Но ему от меня не спрятаться. Я должна понять, что связывало его с очаровательной Натали Скьюз. Теперь мне кажется, что улыбка на фото у них одна на двоих, и этот факт причиняет мне боль. Улыбка похожа на желание и уж точно – на флирт. А снимок сделан еще до смерти Минни.

Резко трогаю машину с места, яростно гоню вперед.

Паркуюсь у своего дома и тут же натыкаюсь на Дайну – спускается по ступенькам после визита к мо им зверям.

Дайна смеется, пока я забрасываю ее вопросами, смех кажется мне неуместным, но она же ничего не знает. Надо сделать вид, что все идет как обычно.

– Расслабься, Каз. Все хорошо. Отто весь мандариновый – по-моему, он по тебе соскучился. А Эль Хмуррито относится ко мне как к нерадивой прислуге.

– Прошу прощения за своего кота. Он со странностями. Это наследственное.

– На моего бывшего похож. – Дайна снова смеется, я пытаюсь вторить ей – похоже, неубедительно, потому что она говорит: – Каз, у тебя все нормально? Ты словно вся на нервах, нет?

Я как могу ухожу от ответа, но Дайна не отстает:

– Это из-за того странного старого места, да?

Все, что я могу ей предложить, – это вежливое увиливание. Самая моя близкая подруга заслуживает лучшего обращения, но меня одолевают страх и мысли о том, что а вдруг я докажу, что Малколм убийца, – и что тогда? Он отправится в тюрьму, а дети останутся без отца и матери? Бедные Соломон и Грейс, это их окончательно раздавит.

Думать об этом невыносимо. Им, наверное, придется жить или с безалаберной Молли, но на нее наде жда плохая, или с пьянчугой Майлзом, что, наверное, еще хуже. Малколм, как ни крути, хороший отец, если закрыть глаза на то, что он мог зверски убить жену и (не исключено) что он безумен.

А в остальном он просто потрясающий.

Ловлю озадаченный взгляд Дайны и обещаю встретиться за кофе в ближайшие дни, затем с облегчением отпираю дверь. Оказавшись в своей квартире, я, как положено, пять минут обнимаю Эль Хмуррито. Но вот мы оба успокоились, и я поворачиваюсь к Отто, осторожно достаю его из клетки, усаживаю на раскрытую ладонь и заглядываю в его великолепные глаза. Я знаю, что ему это нравится, – понятия не имею почему.

– Привет, Отто.

Отто созерцает меня с бездонной мудростью рептилии. Как и сказала Дайна, он сияет мандариново-оранжевым цветом, такого я еще не видела. Он как сигнальная лампочка в прокатном автомобиле, и непонятно, что это значит. То ли масло протекает, то ли карбюратору пора в ремонт, но что-то определенно не так, однако не разберешь, что именно. Вдруг он предупреждает меня об опасности?

Я сажаю Отто назад в клетку, проверяю, есть ли у него вода, всем ли он доволен, потому что мне надо бежать дальше. День расписан по минутам. На пароме я переправляюсь на Роузленд. Паромщик другой, не Джаго, флирт отменяется. Я то и дело проверяю телефон – не ответил ли Кайл, но Кайл не отвечает. Отрабатываю основательную сессию с Ромилли Келхелланд – сегодня она воздержалась от зеленых коктейлей и забавно рассказывает о своей матери, которая увлеклась микродозингом психоделиков и утверждает, что достигла кундалини-оргазма со своим очередным молодым любовником. “Говорит, у нее голова тряслась, как у лавочника-индуса из расистского ситкома”.

А потом даже Ромилли Келхелланд замечает:

– Каренза, с вами все в порядке? У вас подавленный вид.

Я заверяю ее, что со мной все в полном порядке. Буквально взбегаю на холм, в муниципальное обиталище бабушки Спарго – “Последняя Спарго на Роузленде”. Хорошее название для фильма. Бетти Спарго, как всегда, насмешлива и язвительна. Она курит в окно, она пьет бренди “Лидл”. Моя любимая бабушка, что я буду делать, если с ней что-нибудь случится?

Напряжение наконец прорывается. Сидя на диване у бабушки Спарго, я внезапно начинаю плакать.