Текст книги "Полая Земля (ЛП)"

Автор книги: Руди Рюкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

3. На реке

Ноги. Кто-то наступил мне на спину, и я проснулся. Первое, что я увидел, были измазанные грязью пальцы ног Оты прямо перед моим носом. Кругом слышались голоса и звуки шагов: говор чернокожих лодочников и шлёпанье босых ног. Сквозь брезент пробивались крошечные лучики света. Наступил рассвет, и команда бато готовилась к отплытию в Ричмонд.

Я лежал неподвижно, стараясь не обращать внимания на ногу, давившую мне на спину.

– Давай, Куста! – гаркнул кто-то. – Бери шест и налегай, сынок. Это тебе не пароход, да и паруса мы поднимать не собираемся!

Ногу неохотно убрали. Арф ткнулся носом мне в лицо и лизнул в губы. Я пригнул его голову к мокрым доскам бато. Мы с Отой втиснулись сюда валетом, а Арф устроился между нами. В тусклом, пробивающемся сквозь дырочки свете – да ещё когда судить приходилось по одной только ноге – трудно было разобрать наверняка, но, похоже, Ота всё ещё спал. Спать он любил.

– Берегись, Ричмонд, Гарланды возвращаются! – радостно выкрикнул тот же голос.

С тяжёлым покачиванием, плеском воды и стуком шестов наша бато, судя по всему, выбиралась на стремнину реки Джеймс.

– Разворачивай, парни, и гони вниз по течению!

По двум длинным настилам, устроенным вдоль бортов бато, зашаркали ноги. Лодка натужно застонала, развернулась и стала быстро набирать ход.

– Левее, левее, левее-е… Куста, держись!

Мы обо что-то с грохотом ударились. Затем последовал ещё один удар, и ещё, а следом раздались крики и хохот. Нога Оты дёрнулась; я сильно ущипнул её. Он немного подумал, а затем его невидимая в темноте рука сжала и одобрительно похлопала меня по лодыжке.

Удары о камни продолжались ещё несколько минут, а потом мы вышли на спокойный участок. Лодочники с шестами мерно зашагали взад-вперёд по бато. Когда стало совершенно ясно, что Линчберг скрылся из виду, я попытался сесть. На это ушла целая минута: Арф, полы моего сюртука и ноги Оты – всё перепуталось. От сильного запаха табака у меня слегка кружилась голова. К тому времени, как я наконец высунул голову и плечи из-под тяжёлого брезента, вся команда бато уже тыкала в меня пальцами и возбуждённо галдела. Мой воротник съехал набок, а красный шейный платок наполовину развязался.

– Господи спаси! – завопил один из лодочников, коренастый парень моих лет. – Это же чертов призрак конюха!

Тут прямо рядом со мной высунул морду Арф, и коренастый истошно взвизгнул фальцетом:

– Это призрак и сам дьявол! – С этими словами он потерял равновесие и свалился за борт.

– Лови Кусту, Маркус! – крикнул жилистый коротышка, стоявший у рулевого весла. Это был тот самый голос, что я слышал раньше. У него были высокие скулы и живые, бегающие глаза. – Он же плавать не умеет! Тащи топор, Лютер! Никакой это не призрак, это убийца!

Круглоголовый, иссиня-чёрный мужчина с мощной, бочкообразной грудью метнулся к нам с носа лодки, на ходу выхватив топор из ящика с инструментами. Он сдёрнул с меня брезент и навис надо мной, держа оружие наготове. Арф яростно зарычал.

– Там под брезентом ещё один! – крикнул рулевой. – Я вижу его ноги! А ну вылезай, длинноногий!

Пока двое матросов перетягивали пухлого Касту через борт, Ота выбрался из-под брезента и сел рядом со мной. Я обрадовался, увидев его. Уж он-то сумеет успокоить этих дикарей.

– Уйми собаку, Мейсон, – тихо сказал он мне. – Я знаю этого человека.

Я обнял Арфа за шею и прижал к себе, успокаивая. При моём прикосновении Арф коротко тявкнул, но быстро притих.

– Мы никого не убивали, дядь Тайри, – сказал Ота, поднимая взгляд на рулевого.

На лице у Оты появилось то самое особенное, честное выражение, которое он всегда напускал на себя при разговоре со взрослыми.

