Текст книги "Призраки воды (СИ)"

Автор книги: С. К. Тремейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

39

Когда я просыпаюсь, в окно льется жизнерадостный солнечный свет. Я забыла задернуть занавески. Смотрю на часы, испытываю легкое потрясение. Двадцать минут десятого?

Я заспалась, потому что слишком долго не могла уснуть, взбудораженная своим открытием. Огромный дом безмолвен, тих, и неудивительно. Наверное, все разъехались. Триша отвезла детей в школу, Малколм наверняка давно на работе.

На кухне отрезаю ломоть хлеба на закваске, готовлю себе тост, завариваю чай. Жуя тост, просматриваю почту в телефоне.

Потом начинаю искать информацию про Коппингеров, владельцев зеркала.

Мне надо понять, как Коппингеры, жившие сотни лет назад, связаны с сегодняшним днем, – это должно привести к правде более глубокого уровня. Еще надо выяснить, кто отец Натали. Мне все настойчивее кажется, что кем бы он ни был, в этой части истории он ключевая фигура. Натали Тьяк искала его. Возможно, она нашла отца, но это ее совсем не обрадовало. За годы работы я видела и такое: люди, которых усыновили или удочерили, искали своих биологических родителей и доискивались до чего-нибудь настолько ужасного, что новое знание разрушало их жизни, семьи, разум.

Однако поиски Коппингеров скоро заходят в тупик. Как и писал Бен, некогда они владели громаднейшим родовым гнездом возле Пруссиакоув – той самой бухты мародеров и пиратов, я неплохо знаю корнуолльский фольклор, но дом продали в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом. Деньги кончились. После этого Коппингеры рассеялись, семья распалась, как распадаются семьи.

Нельзя опускать руки.

Меня отвлекает шум. Какой-то стук над головой. Словно кто-то уронил тяжелый предмет. Опять птица в окно влетела? Но здесь нет никаких птиц, Малколму и Соломону они привиделись.

Я возвращаюсь к поискам нынешних Коппингеров. Один в Сомерсете. Еще один – юрист, живет в Эдинбурге. Ирландия. Канада. Опять Ирландия, какая-то старинная семья – та самая? Не знаю. Коппингеров много. Фамилия не сказать чтобы редкая, так что поиски могут оказаться безуспешными. И тут я опять слышу глухой повторяющийся стук, снова и снова. Словно кто-то двигает мебель или колотит по полу.

Непонятно, в чем дело. Я в доме одна. Наверное, дерево скрипит или окно постукивает.

Так, надо не обращать внимания. Может, поискать Коппингеров в Корнуолле? Кое-кто нашелся быстро. Бодмин[89]89
  Город в центре графства, один из старейших городов Корнуолла.


[Закрыть], двадцать лет назад. Серфингист из Ньюки[90]90
  Город на северном побережье Корнуолла, курорт и серфинг-центр.


[Закрыть]. Богатый немолодой лондонец. Владелец кабака, Солтэш[91]91
  Город на юго-востоке Корнуолла, на границе с Девоном.


[Закрыть]. Никто из них не подходит… Да что это – снова стук. Гипнопомпические галлюцинации? Сознание на границе сна и пробуждения способно создавать звуки и образы из ничего, также галлюцинации могут проявляться при засыпании, и это, как правило, слуховые иллюзии, однако сейчас я уверена, что это не мой случай. Я ведь проснулась, приняла душ, выпила кофе.

Там и правда что-то грохочет. В доме есть кто-то еще, наверняка.

Отложив телефон, выхожу из кухни. Вполне возможно, что это Соломон, который решил прогулять школу. Или Триша затеяла уборку.

Бах.

Быстро заглядываю в комнаты на нижнем этаже, но там тихо и пусто. Столб зимнего солнца в гостиной. Разломанный динозавр из лего исчез, его заменило сделанное детской рукой изображение солдат с гротескно длинными руками.

Снова стук, прямо над головой. Меня пробирает озноб, потому что звук, кажется, следует за мной. Когда я сидела на кухне, он раздавался точно сверху, сейчас я в гостиной – а он опять прямо надо мной. Чепуха какая-то. Может, кто-то просто пугает меня? И я действительно покрываюсь гусиной кожей от страха.

