Текст книги "Полая Земля (ЛП)"

Автор книги: Руди Рюкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Примерно через полчаса падения Силла смирилась с тем, что бежать невозможно, хотя всё ещё злилась на Эдди и меня. Ота догнал её, мощно загребая ногами, и вернул на борт. Цветок всё падал и падал, воздух с силой хлестал нас по лицу. Эдди, более всех находивший наше отчаянное положение романтичным, лихорадочно бродил среди опустевших жилых ячеек голубых лепестков. Он поведал нам нескончаемую историю о легендарном заброшенном корабле «Летучий Голландец», получая какое-то упыриное, граничащее с некрофилией удовольствие от детального воссоздания образа безжизненного, дрейфующего судна. Мы съели по нескольку крупных ломтиков джубе, найденных Силлой. Я попытался склонить её к близости, но она меня отвергла. Подавленный и встревоженный, я съел ещё джубе и погрузился в полузабытье.

Прошло немало времени, прежде чем крики Силлы, предупреждавшие об опасности, вернули меня к действительности. На нас собирался напасть исполинский раковинный кальмар-баллула. Это была огромная тварь, размером добрую четверть голубого цветка, в котором мы прятались. Выпустив ровно столько водорода, чтобы подстроиться под нашу скорость, он стремительно обвил всеми своими щупальцами наш шестиугольник. Я должен был бы бежать вместе с остальными вглубь цветка, но баллула так напугал и заворожил меня, что я так и замер словно приклеенный к потолку разорванной ячейки на краю шестиугольника, пока в пробоину со свистом врывался воздух. Коварный сок джубе превратил моё бедственное положение в нечто уютное и занимательное; скажу честно, я испытывал какое-то извращённое, фаталистическое наслаждение от того, что отверг слёзные мольбы Силлы уйти в безопасное место.

Я видел глаз баллулы, похожий на глаз василиска, всего в десяти ярдах от себя, но казалось, что он меня не замечает. Между его глазными стебельками колыхался длинный, сужающийся кожистый нарост – своего рода нос, если можно так выразиться. Под этим носовым клапаном скрывался чудовищный клюв, меж зазубрин которого стекла слюна. Вплотную к клюву прилегали бахромчатые щупики, а за ними веером расходились девяносто с лишним оранжевых щупалец, гладких, словно стебли ламинарии; длина некоторых из них достигала двухсот футов. Чувствительные отростки хлестали воздух и шарили повсюду, с силой пробиваясь из ячейки в ячейку, вынюхивая и пробуя на вкус всё в поисках человеческой плоти. В конце концов, одно из щупалец проникло и в мою ячейку. Я лежал неподвижно, заворожённо глядя, как сужающаяся к концу хищная конечность ощупывает пол, стены и, наконец, потолок. Когда щупальце хлестнуло меня по лицу, оцепенение спало. Борозды и выступы на щупальце тут же почувствовали меня, и кончик щупальца начал обвиваться вокруг моей шеи. Вспомнив о Питерсе, я достал его нож и отхватил добрый ярд от кончика щупальца. Конечность резко дёрнулась назад, и тут же послышались частые, нетерпеливые шлепки: баллула приник всей своей мордой к моей ячейке. Клюв прорвал тонкую цветочную кожуру, и в образовавшейся прорехе показался жестокий серый глаз. Наконец полностью придя в себя, я громко закричал и прыгнул к одному из выходных отверстий ячейки. Другое щупальце схватило меня за лодыжку, но я отрубил и его. Передвигаясь так быстро, как только мог, я пролетел наобум добрые две дюжины ячеек и в итоге наткнулся на Эдди, Оту, Силлу и Арфа. Силла тут же сгребла меня в охапку и поцеловала.

– Мейсон только растравил голод этому баллуле, – вымолвил Ота

– Тсс! – прошипел бледный от страха Эдди. – Нужно соблюдать полную тишину.

