Текст книги "Полая Земля (ЛП)"

Автор книги: Руди Рюкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

– У вас есть какая-нибудь другая краска, кроме чёрной? – осведомился Иеремия Рейнольдс.

– Чёрт подери! – воскликнул По. – Нет. Зелёная или жёлтая подошли бы в самый раз, верно? Мейсон! Сбегай-ка в «Ричмонд Уиг» и узнай, не уступит ли нам Джон Плезантс немного зелёной краски. Я отлично помню, что в прошлом году весь их рождественский выпуск был отпечатан зелёным.

– Стойте-ка, – сказал я, возвращая печатные клише Рейнольдсу. – Вы хотите, чтобы я открыто пошёл за краской для печати этих банкнот? Если никакого Государственного банка Кентукки не существует, не пройдёт и месяца, как все узнают, что эти бумажки фальшивые. В «Уиг» меня запомнят. И что тогда, Эдди?

– Тебя и так уже разыскивают за убийство, Мейсон Рейнольдс, – холодно произнёс Эдди. – Раз уж тебе суждено быть преступником, почему бы не стать толковым? Назови Плезантсу другое имя, олух. Скажи ему, что работаешь на Томаса Ритчи в «Энквайрер».

– Что? – спросил Иеремия Рейнольдс, в изумлении уставившись на меня.

Каким же я был дураком, что доверил Эдди свой кровавый секрет; про себя я поклялся больше никогда ни с кем не делиться подобными откровениями. Мёртвый мальчишка-конюх был моим крестом, и мне следовало нести его в одиночку.

– Мейсон убил мальчишку во время неудавшегося ограбления в Линчберге, – хладнокровно пояснил Эдди. – Его настоящая фамилия Рейнольдс, но он сменил её на Бастлер. Он в бегах. Он напечатает нам банкноты, а затем, ради полной безопасности, двинет дальше.

– Куда дальше? – возмутился я. – Мне нравится моё место здесь!

– Мейсон, – тихо сказал Эдди. – Ты один из избранных детей судьбы. Ты ловок. Я думаю, что вы с Иеремией полетите на нашем воздушном шаре над ледяными стенами и достигните Полой Земли. Я и сам планировал лететь, но… – его голос на мгновение сорвался, – я скоро женюсь, и у меня просто не хватит духу оставить здесь дрожащую от страха молодую жену.

– Не нужно смущаться, Эдди, – отозвался Иеремия. – Достаточно быть гением, вовсе не обязательно быть ещё и первопроходцем. Этот юноша отлично заменит тебя. И как же символично, что его настоящая фамилия Рейнольдс! Мы наверняка родственники! Какое удивительное совпадение! – Он достал из кармана десятидолларовую золотую монету и протянул её мне. – Ступай, кузен Мейсон, принеси краску. Нам с Эдгаром нужно поговорить.

До конторы «Уиг» было десять кварталов. Я шёл, погружённый в тяжёлые думы. Вместе со своими собственными сбережениями у меня в кармане было тринадцать долларов. Раздобуду я краску или нет, Эдгар По всё равно выставит меня из Ричмонда через неделю. Я раздумывал, не лучше ли прямо сейчас спуститься к Рокетс-Лэндинг и сесть на пакетбот до Норфолка. Смерть мальчишки-конюха была несчастным случаем, но печатать фальшивые банкноты – это уже умышленное, хладнокровное преступление!

И всё же я продолжал идти к «Виг». Меня поражала дерзость замысла Эдди: подделывать деньги несуществующего банка! Как это было в духе Эдгара Аллана По: По, бедного, полуобразованного сироты, изображающего из себя американского литератора; По, лжежреца нашей несуществующей культуры. За неделю, проведенную с ним в редакции, я быстро научился видеть его насквозь. Рукописи, отправляемые им нью-йоркским издателям, неизменно возвращались с отказами. Рецензии, написанные им для «Вестника», представляли собой простые обличительные тирады, разбавленными щедро накрошенными цитатами из разбираемых книг. Многоязычные изречения, вставляемые им в свои эссе, он заимствовал из иностранных разговорников. В нём не было ни капли честности, и ко всему прочему он всё ещё был должен мне пятьдесят центов.

