Текст книги "Полая Земля (ЛП)"

Автор книги: Руди Рюкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

7. На борту «Осы»

Писать отчёт о своих приключениях оказалось куда труднее, чем я ожидал. Если бы не всё то текелили, что мы с Эдди По пережили там, в Полой Земле, думаю, я вообще не смог бы этого сделать.

Я впервые взялся за перо десятого октября, на следующий день после смерти Эдди, а сегодня уже Рождество 1849 года. Моя кожа остаётся совсем тёмной; я нашёл работу официантом в негритянском ресторане. У нас с Силлой есть рождественская птица и жаркая печь, чтобы её зажарить. Нам есть за что благодарить судьбу.

Когда я начинал этот рассказ, мне казалось, что можно просто выстроить воспоминания в чёткой последовательности, одно за другим, но в процессе письма я обнаружил, что память подобна дереву с множеством тонких ветвей. Дрей, везший наш ящик… стоит ли упоминать, что его колёса были окованы железом, что они ужасно грохотали по булыжной мостовой и этот звук напомнил мне о первой машине, что я увидел в своей жизни, – ручной кукурузочистке Корнелиуса Ракера, владельца соседней с нами фермы в Хардвере? Есть ли у меня время вспомнить о прогулке, которую мы с Отой совершили по пляжу днём ранее, и рассказать о найденном нами кожистом сегментированном предмете – яйцевой капсуле моллюска, в каждом перепончатом диске которой таились десятки крошечных совершенных ракушек? Могу ли я упомянуть, что последними словами Вирджинии, обращёнными ко мне, были: «Я всего лишь девчонка»?

Я должен обрезать лишние ветви и двигаться дальше.

На борту «Осы» наш ящик с воздушным шаром спустили в трюм, нам с Иеремией отвели каюту, Оту разместили вместе с командой, а Арфу предоставили полную свободу бегать по всему кораблю. Мы снялись с якоря на рассвете первого июня 1836 года.

С учётом господствующих пассатов естественный курс для судна, держащего путь в Южные моря, пролегает на юго-восток – чтобы пересечь экватор неподалёку от Африки, а затем повернуть на юго-запад и дойти до Южной Америки в районе Рио-де-Жанейро. Именно так мы и поступили. «Оса» пересекла экватор двенадцатого июля на 26° западной долготы, а четвёртого августа мы достигли Рио. Рио стал для меня откровением – городом, где поистине перемешались все расы. Там я снова переспал с проституткой, а ещё написал отцу письмо, сообщив, что ушёл в море. Хотя в Рио стояла зима, повсюду цвели цветы; больше всего меня поразили колибри, кормившиеся на бутонах. Мы с Отой воспользовались хорошей погодой и спокойной водой и наконец-то выучились плавать.

Пополнив запасы, мы пошли дальше вдоль побережья, миновали Рио-Негро и пересекли 40° южной широты. Дикий южноамериканский берег в этих краях зовётся Патагонией; его населяет робкое серокожее племя. Наш зверобойный ял не раз приставал в тамошних бухтах, и мы добыли несколько десятков тюленьих шкур.

Однако эту добычу никак нельзя было назвать удовлетворительной: чтобы плавание «Осы» оказалось прибыльным, требовалось несколько тысяч шкур. Балкингтон рассказал мне, что капитан Гай планирует со временем направить корабль на поиски нетронутых зверобойных островов, лежащих, как предполагается, за 65° южной широты, у самого Южного полярного круга.

Для тех, кто так же плохо разбирается в навигации, как я в начале путешествия «Осы», поясню, что любая точка на экваторе имеет 0° широты, а Южный полюс – это единственная в своём роде точка с 90° южной широты. Эти 90° означают, что если мерить от самого центра Земли, то между линией, проведённой к экватору, и линией, ведущей к Южному полюсу, образуется угол в девяносто градусов. Поэтому движение к полюсу – это движение ко всё более высоким значениям широты.