Разозлившись, выскакиваю в холл, взбегаю по лестнице. За мной выгнутой, продуманной чередой наблюдают готические окна. Три, два, один.

Сначала я заглядываю в комнату Солли – пусто. У Малколма? Тоже. В следующей комнате опять никого. В комнатах нет ничего странного, во всех, и только в спальне Грейс лежит на кровати мягкая игрушка, старый плюшевый медведь с разорванным ухом, черные глаза-бусины уставились в потолок. Медведя уложили на кровать, словно он хочет спать, но он не в силах уснуть, в глазах тревога, будто медведь тоже напуган необъяснимым стуком.

Внезапно со стороны лестницы доносится топот – кто-то сбегает вниз! Значит, здесь кто-то все же был. Я выскакиваю за дверь, но уже поздно. Слетаю по лестнице, чуть не падаю, в сумрачном холле слышу, как скрипит дверь заднего хода на кухне.

Врываюсь в кухню. Дверь широко распахнута в зимнее солнце, в холодный сад.

Я теряюсь в догадках. Наверное, это была Триша. Или Молли. Или, может, пьяный Майлз. Кто-то пытается напугать меня и выкурить из дома?

Но для взрослых людей поведение странное.

Головоломка не желает складываться. Закрываю дверь и решаю уехать. Приберусь на кухне и поеду, продолжу разыскания у себя дома. Несу грязную кружку из-под кофе к раковине.

– Мама, помоги.

Голос совсем рядом, прямо здесь, на кухне. У меня за спиной. Я замираю.

– Мама. Помоги. Я боюсь воды. Мама.

Резко оборачиваюсь. Конечно, на кухне никого нет. Голос звучит из ниоткуда.

Я словно наблюдаю сама за собой. Как в замедленной съемке. Наблюдаю за своей собственной мелкой моторикой, вижу, как кружка выпадает из дрожащих рук.

И, ударившись о плитки пола, разлетается на осколки.

40

– Что с вами, Каренза?

Майлз – он только что вошел в кухню из сада – видит перед собой обновленную версию судебного психолога, которую призвали сюда затем, чтобы она решила психологические проблемы его племянницы и племянника, и эта ученая дама, съежившись и дрожа, сметает в совок осколки кружки. Она явно перепугана до потери сознания, что же ее так напугало?

– Первый раз вижу, чтобы человек был бледным до такой степени, – говорит Майлз.

Я издаю невнятный звук и замолкаю, не зная, что сказать.

Майлз приближается ко мне, подает руку, помогает подняться. Внимательно оглядев меня, делает верное предположение:

– Познакомились наконец со здешними привидениями?

Я что-то бормочу, но встречи с привидениями не отрицаю. Может, лучше просто признать факты? Это же явная галлюцинация – точнее, серия галлюцинаций, поскольку я слышала несуществующие звуки. Меня тоже преследуют призраки. И, вспоминая события последних недель, я понимаю, что мерещится мне не в первый раз. Та летучая мышь в подвале – это ведь была не летучая мышь, не голубь, это был призрак или нечто такое, что подверженный внушению мозг может принять за призрак. А еще птицы. Я определенно видела черных птиц, вот за этим кухонным окном! А потом – в зеркале в спальне!

В последние несколько недель мне являлись призраки, но я поняла это только сейчас, потому что отрицать уже не получится. Может, все началось в тот день, когда я приехала сюда в первый раз и увидела одинокую, какую-то размытую черную фигуру в капюшоне? Правда ли это была уборщица Триша? А вдруг это Элиза Тьяк торопилась прочь, унося в объятиях малыша? Непонятная тень?

А теперь этот жуткий голос.

Мама. Помоги. Я боюсь воды.

Майлз заваривает чай. Я выпрямляюсь, отряхиваюсь – буквально и эмоционально. Это и правда настолько заметно? Что мне померещилось черт знает что и я перепугана? Если да, скажет Майлз кому-нибудь или нет? Мало того, что мне до смерти стыдно, так еще его слова добьют мою карьеру, которая и без того уже катится под откос. Судебный психолог, которому являются призраки. “Берет по тридцать пенсов за час, потому что у нее чердак протекает и никто не хочет с ней работать. А с тем случаем она так и не разобралась”.

– Успокоились? – Майлз смотрит на меня и ставит кружку на кухонный островок.