Подойдя к зданию «Уиг», я помедлил и посмотрел в сторону речного порта. Уже начинали сгущаться сумерки, но я разглядел, что на месте «Грампуса» стоит другой барк. «Грампус» ушёл в море! Я представил себе это судно в Нью-Йорке, на Маркизских островах, у неведомых островов людоедов в далёких южных морях. Если я правильно понял Эдди и Иеремию, они планировали запустить воздушный шар где-то неподалёку от великой южной ледяной стены. Какое же это будет приключение, особенно если теория Симмса верна! Сперва плыть под парусом, а затем лететь! Экспедиция будет опасной, но это во всех отношениях лучше, чем прозябание в Хардвере и Линчберге, лучше даже, чем Ричмонд и моё обучение печатному делу. Сердце у меня так и подпрыгнуло, и я громко вскрикнул – решение было принято раз и навсегда: я отправляюсь с ними.

На звук моего голоса из переулка у здания «Уиг» выскочила собака и бросилась на меня. Лапы у неё были белыми, а голова и туловище – рыжевато-бурыми. Она упёрлась передними лапами мне в живот и потянулась мордой к моему лицу. Её пушистый хвост ходил ходуном со страшной скоростью. Мне потребовалась целая минута, чтобы осознать: это же мой дорогой старина Арф.

– Арфи! Ты как здесь оказался, Арфи, мальчик мой? – Арф принялся, поскуливая, лизать мне руки, а потом повалился на спину.

Я опустился на колени и долго-долго его гладил. Он лежал, забавно извиваясь, с поджатыми передними лапами – точь-в-точь как у дохлого кролика. Когда я перестал его тормошить, он вскочил и яростно затряс головой. Тряс он ей всегда по-особенному: вытягивал шею далеко вперёд, а потом крутил головой туда-сюда с такой скоростью, что уши хлопали, точно крылья взлетающего голубя. Этим встряхиванием Арф всегда проставлял знаки препинания при смене настроения. Раз уж с приветствиями было покончено, пришло время для чего-то другого. Он замер рядом со мной, вывалив наружу длинный язык.

Я прошёл в тёмный переулок, откуда выбежал Арф. Большие боковые двери здания «Уиг» были распахнуты настежь; рабочие как раз грузили в телегу кипы завтрашнего воскресного выпуска.

– Где хозяин? – спросил я одного из рабочих на погрузочной площадке.

Тот показал большим пальцем на двери. Я подхватил Арфа на руки и вошел в типографию «Уиг». Крупный, длинноволосый мужчина с кривящимися губами спросил, что мне нужно. Он был одет по вечернему и собирался уходить.

– Две вещи. Мне нужна зелёная краска, и… – я продолжал тискать Арфа, чтобы мужчина не мог толком меня разглядеть, – я бы хотел побольше узнать об этой собаке.

– Прелестный льстец, не правда ли? Настоящий собачий эпоним, этот ваш Арф[17]17
  Арф созвучно с «гав».


[Закрыть] – животное столь поразительного ума, что весь собачий род обречён произносить его имя, – заговорил он с ироничной аристократической тягучестью. – Не думаю, что мы с вами имели удовольствие встречаться, молодой человек. Я Джон Плезантс.

– Я Иеремия Аллан. Работаю на мистера Ритчи в «Энквайрер». Мистеру Ритчи нужна краска для особого поэтического памфлета.

– Выживший из ума старик Ритчи печатает зелёные стишки? – воскликнул Плезантс. – Ну, теперь я, кажется, слышал всё. Уж не пасторальные ли это стихи, которые надобно тиснуть на травяной бумаге? Коровьи рифмы на корм ревущей бурёнке? Зелёная краска! Я платил по три доллара за банку, так что пускай твой старый маразматик выложит мне все десять. Смотри не забудь передать своему мистеру Ритчи, юный Аллан, что я его безбожно надул.

– Ладно, – сказал я, продолжая ласкать собаку. Мне было глубоко плевать на любые распри Плезантса с Ритчи, а уж если я в открытую собирался печатать фальшивые деньги, то десять долларов меня точно не волновали. Но как здесь оказался Арф? – Так это Арф, значит? Как вам пришла в голову такая кличка, мистер Плезантс?

– Увы, столь мощный порыв гениальности слишком уж по-африкански самобытен для моего бледного ума. Благородный Арф, со всеми его блохами и паршой, был любовным подношением той эбеновой Венере, которая вытирает у нас пыль в комнатах, когда под руку не подворачивается серебро, чтобы его украсть. Её зовут Хусита, его – Ота, а Арф – символ их нежных уз. Надеюсь, он увяжется за тобой до самого дома.