Еще несколько минут баллула терзал наш цветок, оторвав потолки во множестве ячеек. Не найдя нас, он отлетел, а затем, набрав скорость, мощно протаранил наш цветок. От удара потолок нашей ячейки раскололся, и сильный воздушный поток вышвырнул нас наружу, точно крупицы соли из солонки – одну собаку и четверых людей, кувыркающихся вслед за падающим огромным голубым цветком. Вернуться в безопасное место мы уже не успевали. Огромный наутилус был слишком близко. Ота метнул в тварь свой нож Боуи – без всякого толку. Вспомнив про пистолет, я выхватил его и дважды выстрелил в баллулу – это были мои последние пули, – но не сумел ни пробить его раковину, ни поразить какое-либо жизненно важное место. Пули исчезли в её оранжевой плоти, как камни в воде. Мои мысли лихорадочно понеслись вскачь, пока огромный клюв приближался к нам.

Я украл этот пистолет у отца Люси Перроу в Линчберге, подстрелил из него конюха в отеле «Либерти», заложил и выкупил его у Абнера Леви в Ричмонде, угрожал им Эдди в Норфолке, заново зарядил на «Осе», высушил порох в цветочной ячейке Силлы – и вот, за один-единственный день израсходовал последние четыре пули… впустую. Проклятое оружие!

Я со всей силы швырнул его прямо в пасть баллуле, заставив тварь на мгновение замешкаться. На этом мне и пришёл бы конец, если бы вдруг не раздался сильный гул, похожий на рёв исполинского костра. К тому времени как я развернулся, чтобы найти источник шума, он уже был рядом – огромная тёмная туша, за которой тянулся шлейф пламени. Какое-то чудовище с разинутой в ярости пастью. Исполинский баллула судорожно дёрнулся при виде этой штуки и втянул щупальца, готовясь умчаться прочь. Но прежде чем он успел сбежать, его гигантский враг набросился на него. Несомое огненной струёй газа, существо рванулось вперёд, схватило поджатые щупальца баллулы и выдернуло сопротивляющегося головоногого моллюска прямо из панциря. Через мгновение огненное чудовище исчезло. Лишь мельком успев взглянуть на яростно атаковавшее нашего противника существо, я успел разглядеть гигантскую свиную голову, посаженную на изогнутое и сегментированное, как у креветки тело. Чтоб хоть как-то окрестить его, я назвал его свинокреветкой, хотя позже Силла и сказала мне, что её племя называет таких существ коладуллами. Мне бы хотелось осмотреть опустевшую раковину баллулы, но её унесло довольно далеко от нас струёй сочащегося из неё газа. Мы вернулись под защиту нашего потрёпанного цветка и ещё несколько часов падали без всяких происшествий, время от времени высовывая головы, чтобы осмотреться.

И что же мы видели? Хотя воздух Полой Земли местами очень густ и подёрнут дымкой, разглядеть нам удалось немало. Позади нас, вверху, виднелось Отверстие, сквозь которое мы провалились, и окружающие его джунгли. Вплотную к джунглям расстилалось великое внутреннее море, занимавшее едва ли не треть всей внутренней поверхности Ялмез. По краям этого моря лежали два огромных континента, а за ними простирался ещё один океан. Все линии обзора, проходившие слишком близко к центру, искривлялись, однако казалось, будто общее распределение суши и воды в грубом приближении повторяло очертания внешней поверхности Земли.

Поскольку мы находились несколько сбоку, мы не могли видеть сквозь Южное Отверстие. Мне пришло в голову попробовать разглядеть, нет ли Северного Отверстия, но хаос у центра планеты мешал обзору.