Я сажусь, беру кружку, отпиваю. Руки дрожат, но уже меньше.

– Да. Спасибо.

Майлз ободряюще смеется:

– Все нормально. В первый раз страшно. (Короткая пауза.) Да и в сотый тоже.

Я смотрю на него – беспомощно, однако неуступчиво.

– Но я же не верю в привидения! Не говорите никому, пожалуйста.

– Я тоже не верю. С другой стороны – вот они мы. Но я никому не скажу.

Я решаюсь говорить напрямик.

– Майлз, если вы не верите, что в Балду водятся привидения, то почему не ночуете здесь?

Майлз дует на чай.

– Вы правы, я стараюсь не оставаться в Балду на ночь. Но сбежать не всегда получается. Я должен приезжать сюда, это же мои родственники. Я люблю их. И потом – похороны, дни рождения, Рождество. Рождество, о господи…

– Ночью все еще хуже?

Он театрально пожимает плечами, словно у него нет ответа.

– Тогда зачем вы приехали? – спрашиваю я. – Сегодня?

Майлз указывает на сад:

– Из-за шахты. Сплошная головная боль. Мы не можем оставить ее незакрытой, пока городской совет не раскачается, сетки недостаточно, а совет хочет, чтобы мы предприняли какие-то меры. Я и решил помочь.

Он сует руку в карман непромокаемой куртки и достает профессионального вида рулетку.

Я немного успокаиваюсь. Майлз, кажется, реагирует на прямые вопросы лучше Малколма или Молли. А в психологии почти всегда надо действовать на опережение. А еще я думаю: Майлз все больше кажется мне подозреваемым, а я с ним сейчас один на один. Я рискую.

Но я в любом случае рискую.

– А что это за колодцы, Майлз? Тот, что в подвале, – сколько он в диаметре? Поместятся три человека, если они некрупные? Женщина и двое малышей?

Майлз прекращает теребить рулетку, глаза у него расширяются. В первый раз за все наше знакомство я вижу слабого, циничного, но дружелюбного пьянчугу Майлза Тьяка ошеломленным.

– Вы раскопали эту историю?

– Да, раскопала. Про Элизу Тьяк и ее новорожденных детей. Почитала семейную Библию, нашла заметку в старой газете про безымянную самоубийцу и сложила два и два. Вы упоминали, что вода течет к Зону.

Майлз ставит кружку, тянет время, но все же говорит:

– Чистая работа. Достойная ученого. – Невольный громкий вздох. – Чудовищная история, правда? Папа ничего не рассказывал маме, пока они не поженились, а к тому времени она уже перебралась в дом. Счастья в браке им это не принесло. Мы еще и по этой причине не можем продать Балду за его реальную цену. Кто его купит, если всплывет правда?

– Почему в газетах больше ничего не писали? Почему женщину не опознали как Элизу Тьяк?

Майлз пожимает плечами:

– Я мало что знаю. Семейная история. Женщина из рода Тьяков родила внебрачных детей, лютейший позор, предки наши говорили, что она вышла замуж и эмигрировала в Америку. О самоубийстве в семье молчали. Семья богатая, влиятельная, никто бы не стал лезть с расспросами.

– А доказательств не было. Не было тел.

Майлз кивает:

– Вот именно. Покоились на дне колодца. В конце концов тело Элизы сместилось, через несколько месяцев его смыло сильными дождями, но к тому времени оно разложилось, опознать его стало невозможно, а в Зон Дорлам впадает много ручьев, вряд ли кто-нибудь знал, что один такой поток протекает прямо под Балду. Труп, обнаруженный на берегу, стал местной загадкой, потом местным фольклором, а в итоге про него почти забыли. И никто не дознался, откуда ботиночек.

– Кто еще знает историю целиком?

Майлз внимательно смотрит в кружку, словно ее содержимое может предсказать ему будущее.

– Очень немногие. Исчезающе немногие. То дело почти не обсуждали. Я помню, что мама с папой говорили о нем всего дважды.

Я нажимаю:

– Но Соломон же знает, он одержим этим детским ботинком, он швыряет ботинки в море.

Майлз виновато вздыхает:

– Ну, э-э, да, это, наверное, я виноват. Напился, заговорил с Молли об Элизе Тьяк. А Солли стоял у двери. Проклятые “буравчики”.