– Ты меня, может, и не помнишь, но ты ж двоюродный брат моей мамки, Тёрл, работающей у Рейнольдсов в Хардвере. А это вот миста Мейсон Рейнольдс. Мы…

– Я тебя знаю, Ота, – перебил Тайри. – Весь город уже судачит о том, как ты и твой молодой хозяин обобрали массу Слоута и пристрелили его конюха. Шериф Гарми назначил за голову Мейсона Рейнольдса награду в сто долларов, живым или мёртвым.

– А за меня? – спросил Ота.

– Мёртвым ты ни цента не стоишь, длинноногий. Твой хозяин теперь в бегах, так что ты, надо полагать, тоже будешь считаться беглым и пойдёшь с молотка. Разве только вернёшься на свою ферму.

– Мы оба хотим вернуться на ферму, – вмешался я. – Я не убивал конюха. Это был несчастный случай. И у мистера Слоута я забрал свои собственные деньги. Просто высадите нас здесь, Тайри, а до Хардвера мы уж сами доберёмся. – Я выпрямился. – И велите своему бою убрать топор.

– Ты кого это боем назвал, щенок? – отозвался иссиня-чёрный громила по имени Лютер. – Шериф выложит мне сотню долларов, если я отрублю твою башку. Как раз хватит, чтобы выкупить вольную мне и моей старухе.

– Я первый его увидел! – завопил Куста, мокрый до нитки и уже выбравшийся обратно на борт. – Награда моя!

– Делить будем поровну, – пропел низким голосом крепкий мужчина с безупречной фигурой. – Верно, Молин?

– Башку ему отрублю я, – подал голос последний из пяти лодочников. – Прикончить белого мальчишку для меня вообще не вопрос.

И по нему было видно, что он не шутит. Сложен он был не менее крепко и ладно, чем Маркус, но в какой-то прежней заварухе лишился передних зубов, а его нос был совершенно плоским, словно размазанным по лицу. Глазки у него были маленькие и злые.

– Скормим его тушу сомам, и бато легче идти будет.

Ота состроил мину, исполненную изысканного презрения.

– Я, может, и деревенщина, но вы, парни, круглое дурачьё. Вы и правда думаете, что какой-то белый шериф отсыплет каждому из вас по золотому двойному орлу? И ваш хозяин Гарланд при этом слова не скажет? Вы серьёзно рассчитываете заявиться в Линчберг с головой белого парня в руках? Да они всех вас подравняют под твою рожу, Молин.

Все с минуту переваривали услышанное. Бато продолжало нести по течению Джеймса. День был ясный, с редкими кучевыми облаками. Спокойная коричневато-зелёная речная вода идеально, как в зеркале, отражала облака. Река здесь была шириной всего ярдов двадцать, и доплыть до берега не составило бы труда, умей я плавать. Но даже выберись я на сушу, эти негры быстро меня выследят. К тому же, теперь я понимал: даже если мне удастся сбежать и добраться до фермы па, за мной всё равно явятся охотники за головами. Единственной моей надеждой было переманить лодочников на свою сторону.

Почувствовав, что сбившийся воротник и измятый шейный платок не добавляют мне внушительности, я сорвал их и запихнул в боковой карман перепачканного сюртука. Сквозь ткань я ощущал рукоять пистолета. Лютер с круглой, как ядро, головой угрожающе повёл топором, но я так посмотрел на него, что он невольно отступил.

– У меня есть для вас предложение, – сказал я, обводя взглядом всю команду бато: поджарого Тайри, огромного Лютера, похожего на глупого щенка Кусту, красавчика Маркуса и обозлённого обладателя расплющенного лица – Молина. – Я сам выплачу вам эти сто долларов награды. Доставьте меня и моего человека, Оту в Ричмонд, и деньги будут вашими. Даю вам слово джентльмена.

– Вы только послушайте его, – сказал Тайри.

Он сморщил своё худощавое лицо и сплюнул в реку.

– Вы ничего не получите, если погоните бато обратно в Линчберг, дядь Тайри, – проговорил Ота. – Ничего, кроме отбитых спин да лишних хлопот. Шериф ведь наверняка решит, будто ты нас укрыл умышленно, а потом просто передумал. Особенно если я ему сам так скажу. А вот если отвезёшь нас в Ричмонд, каждый получит по золотому двойному орлу. Миста Мейсон врать не станет.