Когда пошёл двадцатый час нашего падения, облик центра планеты резко изменился. Хотя падали мы теперь медленнее, чем прежде, сам центр, казалось, разрастался с небывалой скоростью, раздуваясь из-за какой-то игры пространства и света, похожей на мираж. Вскоре стало понятно, что синие точки вблизи центра – это колоссальные парящие водяные сферы, беспорядочно колышущиеся в пустоте. Ота назвал их Бесчисленными Морями. Эти моря располагались по окружности воображаемой сферы в той области, где, по всей вероятности, установилось полное гравитационное равновесие. Всего их было около пятнадцати. Полагаю, среднестатистическое Бесчисленное Море по объёму не уступало любому из наших Великих озёр или Женевскому озеру. Область внутри этой сферы, занятая Бесчисленными Морями, оставалась визуально неразличимой. Она была ярко освещена; там виднелись какие-то неподвижные тёмные объекты, а вокруг самого центра возникал любопытный эффект линзы, словно там находилось сферическое зеркало. Именно из этой области непрерывно исходили розовые щупальца света. То, как плотно скручивалось здесь пространство, почему-то напомнило мне волчок для игры в кегли. Там, у поверхности Ялмез, всё было плоским и понятным, здесь же, вблизи Аномалии, всё сжималось и перекручивалось, точно на дрожащем кончике вращающегося волчка. По мере того как мы приближались к Бесчисленным Морям, внутренняя аномальная зона становилась всё больше и больше, пока не заслонила собой большую часть поверхности Ялмез. Куда бы я ни посмотрел, кроме направления строго назад, я видел лишь колышущиеся моря, пятнистую внутреннюю сферу и мусор вокруг нас.

Здесь, так близко к своему источнику, розовые сполохи света были столь же всепроникающими, как волны в океане. Каждый такой сполох согревал собственный поток воздуха, создавая ветры, что швыряли наш цветок из стороны в сторону. Воздух вокруг был наполнен и другими предметами, упавшими внутрь Ялмез – камнями, ветками, комьями земли, мёртвыми животными, экскрементами. Стаи птиц без разбора клевали всё, что падало вниз. Большинство из них походили на колибри размером с кулак – хорошеньких и совершенно безобидных. Попадались и твари покрупнее, не вполне похожие на птиц. У этих бестий, напоминавших, по словам Эдди, вымерших земных птеродактилей, вместо перьев была чешуйчатая кожа и огромные зазубренные клювы, уравновешенные коническими выростами на затылке.

Самыми крупными из всех были свинокреветки, собиравшиеся здесь во множестве. Размерами они варьировались от коровы до кита. По их шкурам прыгали маленькие свинокреветочные птички, поедая паразитов. Похлопывая веерообразными хвостами и крошечными крылатыми ножками, свинокреветки непрестанно кормились, без колебаний заглатывая даже валуны. Их рты представляли собой длинные безгубые щели – беззубые рыла, которые, казалось, вечно улыбались. Трудно было признать в этих мирно пасущихся созданиях ту тварь, что столь свирепо разделалась с баллулой. Их сегментированные полые тела по мере насыщения раздувались всё сильнее. Они ели не жуя, а просто заглатывали пищу целиком, издавая при этом гулкое хрюканье. Позже я узнал, что когда свинокреветка набивала брюхо до отказа, она перерабатывала большую часть пищи в пылающий метан; извергая его наружу, она могла, подобно комете, взлетать к одной из ялмезских колоний, где у неё было гнездовье.

Орда свинокреветок набросилась на наш цветок и принялась грызть его, раздирая на куски. Рано или поздно одно из их рыл неизбежно должно было показаться в нашей ячейке, что и произошло. Силла ткнула в него своим шипом, и оно убралось. И всё же ещё через полчаса они так обглодали наш цветок, что стали настоящей проблемой. Одна крупная свинокреветка умудрилась прихватить Эдди за ноги, но мы успели вытащить его из беззубой пасти твари прежде, чем мощная перистальтика продвинула бы Эдди в свинокреветочный кишечник.

Мы решили оставить голубой цветок и отправиться к Бесчисленным Морям самостоятельно. Проверив пульпули, мы взмыли в воздух. Пока мы оставались достаточно активными, пасущиеся свинокреветки вряд ли стали бы нас есть. Будучи всеядными, они предпочитали поглощать неподвижные объекты. Но это означало, что если мы уснём во время падения сквозь их зону, они нас наверняка сожрут. Птеродактили размером со льва тоже внушали некоторые опасения. Перевернувшись головой вперёд, мы принялись вовсю загребать ногами, помогая силе тяжести.