Я и это отмечаю – Майлз считает себя виноватым.

– Они и есть призраки Балду? Та женщина и дети? – Я ловлю себя на этих словах, но какой у меня выбор? – Конечно, я не верю в привидения, но если бы вы верили, то есть если человек верит…

Майлз приходит мне на помощь, в его улыбке печаль:

– Не Элиза ли Тьяк бродит по дому? Не она ли дама из подвала, не она ли Непонятная? Кто знает, доктор Брей, кто вообще хоть что-нибудь знает? Я ведь тоже не верю в привидения. – Он облизывает красные влажные губы. – Но я их чую, тут сомнений нет, я чую эту даму и двух ее детей, поэтому и не люблю ночевать здесь. В красивом доме в чудесной маленькой долине. В доме прекрасном и ужасном. – Он склоняет голову набок и задумчиво продолжает: – И вот что я заметил: призраки имеют обыкновение преследовать лишь Тьяков, других – нет. Как правило. Как будто это семейное проклятие, которое наслала на нас Элиза.

– Трише они не являются?

Майлз качает головой.

– Она просто знает, что Соломону иногда мерещится, и ее это напрягает. Хотя я не думаю, что она сама что-то видит.

– Значит, больше никто. Только Тьяки?

– Да, я так считал. Но теперь и вы что-то видите, я прав? Если честно? Так что моя теория дала трещину. – Он изучает мое лицо, что-то прикидывает. – Вы готовы все рассказать прямо сейчас?

– О чем?

– Что вам привиделось?

Я пью остывающий чай, думаю. Действительно, почему бы мне тоже не признать происходящее. Вряд ли Майлз растреплет мои секреты, он обещал молчать.

– Я слышала топот. Наверху.

– Так, – кивает Майлз. – Шумы – дело обычное. Стуки время от времени. Удары. Часто звуки идут из подвала. Иногда слышишь, как кто-то сбегает по лестнице, но этот кто-то никогда не достигает нижних ступенек. – Бросает на меня испытующий взгляд: – А еще что?

Я набираю воздуху в грудь и признаюсь:

– Когда я только приехала, я видела в саду фигуру – может, она была… Непонятная. Элиза Тьяк. А прямо перед вашим приходом я слышала детский голос. Здесь был ребенок. Маленький. Он говорил: “Мама. Помоги. Я боюсь воды”.

Майлз в упор смотрит на меня.

– Господи. Вот ужас так ужас.

– Я испугалась.

– А кто бы не испугался?

– Вы знаете, что я потеряла дочь? Что она утонула?

Майлз кивает:

– Слышал. Эх. Не хотел ничего говорить.

Внезапно он оборачивается к окну, словно моя дочь Минни стучит в стекло. “Впусти меня, впусти, не дай мне снова ходить во сне…”

– Знаете, Каренза, может, вам пора спросить себя, стоит ли игра свеч.

– В каком смысле?

– В таком. Вы выложились по полной, и я знаю, что вы искренне хотели помочь, но я вот думаю: а не бросить ли вам это дело. Не бросить ли нас. Махните рукой на эту загадку, возвращайтесь домой, к своей жизни. Может быть, нам уже не помочь. Про́клятым Тьякам, обитателям старого, полного шумов дома, с младенцами на дне колодца.

Вот и еще один человек советует мне отступиться и уехать. В ответ я нечленораздельно мычу.

– Не в последнюю очередь потому, что это может быть опасно для вас. Психологически. А то и в буквальном смысле.

Я удивленно смотрю на него:

– Как это – в буквальном смысле?

– Согласитесь, что жизнь в Балду оказалась опас ной для несчастной милой Натали. Населенный безумцами дом с привидениями. Ее детям мерещилось черт знает что, ей было от чего самой сойти с ума.

– Вы допускаете, что ее убили?

– Возможно. Я и правда не знаю. Может быть, ее довели до безумия. Я хочу сказать, что с трудом засыпаю в Балду, а я здесь родился. Один бог знает, до чего этот дом довел Натали.

Майлз Тьяк явно говорит правду. Но это лишь одна правда, а ведь наверняка есть и другие.

– Нет. Я не сдамся! Я не верю в привидения. Должно быть какое-то рациональное объяснение. А бедным детям нужна помощь. Им надо, чтобы кто-нибудь не слетел с катушек и во всем разобрался.