– А ну, покаж золото! – крикнул Маркус.

Я сунул руку в карман брюк и нащупал шесть монет. Вопросительно посмотрел на Оту. Он кивнул. Стараясь держаться как можно увереннее, я вынул монеты и показал их на раскрытой ладони. На ярком речном солнце они сверкали просто чудесно. Я повернулся туда-сюда, чтобы каждый мог их рассмотреть.

– Шесть монет, – сказал я. – Больше я не взял. Если отдать каждому из вас по одной, нам с Отой останется одна на двоих.

Лютер опустил топор и потянулся к монетам, словно мальчишка, который хочет поймать красивую бабочку.

– Не так шустро! – Ота шлёпнул Лютера по руке. – Получите свои монеты, когда на горизонте покажется Ричмонд!

– Слоут и шериф брехали, что твой молодой хозяин тысячу долларов увёл, Ота, – заворчал Тайри. – Где остальное-то?

– О нет, там было целых десять тысяч, – отозвался Ота. – И мы всё до цента спустили вот на этого рыжего кобеля. Он у нас такой умный, что своё имя выговаривает.

Арф как по команде потянулся, поклонился и трижды встряхнулся.

– Его зовут Арф, – сказал я, убирая монеты обратно в карман. – Ну что, держим курс на Ричмонд?

– Навались, ребята! – нараспев скомандовал Тайри. – Прибудем пораньше да заберём своё золото!

Путь занял пять дней, хотя обычно на него уходило семь. Ота немного помогал орудовать шестом, но мне это, само собой, было не по чину. Целыми днями я сидел на бочке посреди лодки и разглядывал мирные пейзажи Виргинии. Вдоль реки тянулись огромные ясени и вязы – толстоствольные великаны, чьи кроны далеко нависали над водой. За вязами и на многочисленных каменистых отмелях реки густо разросся кустарник. Заросли только начинали зеленеть, и холмистый рельеф здешних земель всё ещё легко угадывался. Время от времени мы проплывали мимо плантаций, где огромные расчищенные поля окружали барские усадьбы. Попадались и фермы победнее; белые фермерские ребятишки слышали наше приближение и сбегались к реке, чтобы помахать рукой. Когда это случалось, я ложился на дно бато вместе с Арфом.

По ночам мы разбивали лагерь у самой кромки воды, на поросшей вязами поляне. Разводили костёр, и Молин варил сытное месиво из свинины и сушёной кукурузы. Команда наедалась до отвала, а потом они ещё с час сидели у огня – болтали и жевали табак, прежде чем провалиться в сон. Мы с Арфом ели то же самое, хотя Молин всякий раз всем своим видом показывал, как неохотно он делится со мной едой.

Мне было интересно слушать их песни и истории. Никогда прежде я не взаимодействовал так тесно с ватагой рабов. Тайри верховодил ими в том числе и потому, что знал кучу песнопений и легенд, уходивших корнями прямиком в Африку. Если верить Тайри, отец его отца был африканским знахарем, и эта сила вместе со знаниями передалась ему по наследству. Каждый вечер первым делом после еды всякий, кто за день успел порезаться, заработать синяк или растяжение, шёл к Тайри; тот втирал в раны какие-то травы и затягивал напевы на африканском наречии. Понаблюдав за этим пару раз, я и сам позволил ему поколдовать над локтем, который сильно расшиб о корпус бато. И ведь его шаманство действительно немного уняло пульсирующую боль.

После знахарских обрядов Тайри они обычно пели парочку спиричуэлс – но переиначивали слова так, чтобы в песнях пелось не о смерти и вознесении на небеса, а о побеге на Север. А затем наступал черёд историй с привидениями. Куста знал десятки леденящих душу баек об убийствах и покойниках. Наслушавшись его страшилок, я потом всю ночь видел перед собой заострившееся лицо несчастного мёртвого конюха, нависавшее надо мной в темноте. В моих кошмарах этот конюх становился всё больше похож на меня самого. Мы ведь могли бы стать друзьями или даже братьями, а я пристрелил его, хотя в этом не было вообще никакой нужды. Я уже подумывал выбросить чёртов пистолет, но так и не смог заставить себя расстаться с ним. Всегда оставалась вероятность, что кто-то из этих людей вздумает забрать мои деньги под покров ночи.