Мимо пронеслась особенно мощная световая река, швырнув меня прямо на кишащую паразитами волосатую шкуру близлежащей свинокреветки. Тварь раздражённо дёрнулась и взмахнула хвостом, убираясь прочь. Эдди и Силла были неподалёку, как и Ота, державший на руках Арфа. Мы неуклонно продвигались вглубь, по направлению к Бесчисленным Морям. Перепад гравитации здесь был плавным, совсем как в зоне покоя у самого конца Южного Отверстия. Приходилось изрядно трудиться, чтобы продолжать движение внутрь, но, по крайней мере, свинокреветок становилось всё меньше.

По мере нашего продвижения воздух становился всё ярче и чище, и я ощутил прилив радости, смешанной с острым чувством привязанности к своим спутникам. Совершенно спонтанно мы запели – это была знакомая всем песня людей цветка. Я никогда не мог толком запомнить её слова, но теперь они вдруг сами хлынули из моего рта, будто Силла самолично двигала моими губами. Распевая слова песни, я понял Силлу лучше, чем когда-либо прежде. Она была не просто прекрасной экзотической женщиной, она была точно таким же человеком, как и я сам. Мы продолжали петь, и теперь наши слова стали словами Оты; мы пели колыбельную, которую когда-то напевала Тёрл. Я ощутил единение с Отой, а затем, когда песня перетекла в стихотворение Эдди, я почувствовал к нему такое принятие и любовь, каких не испытывал никогда раньше. Я мог сказать ему что угодно, и я так и сделал, позволив своим мыслям вылиться в собственную песню, которую все остальные подхватили так же быстро и чувственно, как и я. Даже Арф разделял это таинственное мысленное единение; глядя на него, я на самом деле проникал в мысли и эмоции Арфа – его благоговейное дружелюбие ко мне, его интерес к нашему полёту, его жажда мяса свинокреветки, а под всем этим – безбрежный океан того, что можно назвать лишь полнейшей, блаженным покоем. Никаких изнурительных, тягостных будничных забот для Арфа, бывшего по-настоящему самим собой, только когда он спал на залитом солнцем пятачке.

Полосы света, пробивавшиеся из-за морей, были узкими и мощными; они оставляли за собой отчётливые шлейфы раскалённого воздуха. В ближайшем море плавал большой остров – поросший травой земляной ком, объём которого составлял примерно четверть от объёма воды. Там, где остров соприкасался с морем, я разглядел маленькие чёрные человеческие фигурки. Они, в свою очередь, заметили нас, и один из чёрных богов устремился вверх, нам навстречу.

У него были пульпули, но кроме того – блестящая платформа под ногами. Она походила на закруглённую планку или доску. Предназначение этой доски стало понятно, когда незнакомец ухитрился поймать восходящий поток в разветвлении одного из пролетавших мимо розовых лучей. Слегка вогнутая тыльная сторона его доски поймала волну горячего воздуха, и он взмыл к нам, точно в лифте. Он отклонился на своей доске назад и ловко соскочил с волны в сотне футов от нас. Его движения были понятны без слов; казалось, по мере его приближения мне всё яснее открывался его разум. Здесь не предвиделось никаких трудностей в обмене мыслями, как это было с людьми цветка Силлы – ведь наездник, казалось, обратился к нам на безупречном английском.

– Приветствую, – вежливо проговорил он, подгребая к нам ногами.

Его пульпули были шире наших и казались сделанными из кожи. Световая доска, которую он теперь держал как щит, была сделана из полированной раковины.

– Поздравляю с завершением вашего пути! Для нас огромная честь принимать столь блистательного гостя, как Эдгар Аллан По. Мэйсон Рейнольдс, мы воздаём должное вашим усилиям, приведшим сюда ваш отряд. Силла, дмбаголо лааа нуинулли орбаахм. И ты, брат Ота, мы всем сердцем надеемся, что ты останешься здесь насовсем.

Поразительно, насколько понятным был его язык для каждого из нас – но ещё более странным было то, что во время разговора его лицо и губы оставались совершенно неподвижными.