Арф, разумеется, пошёл за мной. К тому времени, как я добрался до «Мессенджера», стемнело настолько, что работать было невозможно, а Эдди посчитал неразумным привлекать лишнее внимание и зажигать лампы. Рейнольдс и Эдди отправились в таверну на Рокетс-Лэндинг, а я повёл Арфа домой к миссис Клемм. Я скормил ему кое-какие объедки и пустил к себе на соломенный тюфяк. Я расспрашивал его о том, где он пропадал, но он лишь обнюхивал мои пальцы и хлопал ушами.

Всё воскресенье я провёл за печатью пятидесятидолларовых золотых сертификатов Государственного банка Кентукки – наштамповал аж на десять тысяч долларов. В «Вестнике» мы откопали запасы отличной тряпичной бумаги, и банкноты выглядели великолепно. Эдди, всё ещё пьяный после вчерашнего, собственноручно выводил на каждой купюре красными чернилами «подпись президента банка». Причём каждая подпись представляла собой новую анаграмму его собственного имени: Пил О. Гарланд (Peale O. Garland), А. Продегал Лейн (A. Prodegal Lane), Лёрн А. Годлип (Learn A. Godleap), И. Аполлд Гроун (E. Apalled Groan), Лоун А. А. Пледжер (Loan A. A. Pledger), Гейл Пан Дилер (Gaol Pan Dealer) – и так далее, больше двухсот вариантов. Иеремия, который и сам немного баловался писательством, поразился тому, как молниеносно Эдди выдавал эти анаграммы; Эдди же заявил, что это всего лишь простое применение принципов криптографии. Как по мне, Эдди вёл себя неоправданно нагло.

Чем лучше выглядели банкноты, тем сильнее я беспокоился. Люди ведь станут принимать их, и мы превратимся в заправских фальшивомонетчиков. Неужели так трудно отследить эти бумажки до зелёной краски, которую я одолжил, до Эдгара Аллана По, чьи анаграммы красовались на каждой купюре, и до печатных станков «Южного литературного вестника»? Мы сошлись на том, что пускать в ход банкноты в Ричмонде, где нас с Эдди все знали, было бы чистым безумием. Куда сложнее оказалось решить, кто будет носить деньги при себе. В итоге мы просто разделили их на три равные стопки и каждый рассовал свою долю по карманам. Едва Эдди припрятал свою часть, как тут же объявил, что завтра намерен отнести три банкноты городскому судебному чиновнику Ричмонда. Мы с Иеремией горячо протестовали, но Эдди упрямо стоял на своём: мол, хотя главная цель этих денег – финансирование полярной экспедиции на воздушном шаре, его женитьба на Вирджинии важна ничуть не меньше. «Просто ищет предлог, чтобы никуда не лететь», – невольно подумал я. Три наши новенькие купюры должны были стать залогом для его женитьбы.

– Этот олух-чиновник не станет разглядывать банкноты, – пояснил Эдди, прикладываясь к бутылке, которую он невесть откуда выудил. – Он увидит три полтинника, натужно сложит цифры в уме и успокоится. Преподобный Эйса Конверс обвенчает меня с моей Вирджинией в понедельник, а во вторник утром молодые супруги отправятся в свадебное путешествие. Сладкие слова! Я пущу слух, будто мы едем в Петерсберг на дилижансе, но на самом деле мы сядем на пакетбот до Норфолка. И, разумеется, я заберу залог перед самым нашим отъездом.

– Я отправлюсь в Норфолк уже сегодня и сниму для нас убежище, – сказал Иеремия. – Пущу на аренду последние честные деньги. Мейсон, поедешь со мной?

Всё происходило так быстро. Уехать сегодня?

– Нет, нет, – быстро сказал Эдди. – Мейсон должен оставаться рядом с новобрачными. Он у нас – бойкий холостяк; хоть и мал и молод, наш Мейсон – человек бывалый. Свадебное путешествие он начнёт вместе со мной и Вирджинией. Не хмурься так, юный убийца!