– Ну да-а-а… помощь им нужна. Если им можно помочь. – Майлз морщится, он явно не одобряет мое упорство. – А вдруг рациональное объяснение состоит в том, что этот проклятый дом полон ведьм и призраков и человеку восприимчивому стоит убраться отсюда, пока не поздно. – Наши взгляды встречаются. – Но желаю вам, Каренза, удачи в вашем научном квесте. Если вы сумеете спасти нас, честь вам и хвала. Как там у Рильке?..

– У кого?

– Это немецкий поэт. У него сказано: может, не надо пытаться все понять? Так жить проще. Du musst das Leben nicht verstehen…[92]92
  Живи, чудес не понимая (нем., пер. Александра Биска.


[Закрыть] У Рильке вообще много правды. Прогулки по печальным скалам Триеста, наверное. – Он окидывает кухню взглядом. – Малколм где-то прячет абсент, зуб даю.

Я позволяю себе с облегчением улыбнуться: Майлз хотя бы знает, когда ввернуть шутку.

– Если найдете, я присоединюсь.

Он встает:

– Пойду взгляну сначала на эту шахту. Измерю ее. С вами ничего не случится?

– Нет, не случится, спасибо. Со мной все будет нормально.

И Майлз покидает кухню, я остаюсь одна.

Какое-то время сижу за кухонным островком Балду-хауса. У меня три варианта. Могу сесть в машину, уехать в Фалмут, обнять моего кота, моего большого толстого Хмуррито. Могу сунуть в уши наушники и обрубить горькое неотвязное воспоминание о призрачном голоске – “Мама. Помоги”, – меня спасет “Бесполезная жертва”, Death Decline[93]93
  Французская метал-группа.


[Закрыть]. А могу засесть за работу. За которую мне, несмотря ни на что, пока еще платят. За которую мне платит Малколм Тьяк.

Я выбираю работу. Я судебный психолог. Взяв телефон, возобновляю поиски. На этот раз пытаюсь связать Коппингеров и Пензанс.

Поиски никуда не приводят. Я гуглю “Коппингеры” и “Скьюз”, “Коппингеры” и “Сент-Джаст”, “Коппингеры” и “Китайское ручное зеркало”. Начинаю беситься. Пробую “Коппингеры” и “помощь”, “Коппингеры” и “бессмысленно”, “Коппингеры” и “мародерство”, “Коппингеры” и “да блядь”. Потом у меня в голове что-то щелкает, и я набираю “Коппингеры” и “Натали”.

Результата ноль.

Очередная отчаянная попытка. “Коппингеры” и “брак” – может, какая-то представительница рода сменила фамилию?

Есть! Старая фотография. Девонская церковь, Дайана Коппингер выходит замуж за Аарона Кертиса и становится… у меня округляются глаза… Дайаной Кертис.

Дайана Кертис, это имя я слышала уже несколько раз. Потому что Дайана Кертис через несколько лет станет, конечно же, старшим инспектором уголовного розыска Дайаной Кертис из Эксетера.

Она – та самая женщина, которая расследовала смерть Натали и которая так рвалась возглавить группу, и она урожденная Коппингер. Я знаю о ней лишь то, что говорил мне Кайл, дескать, “охотница за славой” из Эксетера. Дайана Кертис, она же Дайана Коппингер, как-то связана с этим преступлением, и у нее явно были серьезные причины закрыть его. Но почему? Защищала кого-то близкого? Ее шантажировали?

Я всматриваюсь в фотографию. Может, снимок прячет еще какие-нибудь подсказки? Ничего не нахожу, но фотографию сохраняю. А еще делаю себе мысленную зарубку на память: не обращаться в полицию. Я не могу доверять полицейским. Я даже не знаю, могу ли доверять Кайлу.

Дело явно сдвинулось с мертвой точки.

Вспоминаю слова Бена.

Герб Коппингеров. Когда-то он был отчетлив на оправе зеркала.

Я гуглю герб и получаю множество изображений. Герб Коппингеров – два жутковатого вида дельфина. Между ними пылающий меч. Похоже, я наконец-то вытащила счастливый билет – я уже видела этот рисунок.