Деньги были ещё одной важной темой для разговоров. Двадцати долларов ни одному из этих людей не хватило бы, чтобы выкупить вольную – а этого, казалось, хотели они все, и Лютер сильнее всех. По закону рабам не дозволялось иметь при себе деньги – ровно так же, как не дозволялось уметь читать. Поэтому, с точки зрения закона, любая сумма, не дотягивающая до стоимости раба в шестьдесят-сто долларов, могла сгодиться лишь на то, чтобы припрятать её в кубышку. Однако – хоть они и избегали говорить об этом прямо в моём присутствии – если раб решался на побег и держал путь на Север, двадцать долларов могли здорово помочь ускользнуть от «пэдди-роллеров» – ловчих, что охотились за беглыми. К тому же в Ричмонде хватало ростовщиков, охотно пачкавших руки сделками с рабами. Какой-нибудь домашний слуга мог принести к задней двери такой лавки стянутую серебряную ложку, а уйти со складным ножом, отрезом сукна или коробкой мятных леденцов. Команда подолгу спорила о достоинствах того или иного подобного заведения, и чаще всего всплывало имя Абнера Леви.

Их болтовня различалась по степени понятности. Если им по-настоящему хотелось, чтобы я ничего не уразумел, они начинали так безбожно коверкать слова, что с тем же успехом я мог бы слушать воронье карканье. Я наблюдал за проплывающими мимо пейзажами, глядя то на берег, то на извилистое течение реки. Я просто не мог заставить себя думать о том, что ждёт впереди. Всю вторую половину пятого дня лодочники лопотали на совершенно непостижимом наречии. Что-то явно затевалось. Вечером мы причалили бато к песчаной отмели чуть выше гучлендских мелей и порогов. Здесь уже стояли два других таких же судна.

– Завтра поутру зайдём в канал ярдах в четырёхстах выше по течению, миста Мейсон, – сообщил мне Тайри. – А оттуда до Ричмонда ещё миль двадцать с гаком.

Течение Джеймса здесь заметно ускорялось, и в сгущающихся сумерках впереди белели бесчисленные покрытые пеной валуны. Слева, там, куда указал Тайри, возвышалась гранитная дамба, где от реки ответвлялся Канавский канал. Там наверняка будут сборщики пошлины – люди, которые могут запомнить меня, если шериф когда-нибудь заберётся так далеко.

– Для нас всех будет лучше, если завтра вы с Арфом весь день просидите под брезентом.

– Ладно, – согласился я.

От мысли о том, что наше путешествие подходит к концу, у меня со страху свело живот. В Ричмонде я никогда не бывал.

– Ты бы лучше заплатил нам прямо щас, миста Мейсон, – вставил Лютер. – Чтобы потом путаницы не вышло.

Он улыбался, искренне радуясь скорым деньгам.

– Ну же, – подхватил Молин, суя свою уродливую рожу мне прямо в лицо. – Давай сюда это чёртово золото, белый.

Никакие деньги не могли его порадовать.

– Я же сказал, что заплачу в Ричмонде, – неуверенно произнёс я.

Неужто они всё-таки замышляют сдать меня властям?

– Нет, ты заплатишь нам щас, – отрезал Тайри. – А то ещё ушмыгнешь в Ричмонде, как пить дать задумал.

Они мне не доверяли? Все пятеро тесным кольцом обступили меня посреди бато. Я взглянул на Оту, но тот лишь пожал плечами и кивнул. Я достал из кармана золотые монеты, доставшиеся мне такой горькой ценой, и раздал по одной Тайри, Лютеру, Касте, Маркусу и Молину. Пять ушли, осталась всего одна монета на нас с Отой. По его виду казалось, что я должен отдать её ему, но я запихал её обратно в карман.

Здесь было настоящее обжитое становище. Команды двух других бато уже разожгли свои костры. Лодочники ходили друг к другу в гости, и повсюду раздавалось это их непонятное воронье карканье. На всей стоянке я был единственным белым. Когда наш костёр разгорелся, Молин поставил вариться свинину с дроблёной кукурузой. Как обычно, он сначала раздал еду всем остальным, вот только сегодня, когда очередь дошла до меня, в котле ничего не осталось.