Я хмурился, гадая, что на самом деле задумал Эдди. Его истинные намерения всегда было трудно разгадать. А он продолжал болтать:

– Мы с Иеремией продумали всё до мельчайших деталей. В Норфолке я предстану как… полковник Эмбри, кентуккийский заводчик породистых лошадей, и закуплю там всё необходимое для нашей экспедиции: шёлк, каучук, лозу для корзины, печь, тёплую одежду, инструменты и так далее. Всё это мы тайно переправим в убежище, которое Иеремия честно снимет, и прежде чем фальшивые банкноты обнаружат, полковник Эмбри растворится в прозрачном морском воздухе. Il est disparu[18]18
  Он исчезнет (фр.)


[Закрыть].

Эдди умолк и снова приложился к бутылке.

– Что это за тварь, и что она тут делает?

– Это мой пёс Арф. Я нашёл его вчера.

Эдди решительным шагом направился в угол, где лежал Арф. Арф прижался к полу и испуганно повёл глазами вверх, нервно наблюдая за дёргающимся лицом Эдди. Арф просидел с нами в типографии весь день, но Эдди заметил его только сейчас. Виной тому был алкоголь, я полагаю, а также то, что он был чересчур взбудоражен грядущей свадьбой и кучей денег, которые мы напечатали. За сегодняшний день Эдди уже несколько раз хватал большие пачки наших новых банкнот и самозабвенно тёр ими лицо, уверяя потом, будто делает это исключительно ради того, чтобы купюры не выглядели слишком новыми.

– Хвала богам, это не кошка, – произнёс Эдди, осторожно ткнув Арфа носком сапога в рёбра. – Терпеть не могу этих тварей – они только царапаются и воют. Однажды на меня напала кошка. Я ударил её в ответ, но это дьявольское отродье так глубоко вонзило зубы и когти мне в руку, что я не мог высвободиться.

Он качнулся в мою сторону, сжал кулак и задрал рукав, обнажая предплечье.

– Видишь?

На бледной, тонкой руке Эдди действительно виднелись едва заметные шрамы.

– Я ударил чудовище о мостовую, – продолжал Эдди, разыгрывая сцену в лицах. – Она закричала, когда у неё сломались рёбра, и я смеялся над этим звуком. Я бил её уродливую костлявую массу, пока её кровь не смешалась с моей. Но она не отпускала! Что бы я ни делал, её зубы-иглы и цепкие когти держали мёртвой хваткой. Эти живые кинжалы словно пришили её к моей плоти. Спас меня лишь мой благословенный холодный рассудок, иначе я бы до сих пор носил это чудовище на себе.

– И что же вы сделали?

– Я окунул руку в бочку с дождевой водой. Тили-бом, тили-бом, кошка в ад сошла живьём.

В понедельник утром Эдди всё ещё был сам не свой, хотя уже не до такой степени. Я отправился в редакцию «Вестника» и сообщил мистеру Уайту, что Эдди уезжает на этой неделе в Петерсберг в свадебное путешествие. Уайт посмотрел на меня с недоверием и спросил, не пьян ли Эдди. Я всё отрицал и заодно упомянул, что мне тоже понадобится отгул на несколько дней. Мне не хотелось увольняться в открытую, пусть даже моё возвращение и казалось маловероятным. Уайт удовлетворил мою просьбу небрежно, без лишних вопросов: он и все остальные в «Вестнике» были слишком поглощены утренними новостями о восстании рабов в округе Гучленд, что к западу от Ричмонда.

Пока я был занят с мистером Уайтом, Иеремия Рейнольдс сходил с Эдди в городскую ратушу и подделал подпись на брачном залоге, засвидетельствовав, будто четырнадцатилетней Вирджинии уже исполнился двадцать один год. В полдень Иеремия отбыл в Норфолк на пароходе. А во второй половине дня пришёл преподобный Эйса Конверс и обвенчал Эдди и Вирджинию. Эдди был мертвецки пьян, хотя, я уверен, сам он всем сердцем желал оставаться трезвым. Он находился в самом разгаре такого запоя, какие то и дело случались с моим па, – из этого состояния не было иного выхода, кроме чуда или полного беспамятства. После церемонии у нас был праздничный обед. Поначалу мне казалось, что Вирджиния понимает истинное значение свадьбы не больше, чем ребёнок, играющий в куклы. Но они с миссис Клемм обменивались такими многозначительными взглядами… а затем, сразу после торта, случился поцелуй, который она подарила Эдди. Она вложила в этот поцелуй всю силу своей странно мускулистой шеи, прижавшись лицом к Эдди так же крепко, как сосунок-поросёнок прижимается к свиноматке. От этого поцелуя на широком лбу Эдди выступил холодный пот.