Отматываю в памяти назад – к поездке в приют. Милая хозяйка магазинчика “Верранз” говорила о девочках, абортах и мужчинах из Лондона, что наезжали в приют. А сейчас приют на реконструкции. Я видела щит подрядчика, а также видела эмблему на старой табличке бывшего приюта. Дельфины, в точности как на гербе Коппингеров.

Следом перед глазами встает старинная мозаика из подвала – дельфиньи плавники.

Возможно, приютом владели Коппингеры. В конце концов, еще несколько десятилетий назад они были богатой семьей, им принадлежало несколько участков земли. Что, если они захотели отмежеваться от скандального дома, где торговали детьми? Это вполне объясняет, почему у юристов нет документов, связанных с продажей, – Коппингеры хотели по возможности держать сделку в тайне. Стереть свою связь с приютом и ждать, когда все забудут.

Но тут появилась я.

41

– “Моёвка”, пап? Но почему в Фалмуте, тебе же ехать долго?

Отец сидит на террасе “Моёвки”. Жизнерадостный и явно предвкушающий выпивку, он обводит рукой пейзаж: Джиллингвейз-бич, неспокойное море, поросшие лесом крутые берега.

– Потому что после этих чертовых дождей выдался наконец такой чудесный день. Надо взять от него все! Сегодня достаточно тепло, можно посидеть на террасе.

Отец прав. До Рождества три дня, а погода совершенно майская, зимой в Корнуолле такие дни редко, но выпадают. Я все еще недоумеваю: неужели он проделал такой длинный путь – на поезде из Труро – ради того, чтобы выпить? Но он так решил.

– Что будешь, папа?

– Пинту “Трибьюта”, милая. У них тут замечательное пиво.

Я захожу в кафе и заказываю папе пинту пива, а себе – бокал вина, я за рулем. Вернувшись на террасу, обнаруживаю, что отец пересел за другой столик, откуда вид еще эффектнее.

– Нравится мне здесь, – отец с улыбкой принимает бокал. – Твоей маме тоже нравился этот вид.

Отец редко говорит со мной о маме. А я редко говорю с ним о Минни. Это две темы, которых мы не касаемся. Отец воспринял смерть Минни почти так же тяжело, как я. Трагедия не укладывалась ни в какую теорию заговора, и оттого папины странности даже усугубились, он словно спасался в безумных выдумках. “Ты в курсе, что людям модифицируют ДНК, чтобы следить за ними?”

И все же сегодня отец кажется менее эксцентричным, не таким возбужденным. Более внимательным. Он будто тревожится за меня. Сам предложил встретиться.

Я делаю глоток вина, а отец жадно припадает к пиву. Затем строго смотрит на меня:

– Мне звонила бабушка Спарго. По твоему поводу.

Я закатываю глаза:

– Да у Бетти же язык без костей. Что сказала на этот раз?

Отец пожимает плечами. На нем опрятный шерстяной джемпер на молнии, под джемпером красивая рубашка в полоску. Принарядился. Может, с женщиной познакомился? Ему семьдесят с лишним, но он еще вполне ничего.

– Она тревожится за тебя, милая.

– Почему?

Отец снова надолго припадает к бокалу.

– Бабушка рассказала про этот дом, этих детей. Она не в восторге. Не нравится ей все это. Говорит, ты слегка на нервах.

– Да все нормально…

– Каз, ты и правда какая-то бледная, как будто не высыпаешься. Они там что, слегка того, в этом своем богатом доме?

Какая ирония! Мой безумный папуля характеризует кого-то как “слегка того”! И все же в этом случае отец прав. Балду-хаус и все, что в нем происходит, слегка того. Более чем слегка. Как я сама. Пусть я и обсуждаю привидения с рациональной позиции, но делаю это так, будто они существуют. Хуже того, я слышу и вижу призраков. Как такое объяснить?

Отец пьет пиво, а я обдумываю его слова. Отцу нужен ответ. Но я задаю вопрос:

– Папа, ты веришь в привидения?

Он ставит пустой бокал на стол.

– Ну и вопросы у человека науки. Каз, что с тобой?

Я собираюсь с духом, готовясь приступить к рассказу. Хорошо. что отца не так легко смутить бредовыми идеями и дикими историями. Он поглядывает на пустой бокал. Со значением.