– Да, Мейсон, – отозвался он, поймав мою мысль. – Мы, чёрные боги, умеем читать мысли. Древние наделили нас этим и многими другими дарами. Спускайтесь на нашу землю и разделите с нами наши блага. – Эти слова хлынули безмолвным потоком, рождённым его пристальным взглядом.

– Ты тоже это слышишь, Эдди? – спросил я.

Эдди кивнул.

– Как вы себя называете? – крикнул он чёрной фигуре.

В моём сознании сами собой сложились ответные слова:

– Мы все едины. Мы – текелили.

12. Текелили

Мы – текелили. Это было главным лейтмотивом всего нашего пребывания в области Бесчисленных Морей. Пока человек находится там, он – текелили.

Проще говоря, текелили – это самоназвание племени чёрных богов, к которому автоматически причисляется любой удачливый гость центра Земли. Однако у слова «текелили» есть и более конкретное значение.

Истинные Текелили – это внушающие трепет существа, обитающие в самом сердце Центральной Аномалии. Именно в честь этих дивных созданий, известных также как Древние, чёрные боги и называют себя текелили. Они делают это из тех же соображений, по которым племя заклинателей змей могло бы назваться Кобрами.

Древние, в силу своей природы и среды обитания, неразрывно связаны с третьим значением слова «текелили», которое означает: «пребывающий в ментальном и эмоциональном состоянии глубочайшего сострадания и понимания». Если я с полным правом говорю вам, что я текелили, это значит, что я могу читать ваши мысли.

Пока я оставался текелили, я напрямую воспринимал мысли всех окружающих существ – тлей, свинокреветок, людей, чёрных богов, Арфа и самих Древних. На деле это означало, что я непрестанно улавливал малейшие оттенки чужих чувств. Важно подчеркнуть, что эта чуткость текелили проявлялась не только на эмоциональном уровне, но и на абстрактном, чисто интеллектуальном – вплоть до того, что если кто-то случайно задумывал число, я уже знал, что это за число… а они знали, что я знаю, а я знал, что они знают об этом, и так далее до бесконечности, вплоть до того состояния, которое чёрные боги выражали словами: «Мы все едины». Все мы были текелили, обитая там, у самого начала водоворота, между двумя мирами, окружённые безбрежным разумом могучих созданий Текелили, чей космический поток мысли тёк – могучий и неиссякаемый, точно река, – а наши собственные думы были лишь крошечными завихрениями на его поверхности.

Наш Эдди По беседовал с ними больше всех; и лишь благодаря тому, что я впитывал их разговоры с Текелили, я теперь достаточно хорошо понимаю географию края Бесчисленных Морей и Центральной Аномалии, чтобы попытаться описать её здесь.

Представьте, что в самом центре Полой Земли находится большой блестящий шар. Снаружи этого зеркального шара располагались бы Бесчисленные Моря, Внутреннее Небо, затем Ялмез, плотная планетарная толща, а за ней – Земля, откуда я прибыл, с её внешним небом, Солнцем, Луной и звёздами. Предположим, что всё это отражается в центральном зеркальном шаре, так что, вглядываясь в эту глубь, можно увидеть Зеркальные Бесчисленные Моря, Внутреннее Зеркальное Небо, Зеркальную Ялмез, Зеркальную планетарную толщу и, будь она прозрачной, Зеркальную Землю под внешним Зеркальным Небом с Зеркальными Солнцем, Луной и звёздами. Представьте всё это, а теперь вообразите, что центральный шар – вовсе не зеркало, а просто окно между двумя мирами, открытое насквозь окно. И это чистая правда.

Или же сравните человечество с племенем водомерок, снующих по поверхности моря, которое они принимают за весь Мир. Предположим, что эти водомерки не умеют нырять, равно как и подпрыгивать над водой – точно так же, как мы не можем покинуть наше пространство. Теперь представьте, что на поверхности моря плавает деревянное кольцо. Благодаря силе поверхностного натяжения водомеркам легко держаться за внешний край этого кольца. Они находят на нём пищу, откладывают там яйца и зовут его Домом. Мы похожи на них, ведь мы с комфортом живём на Земле – внешней стороне полой оболочки нашей планеты. Развивая это сравнение, предположим, что группа водомерок находит в кольце крошечную щель; они протискиваются сквозь неё и исследуют внутренний край кольца – Мод. Поймите, что эти водомерки подобны нашей компании, пробившейся сквозь Отверстие Симмса, чтобы попасть на Ялмез.