Я лёг спать пораньше, но проснулся от того, что Арф залаял мне прямо в ухо. За окном стояла кромешная тьма, но с чердачной лестницы падал свет. Я дал Арфу затрещину и прислушался. С лестницы донёсся едва слышный звук – тонкий, высокий, от которого у меня мурашки побежали по коже. Там был Эдди, всё ещё полностью одетый; с ним явно творилось что-то очень странное. Зрачки его глаз были огромными и угольно-чёрными. Каким-то чудом ему удавалось ровно держать перед собой зажжённую свечу. Сразу за спиной Эдди была… Вирджиния. На ней было белое платье, а распущенные тёмные волосы падали на плечи. Губы её застыли в дерзкой и одновременно испуганной улыбке.

Эдди вышагивал по лестнице, словно автоматон; он медленно обошёл комнату, а затем остановился у моего соломенного тюфяка. Он застыл там, словно живой канделябр. Наконец он кивнул. Вирджиния, все еще натянуто улыбаясь, стянула с себя платье и легла на спину в мою постель.

Было ясно, чего от меня ждут. Мне было пятнадцать, и я был достаточно возбужден, чтобы согласиться.

Во всё время, пока длилось это тягостное действо, Вирджиния почти не замечала меня, настолько она была поглощена разглядыванием лица Эдди. Наконец, когда я излился, Вирджиния содрогнулась всем телом. Свет отчаянно задрожал; свеча с грохотом упала на пол, и всё погрузилось во тьму.

6. Вирджиния Клемм

То, что в ту ночь ни Эдди, ни Вирджиния, ни я не произнесли ни слова, имело огромное значение. Без слов, которые могли бы привязать её к реальности, наша странная, больше никогда не повторившаяся оргия уплывала куда-то на самую границу между явью и сном.

За завтраком мы поздоровались как ни в чём не бывало: Эдди пошатывался, а Вирджиния была весела. Для поездки я уже облачился в сюртук, стоячий воротничок и шейный платок. Поскольку никого больше в комнате не было, Эдди велел мне спуститься к Рокетс-Лэндинг и купить три билета до Норфолка по пять долларов каждый, расплатившись банкнотой Государственного банка Кентукки. Он упрямо твердил, что это совершенно безопасно. В конце концов, для общества я был мелкой сошкой, на которую никто не обратит внимания. Сам он тем временем собирался сходить в ратушу и забрать те три купюры, что оставил там вчера. Вирджиния должна была собрать вещи. Мне следовало вручить им оба билета прямо при посадке на судно, но разговаривать нам при этом запрещалось. В Норфолке Иеремия проводит их до убежища, а я пойду следом.

– Почему кругом одни секреты, Эдди? – спросила Вирджиния.

– Не тревожься, Сестрёнка. Разве ты не хочешь новые платья? И пианино с подсвечниками? И собственный дом с садом?

– О да! – она захлопала в ладоши от радости.

– Ну вот, – сказал Эдди с вымученной улыбкой. – А секреты оттого, что я раздобыл кучу денег, и людям из правительства очень не понравится, если я начну их тратить. Мы обведём этих старых скряг вокруг пальца. Хотя мы едем в Норфолк с Мэйсоном, мы всем скажем, что едем в Петерсберг только вдвоём.

– Я никогда не должна лгать маме.

– Пожалуйста, солги совсем чуть-чуть, Сестрёнка.

Она вскинула голову и на миг одарила меня точно такой же застывшей улыбкой, какую я видел прошлой ночью. Она вовсе не была такой глупой и невинной, какой силилась казаться.

– Ну хорошо, Эдди, но я хочу, чтобы Мейсон взял с собой свою милую лохматую собаку.

– Тебе нравится Арфи, Вирджиния?

У меня пересохло в горле, и голос предательски сорвался. Я жалел, что вообще связался с ней. Податливый суккуб из прошлой ночи снова скрылся за дневным обличием Вирджинии: тугими засаленными косичками, известково-бледной кожей в пятнах и неестественно высоким, пронзительным голосом. Под столом Арфи принялся стучать хвостом. Он всегда замечал, когда кто-то произносил его имя.