– Какая жалость, Мейсон, – издевательски бросил он и отошёл в сторону со своей огромной, полной до краёв миской.

Хотя я был страшно голоден, будь я проклят, если стану выпрашивать еду у этих ниггеров. Кое-кто из них – Куста, Молин и Маркус – ухмылялись, глядя на меня, но я не доставил им удовольствия и смолчал. Вместо этого я нашёл местечко помягче и лёг спать. Арфа, должно быть, кто-то покормил, потому что через какое-то время он пришёл и улёгся рядом со мной. Я втайне надеялся, что Ота принесёт мне хоть немного еды, но он так этого и не сделал.

Посреди ночи я внезапно проснулся. Арфа не было. Костры прогорели до багровых углей, а луна стояла высоко. Живот так сводило от голода, что я ни о чём другом не мог думать, кроме как поскорее его набить. Я решил набрать немного кукурузы из мешка с припасами и сварить её. Мешок я нашёл без труда – у кострища, там, где его оставил Молин. Я отнёс котелок к реке и зашёл в воду, чтобы зачерпнуть чистой. С минуту я так и стоял в реке, глядя на дрожащие на речной ряби лунные блики и слушая доносившийся снизу по течению ровный гул порогов. Стоя там, я окончательно стряхнул с себя остатки сна и понял: что-то не так.

А не так было то, что я остался совершенно один. Вокруг ещё валялось какое-то тряпьё и узлы с одеждой, но у нашего костра не было ни души. Приглядевшись к местам, где располагались две другие команды, я увидел, что их стоянки тоже опустели. И всё же все три бато по-прежнему стояли на песчаной отмели – я только что их видел.

Я сварил немного кукурузы, всё время настороженно прислушиваясь. И точно: из глубины леса доносилось какое-то мерное гудение, сливавшееся с шумом реки. Время от времени вместе с гудением слышался чей-то крик. Я наспех заглотил недоваренную дроблёную кукурузу и двинулся сквозь деревья, крутя головой по сторонам, чтобы уловить источник звука. Земля под ногами стала сырой и топкой; гудение нарастало. Впереди забрезжило оранжевое зарево. Я прошёл ещё ярдов двадцать, стараясь не хрустеть подлеском, и, выглянув из‑за ветвей молодого сассафраса, наконец увидел…

Это была поляна на небольшой возвышенности, посреди которой пылал огромный костёр. Мокрая земля вокруг костра отбрасывала вокруг блики и отсветы пламени. По ту сторону костра стояла палатка и высился огромный старый дуб, опалённый молнией и наполовину выгнивший изнутри. В дупле этого дерева восседал громадный человек с кожей белой как бумага. У него были кучерявые белые волосы и толстые губы – его вполне можно было принять за негра-альбиноса. И всё же эта его белизна была настолько абсолютной и необычайной, что он казался скорее представителем какой-то совсем иной расы.

На ближней стороне от костра, сгрудившись тесной кучкой, стояли человек пятнадцать-двадцать рабов; среди них были и все шестеро моих попутчиков. Они монотонно распевали какую-то фразу, слов которой я не мог разобрать. Время от времени великан на дереве манил кого-то рукой, и один из рабов подходил к нему.

Какой-то мужчина с чужого бато принёс мешок кукурузы; когда он опустил его на землю, из дупла высунулась огромная белоснежная рука и протянула ему кожаный кисет на шнурке. Мужчина повязал шнурок вокруг пояса и с улыбкой припустил обратно к остальным. Он то и дело прижимал этот кисет к своему причинному месту; надо полагать, это был какой-то заговор на деторождение. Подношения следовали одно за другим, а затем подошла очередь Тайри. У него был небольшой свёрток табака, который он, должно быть, стащил из одной из бочек на нашем бато. При виде Тайри на лице бумажно-белого великана распахнулась огромная, приветливая дыра улыбки; казалось, они были старыми друзьями. В отсветах костра казалось, будто у этого странного существа ярко-красные зубы. Он немного пошарил вокруг себя в дупле, а затем выдал Тайри три маленьких мешочка в обмен на табак.