Если бы наша Полая Земля не вмещала в себя ничего, кроме воздуха, это было бы равносильно тому, как если бы внутри кольца водомерок простиралась обычная водная гладь. Но что, если в центре кольца находится водоворот – воронка, по стенкам которой они могут перемещаться? И что, если у мирового океана, точно у ледяной глыбы, есть не только верхняя поверхность, но и нижняя? То есть, что, если у нашего пространства две стороны? И если допустить эти гипотезы, что из этого следует?

Для водомерок нижняя поверхность – это недосягаемый Зеркальный Мир, параллельный их собственному Миру и полностью от него обособленный. Я сказал «недосягаемый»? Не совсем так. Закон природы гласит: всякий вихрь движется, пока не упрётся в преграду. А потому гладкая, полная воздуха воронка центрального водоворота в кольце ведет вниз сквозь космические воды, расширяясь и плавно сливаясь с нижней поверхностью, именуемой Зеркальным Миром. Чтобы завершить аналогию, достаточно представить, что на этой зеркальной глади плавает зеркальное кольцо, на внутреннюю кромку которого – кромку Зеркального Мода – наши отважные водомерки могут присесть передохнуть, прежде чем выбраться сквозь зеркальное кольцо в Зеркальный Дом.

Я мысленно закрепляю этот образ и делаю первый вывод. Водомерки живут как двумерные существа; мир для них – поверхность, а граница между их Миром и Зеркальным Миром представляет собой окружность в самом узком месте соединяющей их воронки. Следовательно, для нас, обитающих в трехмерном пространстве, граница между Миром и Зеркальным Миром – это сфера. И именно поверхность этой Центральной Сферы образует Центральную Аномалию в самом сердце Полой Земли.

Земля полая. Внутри неё, вокруг географического центра, находится небольшая сферическая зона – Аномалия. Внутри этой сферы сокрыта иная вселенная, в общих чертах зеркально повторяющая нашу Землю. И хотя со стороны эта зеркальная вселенная кажется сжатой в точку, изнутри она вовсе не кажется тесной. Более того, жители Зеркальной Земли искренне верят, будто находятся снаружи аномальной сферы, а наша Земля – внутри неё. Кто же прав? И те, и другие – и никто.

Решение этого парадокса заключается в том, что для человека, стоящего прямо на поверхности сферической Аномалии, эта сфера кажется абсолютно плоской, точно равнина. Повсюду вокруг колышутся Бесчисленные Моря и Зеркальные Моря, а если устремить взгляд прочь от этой плоскости, по одну сторону окажется Ялмез, а по другую – Зеркальная Ялмез. Я знаю это наверняка, потому что сам там побывал. Хватит теоретизировать – позвольте мне просто рассказать, как я туда попал.

Как я уже говорил, нас встретил чёрный бог, поднявшийся к нам на энергетической волне светового луча. И когда Эдди спросил, как его зовут, тот ответил: «Мы все едины. Мы – текелили».

– Ну да, – протянул Ота. – А звать-то тебя как?

Вместо того чтобы назвать имя, этот человек передал нам свой личный тотемный образ – стилизованную картинку: он сам на своей доске оседлал гигантский раздваивающийся поток света. С тех пор, когда мне хотелось обратиться к нему или вспомнить его, мне достаточно было лишь вызвать в памяти этот образ, и все люди текелили понимали, о ком речь. Чтобы как-то обозначать его здесь, я буду звать его Наездником Света.