Вирджиния пронзительно захихикала:

– Большой хвостик шумного мальчика!

На улице шел дождь – нудный весенний моросящий дождь. Я снял с вешалки зонтик доктора Кастера и вышел из дома через заднюю дверь. Под влиянием Эдди у меня начисто пропадали всякие понятия о морали. Толстая пачка новеньких банкнот шуршала в нагрудном кармане прямо у сердца. Арф трусил следом; дождь его ничуть не пугал. Улицы были запружены людьми, снующими туда-сюда. Для утра вторника это выглядело необычно, а отойдя на пару кварталов, я заметил и другую странность: вокруг не было видно ни одного чернокожего. Я перехватил спешащего куда-то оборванца и спросил, что стряслось.

– Да ниггеры совсем с катушек съехали! – выдохнул он, утирая дождевые капли с глаз. Он был небрит и щербат. В обычное время я бы и разговаривать с таким не стал. – Вчера в Гучленде вырезали две белые семьи, а этой ночью в самом Ричмонде ещё пятнадцать человек укокошили! Наши ребята утром троих вздёрнули на окраине Скримертауна, и ещё бы добавили, да эти чёртовы солдаты припёрлись нас утихомиривать! Они вообще на чьей стороне, а?

– Я не понимаю. Из-за чего они их убили?

– Из-за восстания! Эти дикари-убийцы хотят забрать всё, что у нас есть! Хотят наши дома, нашу одежду, наших женщин и наши копченые окорока! Из подговорил какой-то чертов проповедник-ниггер, здоровенный белый ниггер по имени Илайджа! Солдаты поймали его и его приспешников, они везут их к ратуше! Пошли, парень, надо задать им жару!

Он перевел дух и поспешил в сторону Капитолийской площади.

Илайджа! С тех пор как я приехал в Ричмонд, я почти не вспоминал то странное сборище у костра, свидетелем которого стал в Гучленде. Да, Илайджа кричал: «Убивайте хозяев!», но тогда это казалось скорее игрой, чем настоящим заговором, пусть даже Молин и остался с ним. Но теперь Илайджа заставил рабов подняться на бунт и убивать – точь-в-точь как Нат Тёрнер в тридцать первом году. Сама эта мысль казалась такой же немыслимой, как если бы собака набросилась на своего хозяина. Арф ткнулся носом мне в ногу, и я посмотрел на него сверху вниз.

– Ты ведь тоже отплясывал у костра Илайджи, Арфи. Плохой ты пёс.

Он преданно уставился на меня своими тёмными глазами, его нос и глаза казались тремя чёрными точками. Мы двинулись дальше вниз по склону.

На полуденный пакетбот до Норфолка выстроилась длинная очередь: люди боялись, что восстание рабов перекинется на весь Ричмонд. В такой суматохе кассир даже не обратил внимания на странный вид моей кентуккийской банкноты. Он дал мне сдачу в тридцать пять долларов чистым, полновесным золотом. Что и говорить, в воскресенье мы хорошо поработали.

Было уже пол-одиннадцатого, и мне не сиделось на месте. В голове крутились мысли о странном белом Илайдже и о том, какой на ощупь была бледная, подрагивающая кожа Вирджинии. Воспоминание о нашем соитии было как нарыв на десне – болезненно и неприятно, но отчего‑то хотелось снова к нему прикоснуться.

Я сунул руку в боковой карман, чтобы проверить, на месте ли залоговая квитанция на мой пистолет. Она была там. Я решил сбегать обратно в город, забрать оружие у Абнера Леви, а заодно, если повезёт, хоть краем глаза взглянуть на Илайджу на ступенях ратуши.

Перед ратушей собралась внушительная толпа, в основном сброд вроде того малого, с которым я только что разговаривал. Двойное оцепление вооружённых солдат тянулось от ступеней ратуши до самой Брод-стрит. Я залез на дерево, чтобы получше всё разглядеть. Вскоре, поднимая тучи грязных брызг, подкатили две телеги, забитые солдатами и чернокожими. Похоже, хватали вообще любого темнокожего без разбору, кто только попадался на глаза. Вымокшая, оборванная толпа хлынула вперёд к телегам, но солдаты её удержали, а следом подкатили ещё две повозки, полные потенциальных мятежников. Тут толпа разом перестала напирать. Никому не хотелось связываться с такой оравой чернокожих одновременно. Прибыла последняя телега; в ней сидели несколько солдат и двое мужчин в цепях. Одним из них был огромный Илайджа – он стоял во весь рост и что-то кричал. Вторым был смуглолицый человек с изуродованным лицом – Молин, вырядившийся в армейский капитанский мундир. Он крикнул что-то, от чего и рабы, и толпа пришли в ярость.