С деньгами у отца туговато. Бизнес с каяками у него так и не пошел, финансами тогда занималась мама. И я совершенно не против угостить отца парой пинт.

– Обещай, что выслушаешь мою историю и никому больше ее не расскажешь. Папа, дай честное слово.

– Честное слово.

– Если ты меня выслушаешь, я закажу тебе десять пинт.

– Двух вполне достаточно.

Доставив отцу очередной бокал “Трибьюта”, я рассказываю все, но без имен, начиная с первого моего визита в Балду. Про странный запах в холле, про то, как Соломон разговаривал с мамой на кухне, про то, как я чуть не утонула в шахте, про стуки и топот – я их точно слышала. Глаза у папы расширяются все больше, он изумлен, даже потрясен. Пиво остается нетронутым.

– Подожди! – перебивает он меня.

А я как раз излагаю самое интересное – как Элиза Тьяк утопилась вместе с детьми.

– Почему, папа?

Отец странно бледен.

– Каренза, опиши-ка этот дом поточнее.

Я повинуюсь. Узкая извилистая дорога к дому, долина, выходящая к маленькому заливу, река Батшеба, мрачный лес с кривыми деревьями, старинные окна, дребезжащие от ветра, и ультрасовременная кухня.

– Боже мой, боже мой, – шепчет отец. – Кажется, я знаю это место.

– Откуда?

– Балду-хаус, говоришь? У меня плохая память на названия, но по описанию я его узнал. Думаю, я был там. Очень давно.

Я потрясенно молчу.

– Не могу сказать наверняка, но что-то такое вспоминается. – Он пожимает плечами – похоже, ему нечего добавить. – Просто предположил, вот и все.

– Ну хорошо.

Я смотрю на море, синее, сверкающее под декабрьским солнцем. Потом прерываю молчание:

– Ты знаешь, в этом году я буду встречать Рождество в Балду. Малколм просил помочь с детьми.

У отца на лице написано сожаление, однако он не удивлен.

– Бабушка Спарго уже сказала, что ты можешь поехать туда на Рождество.

– Не сомневаюсь, что сказала.

– Я ни в коем случае не собираюсь тебя отговаривать. Но буду очень рад, если ты присоединишься ко мне и… еще к одному человеку.

– Спасибо за приглашение, конечно, но давай не в это Рожде ство.

– Пусть так. Просто… просто удачи тебе.

Он смеется. В смехе слышится легкое беспокойство. Мы болтаем о том о сем, постепенно холодает.

– Ладно, пойду-ка, – говорит отец. – Солнце садится, а я без теплого пальто. Позвони, когда у тебя будет возможность… как устроишься там. – Он пристально смотрит на океан. – Я знаю, Каз, ты не из пугливых, столько по тюрьмам работала. Но, может быть, на этот раз, милая, тебе стоило бы испугаться.

Он ласково улыбается мне. Потом встает, мы обнимаемся, и я смотрю, как он шагает по террасе, шагает широко, бодро, и понимаю, что у него точно завелась подружка, вот почему он так вырядился, вот почему не поленился приехать в Фалмут.

– Ах ты вьюн, – говорю я ему вслед, – у тебя новая женщина, признавайся.

Отец оглядывается на ходу, на лице ухмылка.

– Радуйся жизни! Она такая короткая! Позвони мне, пожалуйста, дай знать, что с тобой все в порядке.

И тут – я как раз смотрю на него – отец внезапно останавливается, и поворачивается, и пристально глядит на посеревшее под внезапно собирающимися тучами море, а потом переводит взгляд на меня. На лице написано: я хочу кое-что сказать.

Я встаю, подхожу к нему.

– Это было под Рождество, много лет назад. Я вспомнил, когда побывал в том доме. В Балду.

– Так, и что?

– Нас пригласили. Мои родственники. Ты тоже там была.

Я ошарашена.

– Я была там? Мы что, родня?

– Да. Родня. Как их фамилия?

– Тьяки.

Отец кивает:

– Точно, они самые. Только представь – они нам дальние кузены, по линии моего отца. Сама знаешь, что такое Западный Корнуолл. Инцест на инцесте.

– Значит, и я Тьяк? И ты тоже?