Я как раз размышлял, хватит ли у кого-нибудь из парней дурости отдать своему знахарю одну из моих золотых монет, как именно это и сделал Молин. Он вытащил свою монету, поднял её высоко в воздух, ловя отблески костра, и решительно зашагал прямо к дереву, в котором, точно термит, таился этот огромный белый человек. Не успел я опомниться, как Молин и этот колдун уже закружились у костра в танце. Они представляли собой устрашающее зрелище: Молин с его темным, искаженным ненавистью лицом и огромный древесный житель, белый, как нутро поганки. В пламени костра я смог разглядеть его лицо куда отчётливее, чем прежде. Хотя у него были характерные для негра толстые губы и курчавые волосы, нос его был тонким и заострённым, а лоб – плоским и высоким. Сначала я принял его за толстяка, но теперь, когда он двигался, стало видно, что все эти бугры – чистые мышцы. Из одежды на нём была лишь набедренная повязка с причудливым узором. Я подумал: а не с Фиджийских ли он островов? Может, попал в Америку на каком-нибудь китобойном судне. Это было диковинное зрелище.

Он всё больше распалялся, выкрикивая одно и то же снова и снова – это звучало как «Ламалама текелили». И зубы у него действительно были красные. Лодочники с бато тоже плясали и вовсю орали «Ламалама», и даже этот проклятый Арф, как я теперь заметил, носился прямо посреди их воинственной пляски – он так завёлся, что практически ходил на задних лапах. Ещё немного поплясав и покричав, Маркус распалился настолько, что тоже отдал своё золото огромному альбиносу, и тогда этот тип метнулся в палатку и вытащил оттуда шпагу. Все одобрительно взревели и принялись выкрикивать его имя – Илайджа, а тот выкрикнул в ответ то, что – уж на этот-то раз – я понял слишком хорошо: «Убивайте хозяев!»

Стоило ему это выкрикнуть, как Арф вылетел из человеческого круга, словно ком грязи, сорвавшийся с раскрученного тележного колеса. Он промчался сквозь подлесок и врезался прямо в меня. Я порадовался, что он меня не цапнул.

Я решил вернуться на стоянку. Арф не выказал ни малейшего желания вести меня за собой, но, ориентируясь по луне и шуму реки, я отыскал дорогу назад к месту своего ночлега. Примерно через полчаса после того, как мы с Арфом улеглись, лодочники потянулись обратно. Я крепко сжимал в руке пистолет – на случай, если Маркус решит опробовать на мне свою огромную шпагу. Но они завалились спать, так меня и не тронув. Я не смыкал глаз до самого рассвета, размышляя об увиденном.

Наутро Молин исчез, у Маркуса была шпага, но никто и не подумал объяснить всё это. Я не стал допытываться; мне просто хотелось, чтобы это путешествие поскорее закончилось. Мы с Арфом забрались под брезент, и лодочники направили бато в канал. На протяжении всего пути по реке в голове у меня была абсолютная пустота, но теперь мысли забурлили. Лица Илайджи, па, Сьюки, Люси, Слоута и убитого конюха – всё поплыло перед моими глазами. Должен ли я предупредить людей об Илайдже? Как скоро я смогу вернуться в безопасный Хардвер, к грандиозным планам па на моё будущее? Что станет со мной в большом городе? На что я буду жить? Мне ведь было всего пятнадцать лет!

Большую часть этого долгого последнего дня я провёл в полузабытьи. Вновь и вновь конюх показывал мне дыру у себя во лбу, вновь и вновь я подносил свечу, чтобы заглянуть Сьюки между ног, вновь и вновь Илайджа яростно кричал: «Убивай!» Канал был оживлённым, и каждый раз, услышав чужой голос, я вздрагивал и просыпался, думая, что это мерзкий коротышка шериф Гарми. В моих кошмарах он уменьшался настолько, что мог пролезть сквозь отверстие для пробки в бочке, и каждый таракан, ползший по моему лицу, казался мне шерифом.

Наконец спустились сумерки, и наша бато с глухим стуком причалила в канальном затоне. Куста снова наступил на меня, а Арф снова лизнул меня в лицо.

– Здесь хорошо, дядь Тайри, – услышал я голос Оты. А затем: – Вылезай, Мейс.