Солдаты начали стаскивать Илайджу с телеги, и тут начался сущий ад. Я не мог разглядеть во всех подробностях, но показалось, будто Илайджа прямо на ходу разорвал цепи, сковывавшие его руки и ноги. Только что его волокли по ступеням ратуши, и вот уже в следующую секунду он превратился в бледный, яростный вихрь, брыкающийся и раздающий удары направо и налево, а его красные зубы сверкали, точно рубины. Толпа бросилась на него, грянуло несколько выстрелов, и в тот же миг телеги с арестантами опустели. Разом вся Капитолийская площадь сделалась похожа на развороченный муравейник: белые и чёрные бежали куда глаза глядят, скользя и падая под потоками проливного дождя. Какой-то чернокожий мальчишка резво полез на то же дерево, где сидел я. Он увидел меня, злобно зыркнул и полез дальше мимо меня, к самой верхушке.

Илайджу за горой навалившихся на него людей уже было не разглядеть, но стало совершенно ясно, что дело принимает совсем скверный оборот. Время поджимало, да и насмотрелся я по горло. Арф ждал меня у подножия дерева. Он побежал за мной через Брод-стрит и дальше по переулкам, к ломбарду Абнера Леви.

Леви только что опустил жалюзи – я понял это по тому, что они еще раскачивались. Я громко постучал, и он приоткрыл дверь. Он тяжело дышал. Я сказал, что пришёл выкупить заложенную вещь, и он впустил меня внутрь. Арф проскользнул следом за мной.

Я положил на прилавок ломбарда залоговый билет и пятидолларовую золотую монету.

– Я оставлял у вас четырёхствольный пеппербокс, – напомнил я ему.

Он взял деньги и билет и повернулся, чтобы порыться в шкафу.

Тем временем Арф как следует встряхнулся и начал всё обнюхивать. В ломбарде стояла вешалка с дорогими сюртуками, выстроились витрины с часами и драгоценностями, попадались изящные маленькие столики и несколько больших сундуков. Один из сундуков особенно заинтересовал Арфа. Он обнюхал его, хорошенько поскрёб лапой, а затем упёрся в него передними ногами и оглушительно залаял.

– Уберите отсюда эту собаку, – сердито крикнул Леви. – Почему все всегда происходит одновременно? Уймите его, я вам говорю!

Я оттащил Арфа от сундука, но он снова прыгнул к нему, отчаянно заливаясь лаем. Тут я заметил, что замок не заперт, и решил заглянуть внутрь. Леви крикнул мне, чтобы я не смел этого делать, но он находился по другую сторону прилавка. Я поднял крышку сундука, и там, свернувшись калачиком на боку, обнаружился Ота. Он повёл своими огромными глазами в мою сторону и тут же сообразил, кто перед ним.

– Масса Мейс! – Ота сел и раскинул свои длинные руки. – Как же я рад тебя видеть!

Он выпрыгнул из сундука и исполнил короткий танец, разминая длинные затёкшие конечности. В его карманах что-то громко звякало. Хоть он и вымок до нитки и слегка перемазался в грязи, разодет он был в пух и прах: жёлтые кожаные туфли, чёрные бархатные штаны, чудного покроя фиолетовый сюртук и рубашка из муарового шёлка с галстуком из зелёной парчи.

– Ты давно в этом сундуке, Ота?

– Да нет, совсем недолго. Я шмыгнул сюда аккурат перед вами, масса Мейс. Я б и раньше пришёл, да задержался маленько – солдаты меня сгребли за то, что разгуливал без присмотра да такой весь из себя видный, а вольной при себе не имел. – Он обхватил меня руками и крепко прижал к себе. – Да накой мне вольная, коли со мной мой маленький масса!

Я не удержался и обнял его в ответ. В его карманах было полно каких-то твёрдых предметов. Арф радостно скакал вокруг нас и заливался лаем.