– Похоже на то. В каком-то смысле, – задумчиво говорит отец, не сводя с меня глаз. – Хотя не сказать, чтобы это было так уж важно. Да, так вот. По какой-то причине они однажды пригласили на Рождество нас, бедных родственников, причем по всей рождественской форме, с ночевкой, но твоей маме эта идея не понравилась, Лоик был совсем маленьким, так что в итоге поехали только мы с тобой. И… – Он колеблется, будто мучительно подбирая слова. – И ты этот дом сразу невзлюбила.

– Правда?

– Правда. Погода была мерзкая, сыро, холодно, и ты невзлюбила этот дом. Тебе было лет шесть, но вдруг ты повела себя очень странно, словно совсем младенец.

Отец в своем шерстяном джемпере ежится под ветром с моря.

– Прости, что говорю такое, но лучше бы тебе знать. Верно?

– Это точно. Господи. Да, это уж точно. Я просто… Даже не знаю, что сказать.

Пауза. Длинная пауза.

Отец виновато вскидывает руки:

– Мне и правда пора. Глупо было надеяться на зимнее солнце. Посветило и исчезло. К тому же меня ждет подруга, она живет тут неподалеку.

Я остаюсь на террасе, смотрю на опустевший пляж. Солнце пригрело – и исчезло, словно и не было его.

Достаю телефон и отправляю сообщение Прии. Требуется мнение эксперта по чертовщине. Любое. И побыстрее. Но на носу Рождество, все заняты, и мир несется в тартарары. Мир, в котором мы все родственники.

Забрав пустые бокалы, я возвращаюсь в тепло просторного кафе. Исподтишка наблюдаю за хозяином – Эд Хартли флиртует с официанткой. Может, все же не гей?

Надо воспользоваться возможностью.

Я подхожу к ним. Эд оборачивается, улыбается, но слегка принужденно – явно предпочитает поболтать не со мной, а с официанткой. Я его понимаю.

– Простите, Эд, найдется у вас минутка?

– Для вас? Нет.

Я молча смотрю на него. Он смеется:

– Господи, да я пошутил. Что такое, Каренза?

Оставив и кассу, и флирт, Эд обходит вокруг барной стойки.

– Я хочу узнать больше про Майлза Тьяка. Вы сказали, что знакомы с ним. Сказали, что он легко возбудимый человек.

Эд больше не улыбается. Скорбно качает головой:

– Несчастные дети. Девочка такая печальная. Как она там, малышка Грейс?

– Не очень.

– Ох ты.

– Поэтому я и прошу вас помочь мне, помочь этим детям. Почему вы считаете Майлза легко возбудимым человеком?

Эд вздыхает, молитвенно вскидывает руки, словно может спасти всех нас, словно на пальце у него не перстень-печатка, а талисман. Или же в попытке защититься от моих вопросов.

– Не хочется лезть не в свое дело.

– А как же дети?

Эд встречается со мной глазами и наконец кивает:

– Ну ладно. Ладно. Только прошу вас – держите язык…

– Даже не сомневайтесь.

– Вам не случалось замечать, что Майлз ведет себя так, будто в чем-то виноват?

– Пожалуй.

– А еще, что он не хочет оставаться в этом доме? Вам не кажется, что это довольно странно?

– Он говорит, что не хочет оставаться в Балду из-за призраков.

Эд криво усмехается.

– Не исключено, что его преследуют призраки его же поступков. Посмотрите на дело с этой точки зрения.

Нас прерывает молодой женский голос:

– Эд! Принесешь закуски?

Эд виновато взмахивает руками. Я благодарю его и, застегнув молнию на куртке, направляюсь к стеклянной двери.

Когда я выхожу на дорогу, у меня тренькает телефон. Сообщение. От папы, словно он подслушал мой разговор с владельцем “Моёвки” о Тьяках.

Знаешь, кто мне не понравился в этой семье? Мать. Жестокая и злобная. Если с Тьяками что-то не так, может, стоит присмотреться именно к ней.

Я чуть не ору от разочарования. Что же это за адова загадка. Боже мой! Совсем как корнуолльская погода: тучи разнесло, небо ясное, я вижу горизонт, вижу, чем все кончится, вижу, что решение существует, а в следующую минуту тучи снова тут как тут, противный дождь, все заволакивает туманом, пути по-прежнему не видно.

Меня, как какого-нибудь Тьяка, преследуют призраки. Потому что я и есть Тьяк.