Долгота, если уж на то пошло, измеряет угловое отклонение к востоку или западу от нулевого, или начального, меридиана, проходящего с севера на юг через Гринвич в Англии. Южная Америка лежит в западной долготе, а большая часть Африки – в восточной. Ближе к полюсу линии долготы сходятся так близко, что можно довольно легко менять долготу. Но изменить широту столь же трудно, как и прежде.

Девятнадцатого сентября мы достигли Фолклендских островов, лежащих на 52° южной широты и 57° западной долготы, неподалёку от оконечности Южной Америки. На Фолклендах плодородная почва, роскошные луга и множество голов дикого скота. Хотя деревьев здесь нет, в низинах полно превосходного торфа, годящегося для растопки. Люди тут не живут, зато пернатые племена чрезвычайно многочисленны, особенно пингвины и альбатросы.

Эти две столь непохожие птицы устраивают огромные совместные гнездовья – временные лагеря для выведения птенцов. Главный птичий базар на Фолклендах по размерам едва ли не превосходил нашу ферму в Хардвере. Он расположился на скалистом берегу у самой воды. Птицы расчистили своё лежбище, убрав все обломки скал так, чтобы они образовывали стены с трёх сторон квадрата. Этот большой квадрат был расчерчен наподобие шахматной доски, где гнёзда пингвинов и альбатросов строго чередовались. Такое устройство поразило меня, показавшись символом того, как две расы, чёрная и белая, уживаются вместе на Юге.

Мы оставались на Фолклендах до двадцать шестого сентября: чинили паруса и такелаж, запасались свежей водой и погрузили на борт двадцать восемь бочек засоленных яиц альбатроса. План состоял в том, чтобы идти на юго-восток под попутным ветром, пока не пересечём 60-ю параллель, а затем повернуть обратно на запад, пробиваясь лавировкой так далеко на юг, как только позволит лёд. Капитан английского флота Уэдделл[21]21
  Джеймс Уэдделл (1787–1834) – британский мореплаватель, промысловик, один из первых исследователей Антарктики.


[Закрыть] в феврале 1822 года достиг 74° южной широты, и капитан Гай полагал, что нам под силу повторить его успех. Если бы нам удалось отыскать новое, нетронутое лежбище тюленей, мы вполне могли бы добыть до пяти тысяч шкур.

Хотя Иеремия и был приятным, добродушным соседом по каюте, он отличался раздражающей привычкой давать мне советы. Его нравоучения мне вскоре приелись. Думаю, он видел во мне своего рода преступника, не вполне достойного носить фамилию Рейнольдс. Каждый день он обедал с капитаном Гаем, предоставляя мне делить стол с помощниками. Из всех штурманов я лучше всего сошёлся со Стюартом Балкингтоном.

Как и я, Балкингтон вырос на ферме между Линчбергом и Шарлотсвиллом. У него было сильно загорелое лицо и ослепительно белые зубы; любо-дорого было смотреть, как он смеётся. По причинам, которые он не желал разглашать, Балкингтон бессменно ходил в море вот уже семь лет. Он сыпал рассказами о землях, которые повидал, и хотя я не мог отплатить ему тем же за неимением собственных приключений, его, казалось, вполне устраивала моя готовность слушать и вставлять словечко-другое. Я чувствовал, что мы родственные души – двое мужчин с непростым прошлым.

Поскольку Ота не был обязан работать наравне с матросами, он держался несколько особняком. Да и в любом случае та горстка темнокожих членов экипажа состояла из сущих дикарей: тасманийцев и туземцев с островов Фиджи, с подпиленными зубами и татуировками на лицах. Лучшим другом Оты на «Осе» стал полукровка по имени Дирк Питерс[22]22
  Отсылка к персонажу «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара Аллана По.


[Закрыть], сын индейской скво и траппера – охотника за пушниной. Когда Ота не проводил время со мной, он, скорее всего, упражнялся в метании ножа с Питерсом, который был великим мастером мгновенно выхватывать нож Боуи из-за голенища сапога и швырять его в цель. На Фолклендах он таким манером прикончил пингвина, пронзив ему сердце, и этот подвиг произвёл на Оту неизгладимое впечатление.