Наездник Света приблизился, так и лучась любопытством и доброжелательностью. Он был совершенно наг, если не считать кожаных пульпули и плетёного кожаного ремешка, обмотанного вокруг узкой талии. К этому поясу был прицеплен кинжал из полированного осколка ракушки. У него были длинные руки и ноги, а кожа с ног до головы отливала угольной чернотой. Прямой нос, тонкие губы и большие блестящие глаза. Зубы его были красными, как у Илайджи и Квайлайли. Он протянул руку и по очереди коснулся каждого из нас: Эдди, Оты, Силлы, Арфа и меня. Он хотел узнать наши имена. Почувствовав его безмолвный вопрос, каждый из нас назвал себя и мысленно сотворил образ, который благодаря состоянию текелили сделался видимым для всех.

Перед мысленным взором Эдди возник он сам – стоящий с пачкой исписанных листов бумаги в руках и что-то читающий вслух. Писатель.

Образ Оты показывал его в самой лучшей одежде рядом с восхищённой им женщиной (Хуситой?), прижавшейся к нему. Любовник.

Силла представила себя дома, когда она обменивала у людей цветка безделушки на джубе. Торговка.

Образ Арфа не был визуальным, это была простая квинтэссенция его запаха и лая. Арф!

Я замешкался, прежде чем назвать своё имя и представить картинку. Кем я, в конце концов, был? Книжным червём? Деревенщиной? Исследователем? Мужчиной Силлы? Но стоило мне произнести «Мейсон», как совершенно незваным явился жуткий образ: я в Линчберге, в одной руке золото, в другой пистолет, и я оборачиваюсь, чтобы выстрелить в конюха. Убийца и вор.

Бессмысленно было пытаться изменить этот образ. Вся история была записана в моём мозгу и открыта для всеобщего обозрения. Пока я всё ещё терзался этим, Наездник Света показал нам образ своего дома – зелёный массив суши, плавающий в одном из Бесчисленных Морей. Он направился к нему, пригласив нас следовать за собой. Мы, загребая вовсю ногами, полетели следом, без умолку мысленно переговариваясь и удивляясь тем возможностям, что открыло перед нами состояние текелили. Почувствовав моё замешательство, Силла послала мне мысленный луч любви и прощения. Я последовал за ними.

Чем ближе мы подлетали к Бесчисленным Морям, тем глубже входили в веретенообразное горло пространственного моста, соединяющего миры. Раньше я мог видеть Ялмез во всех направлениях, но теперь, если только я не оглядывался назад через плечо, большая часть того, что я видел, было колышущимися морями. Моря плясали, словно замедленные версии тех вёдер воды, которые мы с Отой в праздные послеполуденные часы нашего детства порой выплескивали высоко в солнечный воздух, чтобы просто поглазеть на брызги. Прямо по курсу, за морями, вырисовывалась Центральная Аномалия – загадочное сплетение тёмных силуэтов и розового света.

Море, к которому вёл нас Наездник Света, вытянулось, должно быть, миль на пятнадцать в длину. В тот миг оно более или менее напоминало гигантскую ступню, продолговатую и слегка приплюснутую, к одному из концов которой, точно пятка, прилепился круглый, заросший травой кусок суши. Но ни одна форма Бесчисленных Морей не сохранялась надолго. Стоило нам приблизиться, как водяная ступня вытянулась, отщипнула от себя каплю-палец размером с целый город, а затем основная масса воды отхлынула назад, образовав подобие огромного глазного яблока, где остров служил зрачком. Чуть позже водяная сфера, отторгнутая каким-то другим морем, с плеском врезалась в море Наездника Света, заставив его колыхаться из стороны в сторону. Волны прокатились через зелёный остров.

– Как же вы живёте там и не тонете? – спросил Эдди у Наездника Света.

– В основном мы спим в воздухе, – ответил он (или, вернее, подумал), одновременно посылая образ чёрных богов, висящих в воздухе с расслабленно вытянутыми вперёд руками, напоминающими кроличьи лапки. – А суша – так, просто место для встреч.