– Ты забежал сюда? – спросил я наконец.

– Солдаты меня на телегу возле ратуши усадили, а как Лайджа бунт поднял, так я и сбег. Леви тут обещал меня в Балтимор спровадить в обмен на кое-какое добро. – Ота подскочил к прилавку. – Мне таперича в ящике ехать без надобности, мистер Леви, так что выкладывайте наличные за тот серебряный чайник, что я вам давеча отдал.

– Боюсь, это невозможно, – отрезал Леви, поджав губы. – Со своей стороны я уже пошёл на риск. Ваша нерешительность ничего не меняет.

– Это что ж, вы пустой сундук в Балтимор отправите? – закричал Ота. – Никакой не отправите! Вы мне полста долларов должны!

Да уж, за последние одиннадцать дней он изрядно набрался городских замашек. И откуда только у него взялись эти дорогущие шмотки и серебряный чайник, что он вручил Леви?

– Хочу свои деньги! – настаивал Ота.

Леви повернулся ко мне.

– Вот ваш пистолет, мистер Бастлер. Благодарю вас за сотрудничество. И… в будущем, пожалуйста, не приводите в мой магазин рабов и животных.

Он протянул мне пистолет дулом вперёд. Оружие было не заряжено. Часы на стене у Леви показывали без четверти двенадцать.

Ота перегнулся через прилавок, пытаясь вцепиться Леви в глотку. Я резко ткнул его под рёбра:

– Плевать на эти деньги, Ота, уж поверь мне.

Я отвёл Оту в дальний угол лавки и приоткрыл перед ним нагрудный карман, давая разглядеть толстенную пачку банкнот.

– Держись меня, – сказал я, и в моём говоре прозвучала вполне понятная гордость. – Ты, конечно, неплохо устроился, но я устроился ещё лучше.

– Коли лучше, так сделай доброе дело. Скажи Леви, чтобы дал мне большой нож Боуи.

– Да всё что угодно, только давай поскорее уйдём отсюда.

Я дал Леви ещё одну пятидолларовую золотую монету – всё это золото уже начинало казаться какими-то игрушечными деньгами, – и тот достал из своего оружейного шкафа превосходный большой нож. Я вручил нож Оте, едва мы вышли за порог лавки.

Мы прибыли на Рокетс-Лэндинг буквально за минуту до полудня. Всё ещё накрапывал дождь. Пристань была запружена людьми, отчаянно пытавшимися попасть на судно. Все билеты были распроданы. Я высмотрел в толпе Эдди и Вирджинию: он прятал голову под зонтом, а она скрывалась за густой жемчужной вуалью. Я протиснулся мимо них и незаметно передал Эдди его билеты. Когда мы поднимались на борт, я дал судовому кассиру на лапу пять долларов, чтобы он разрешил мне взять с собой моего раба и собаку.

Эдди и Вирджиния втиснулись в забитую до отказа пассажирскую каюту, а мы с Отой остались на палубе. Мы отыскали сухое местечко под навесом и прислонились к переборке, а Арф примостился у наших ног. Пронзительно взвыл гудок, зашлёпали по воде гребные колёса, и наш пароход двинулся по покрытому дождевой рябью Джеймсу.

– Ну, Ота, и как же ты так разбогател? Ты ведь не был заодно с Илайджей, а?

Он не ответил мне прямо:

– Молин примкнул к Лайдже в Гучленде, а Маркус понёс весть мятежникам в Ричмонд. Лютер сбег на Север. Кастер проиграл свои десять долларов в карты, а Тайри подчистую пропил свою долю. Только они двое и остались, чтобы отогнать бато Гарланда обратно в Линчберг.

– Лютера поймали, – сказал я Оте. – Похоже, те золотые монеты никому особо не принесли счастья.

– Мне принесли, и ещё какое, – отозвался Ота, поправляя галстук. – Прикупил себе классных шмоток и стал ухлёстывать за прислугой в богатых домах. Мигом окрутил сразу трёх девчат, Мейс. Они тайком выбирались ко мне миловаться и приносили мне серебро, чтобы я копил им на вольную. – Он звякнул содержимым карманов, а затем похлопал по шуршащему бугру у меня на груди. – Так что не смей называть меня жуликом, пока не скажешь, с чего это у тебя самого карман так разбух.