Я выбрался из-под брезента. Мы были в затоне канала – лагуне посреди Ричмонда. Впереди виднелась пристань, у которой с дюжину бато находились на разных стадиях разгрузки. Но прямо здесь, слева от нас, тянулась низкая каменная набережная, окаймлявшая почти безлюдную площадь. Не теряя ни секунды, я ухватился за край стены и выкарабкался на сушу. Ота передал мне Арфа, а затем и сам выбрался ко мне на берег. Команда торопилась отчалить, чтобы их, упаси бог, не увидели с беглым преступником. Мы наспех попрощались с ними, и они, отталкиваясь шестами, уплыли в сторону грузовых пристаней.

– А как же моё, Мейсон? – Ота протянул свою бледную ладонь за последним двойным орлом. Вид того, как вчера все остальные негры получали монеты, явно слишком сильно на него подействовал.

– Мистер Мейсон, пожалуйста, Ота. Люди же могут услышать. Не забывай, что ты мой раб. Монету я оставлю у себя. Ты же знаешь: всё моё – твоё.

– Ну да. А я тогда тоже свой собственный? Сдаётся мне, я к этому готов.

– Ты что, просишь у меня вольную, Ота? С какой стати я должен её давать? Разве ты не понимаешь, что нам лучше держаться вместе?

Тогда было не самое подходящее время для таких разговоров, но у меня уже зрел смутный план: если прижмёт, сдавать Оту внаём как фабричного рабочего.

– Это ты всё испортил, Мейс. Ты потерял мои деньги на выкуп невесты и убил того парня. Я всё ещё могу тебя сдать.

– Конечно, можешь. Сдашь меня – и Слоут продаст тебя на юг, вниз по реке. Продаст тебя в Алабаму, где хозяева вместо пустой болтовни сразу берутся за кнут!

Я по-настоящему разозлился. За последние пять дней я насмотрелся на чёрные лица на всю жизнь вперёд. Лицо Оты стало суровым и мрачным. Он снова выставил руку вперёд.

– Гони деньги, Мейсон. Мы расходимся.

Позади Оты я видел улицу, через несколько кварталов поднимавшуюся вверх, к какому-то зелёному лугу. В нижней её части располагались конторы, но выше виднелись красивые дома с блестящими латунными табличками на дверях и кружевными занавесками на окнах. Весь этот огромный мир ждал меня. Неужели я никогда не стану свободным? Охваченный внезапным омерзением, я вытащил монету из кармана и швырнул её Оте в руку.

– Ну и катись, тупой ниггер. До смерти устал тобой командовать. Катись отсюда. Нанимайся хоть к этому сумасшедшему Илайдже, мне плевать.

Ота без улыбки сунул монету в карман.

– Не смей звать меня ниггером, белая шваль.

Он развернулся на пятках и зашагал через площадь к пристани, где разгружались бато. Арф потрусил за ним.

– Иди сюда, Арфи, – позвал я его. – Давай, мальчик, останься со мной.

Арф остановился, оглянулся на меня и удивлённо приподнял бровь. Ота продолжал идти.

– Давай, Арфи! – повторил я.

Арф высунул язык и припустил за Отой. Я вырастил Арфа белым, а он превратился в чёртову ниггерскую псину. Провалиться им обоим сквозь землю.

Я зашагал по той красивой улице, что приметил раньше. Сердце колотилось так сильно, что у меня темнело в глазах. Не прошёл я и двух кварталов, как врезался в кого-то – хорошо одетого господина в модном сюртуке нового фасона.

– Прошу прощения, – резко бросил он, смерив меня взглядом, от которого я остро осознал, каким оборванцем, должно быть, выгляжу.

Когда он ушёл, я присел перед латунной табличкой на одной из элегантных дверей, используя её как зеркало.

Я всё ещё был во сюртуке и брюках па, но после пяти дней на бато они превратились в настоящее жалкое тряпьё. Я весь был покрыт пятнами от ила и речной воды. К одежде прилипли собачья шерсть, мёртвые насекомые и обрывки травы. Рубашка, носки и бельё воняли так, что запах чувствовался даже мне. Сапоги совсем скрылись под слоем засохшего речного ила; этот же ил склеил мне волосы. Из всех пожитков в карманах, помимо съёмного воротничка и шейного платка, у меня оставалась лишь этот проклятый пеппербокс, всё ещё заряженный тремя пулями, – хотя после стольких дней на реке порох наверняка слишком отсырел для того, чтобы вспыхнуть.