Чем ближе к острову мы подлетали, тем сильнее приходилось загребать ногами. Хотя гравитационный градиент всё ещё увлекал нас внутрь, он сильно ослабевал. Очевидно, моря перекатывались в гравитационной ложбине как раз по эту сторону от Центральной Аномалии, или Центральной Сферы. К слову, саму Сферу теперь можно было разглядеть яснее. Она была выложена огромными тёмными образованиями, похожими на тапки или башмаки, усыпанными точками, из которых вырывались розовые лучи света. Эти лучи, должно быть, простирались и внутрь Сферы, поскольку трещины между тёмными образованиями ослепительно сияли.

Но опять‑таки, если я не смотрел прямо внутрь или прямо наружу, я не видел ничего, кроме Бесчисленных Морей: настоящих – поблизости и их миражей или отражений – в отдалении. С родного острова Наездника Света взлетели две чёрные фигуры. Подобно ему, они были наги и пребывали в состоянии текелили; подобно ему, они радовались нашему появлению. Одна из них, женщина, передала нам свой образ Охотницы на свинокреветок. Тотем изображал её улыбающейся рядом с громадной тушей свинокреветки с перерезанным горлом.

Отвечая на наши мысленные вопросы, она объяснила, что, желая добыть мяса и шкур, чёрные боги летят или скользят по световым потокам в зону обитания свинокреветок, где и убивают одну из них. Так далеко от Центральной Сферы поля текелили не было, поэтому убийство свинокреветки не причиняло той невыносимой ментальной агонии, какую оно вызвало бы здесь, в Бесчисленных Морях, где поймать и убить даже мелкую рыбёшку было невыносимо тяжело. Метод Охотницы на свинокреветок был весьма остроумен. Держа нож наготове, она набирала полную грудь воздуха и замирала на пути одной из этих неразборчивых в еде тварей. С большой вероятностью чудище просто засасывало её своей беззубой пастью. Оказавшись внутри, она прорубала путь наружу, попутно перерезая свинокреветке глотку. Она заверила нас, что мясо свинокреветок очень вкусное, а все пульпули и плетеные веревки черных богов сделаны из их шкур.

Вторым чёрным богом был мужчина, чей личный тотем с трудом поддавался расшифровке. Он показывал свой образ в окружении розового света и неподвижных бесформенных зеленовато-коричневых масс, в то время как далёкие Бесчисленные Моря вращались вокруг с безумной скоростью. Пожалуй, его можно назвать Наблюдателем. Это был внушительный человек. При сильной гравитации он, возможно, казался бы чрезмерно тучным коротышкой, но здесь, в невесомости, он выглядел крепким и величественным. Он утверждал, что живёт в этих краях уже три тысячи лет.

Слово «год», разумеется, не совсем точно передавало его мысль, ведь оно неразрывно связано с представлениями жителей поверхности о планете, вращающейся вокруг далёкого солнца. Выражение, которое он использовал, означало скорее «лето» или «сезон кормёжки свинокреветок». Однако, заглянув глубже в сознание Наблюдателя, я смог понять, что, практически, определение года у чёрных богов соответствовало нашему – позже я объясню почему. Наездник Света и Охотница на свинокреветок благоговели перед Наблюдателем – он был для них мифической фигурой, появлявшейся крайне редко и знавшей историю расы черных богов из первых рук. Он достиг невероятного возраста, периодически попадая в странную зону замедления времени рядом с Центральной Аномалией. Каждое поколение чёрных богов имело возможность видеть Наблюдателя лишь несколько дней. Каким-то образом он узнал о нашем прибытии и специально вышел из зоны, чтобы встретить нас.

Охотница на свинокреветок была прекрасно сложена, и пока мы послушно загребали следом за ней, Ота уставился на её ягодицы и принялся испускать столь похотливые мысли, что их без труда читали мы все. В чтении мыслей крылась вот такая неловкая сторона. Словно Ота ляпнул какую-то грубость, я принялся мысленно извиняться, пытаясь заглушить его страстные фантазии, хотя сам то и дело бросал взгляды на Охотницу. Реакция Эдди на эти эмоции была смесью любопытства и некоего презрения к идее «негритянской плотской близости». Силла недоумевала, почему я смотрю не на неё. Чёрные боги покатывались со смеху.