Мне позарез нужно было найти ночлег на каком-нибудь постоялом дворе, где я мог бы помыться и отдать одежду в стирку. Но кто пустит меня в долг с таким-то видом? Я побрёл дальше вверх по склону, пока улица не упёрлась в то самое поле, что я приметил раньше. Поле занимало всю вершину холма и было обнесено невысокой чёрной железной оградой, чтобы туда не забредал скот. Посреди поля, на самом верху холма, высилось огромное белое здание с колоннами. Я понял, что это, должно быть, капитолий штата, который мистер Джефферсон спроектировал по образу римского храма, увиденного им во Франции. Я перемахнул через ограду и пошёл наискосок через поле, чтобы получше разглядеть здание. Конструкция у него была простая: длинная прямоугольная коробка с треугольной крышей и огромными колоннами по обоим торцам. Колонны были настолько высокими, что, когда я глядел на них снизу вверх, у меня перехватывало дыхание. Даже если вся политика – сплошь воровство да враньё, подмостки для этой игры эти ребята себе отгрохали знатные. Я пересёк остаток поля, называвшегося Капитолийской площадью, и прошёл ещё квартал, пока не вышел на улицу под названием Брод-стрит. Там вовсю шла торговля, сновало множество людей и экипажей. Дело шло к сумеркам, а ведь была пятница. Мне нужно было найти жильё до того, как на улицах совсем стемнеет.

Чуть правее виднелась церковь – Монументальная епископальная. Может, местный проповедник сумеет мне помочь. Я начал подниматься по церковным ступеням, но не успел даже дойти до дверей, как нарядно одетая женщина хмуро посмотрела на меня сверху вниз и спросила, что мне нужно. В руках она держала какие-то куски ткани – похоже, пришла прибрать у алтаря. Представляться ей я посчитал лишним, а потому просто сказал, что ищу, где бы остановиться.

– В лошадях разбираешься? – спросила она, смерив меня взглядом с ног до головы. У неё был упрямый аккуратный носик и густо нарумяненные щёки. – Моему брату, кажется, как раз нужен конюх.

Конюх. От этого слова меня так и бросило в дрожь.

– Прошу прощения, мэм, – отчеканил я. – Я джентльмен.

Она рассмеялась и закрыла дверь.

Я прошёл ещё квартал по Брод-стрит. Парни с бато что-то толковали про эту улицу, и на следующем перекрёстке я наконец вспомнил, что именно. Где-то неподалёку отсюда, совсем рядом с капитолием, должны были располагаться ломбарды. Я мог бы заложить свой пистолет и раздобыть денег, чтобы привести себя в порядок и подыскать место, подобающее моему положению.

Я свернул в пустой переулок слева за церковью, потом ещё в один справа от него. Ещё раз налево – и действительно, там оказалось здание с тремя золотыми шарами над дверью. Под шарами висела маленькая табличка: «АБНЕР ЛЕВИ». Я поймал себя на том, что улыбаюсь впервые за последние несколько дней.

В лавке горел газовый рожок; внутри сидел плотный, коренастый мужчина с тёмными волосами и толстыми губами. Стоило мне войти, как он тут же расплылся в дежурной улыбке.

– Добрый вечер, – произнёс я. – Примете в залог пистолет?

Мы были в лавке одни, и упоминание оружия его сперва немного насторожило. Но стоило мне протянуть ему пистолет рукоятью вперёд, как он заметно оживился.

– Не стоит оставлять заряды внутри, – заметил он, выстукивая порох из стволов прямо на прилавок. – Сырой порох, когда подсохнет, может неожиданно бахнуть. Я не расслышал, как вас зовут.

– Лейтенант Бастлер, – непринуждённо бросил я. – Из Норфолка, штат Виргиния.

Услышав это, темноволосый удивлённо вскинул брови – что и немудрено, учитывая, что перед ним стоял светловолосый пятнадцатилетний подросток ростом пять футов и два дюйма. Но рядом не было никого, кто мог бы услышать мою ложь, поэтому он решил не заострять на этом внимания.