Дирк Питерс был низкорослым и свирепым на вид человеком, с кривыми зубами, выглядывавшими из-за тонких, неподвижных губ. Прямая линия рта придавала ему печальный вид, в то время как пляшущий ряд зубов намекал на весёлый нрав. На поверку же он, насколько я мог судить, оказался пустоголовым бродягой, живущим исключительно сегодняшним днём. Не только Ота, но и Арф проникся симпатией к Питерсу, любившему трепать пса за уши и подолгу говорить с ним на диалекте, происходившем, по его словам, из миссурийского племени апсарока. Невзирая на мои яростные протесты, Питерс и Ота как-то раз от нечего делать провели послеполуденные часы за тем, что вытатуировали спиральный символ удачи племени апсарока вокруг пупка Арфа – на животе, чуть выше кончика кожистого чехла. Заворожённый напевами Питерса или, быть может, опиумом, который у Оты, похоже, всё ещё водился, Арф безропотно снёс это испытание.

Мы провели неделю в плавании к юго-востоку от Фолклендов в поисках исчезнувших островов Аврора. Эти маленькие круглые островки видели в 1774, 1779 и 1794 годах, но с тех пор никому не удавалось их обнаружить. Поиски наши не увенчались успехом, и 18 октября мы достигли острова Южная Георгия, расположенного на 53° южной широты и 38° западной долготы.

Это крутой гористый остров, чьи пики вечно покрыты снегом, а долины заросли травой с жёсткими, как лезвия, стеблями. Капитан Гай отправил ял и две шлюпки к берегу на поиски тюленей, но спустя три дня они вернулись ни с чем. Мы обошли вокруг всего острова, но так и не заметили ни единого тюленя.

Мы продолжали наш путь строго на восток, гонимые мощными господствующими западными ветрами, при сильном шторме и скверной погоде, со снегом и градом. Мы часто замечали свободно дрейфующие ледяные острова, известные как айсберги. Двадцать четвёртого октября достигли острова Буве, расположенного на 54° южной широты и 3° восточной долготы. Шлюпка пристала к берегу и вернулась на следующий день с восемьюдесятью шкурами морских котиков. Матросы забили дубинками вдвое больше животных, но у них просто не хватило времени содрать со всех шкуры. На следующий день мы с Арфом отправились на берег в шлюпке Балкингтона, чтобы посмотреть, как люди снимают шкуры с оставшихся котиков. Сама процедура заключалась в том, чтобы отрезать ласты и хвост, сделать надрез вокруг шеи и вдоль брюха, а затем снять шкуру, точно куртку. Арф с любопытством обнюхивал свежие туши, но не был ни достаточно голоден, ни достаточно смел, чтобы оторвать кусок мяса.

Пейзаж на этом берегу, в двух тысячах миль от мыса Горн и в тысяче миль от мыса Доброй Надежды, навевал тоску. На этой неподвижной, не качающейся под ногами земле у меня кружилась голова и подкашивались ноги. Сырое красное мясо освежёванных туш было единственным ярким пятном в поле зрения. Небо и море были серыми, а сам остров представлял собой нагромождение стеклянистой сизо-серой лавы. Пляж состоял из бледной, крошащейся пемзы.

Поодаль от нашего судна виднелись десятки антарктических ледяных островов, севших на мель на мелководье вокруг острова Буве. Некоторые из этих громадных айсбергов достигали мили в окружности. От медленного весеннего потепления (не забывайте, что в Южном полушарии времена года перевёрнуты, так что их октябрь, ноябрь, декабрь, январь и февраль соответствуют нашему апрелю, маю, июню, июлю и августу) от ледяных островов время от времени откалывались куски и с жутким грохотом рушились в море; этот шум сливался с криками морских птиц, пировавших на плоти мёртвых котиков.

Мне казалось странным и жестоким, что люди забираются в такую даль лишь для того, чтобы бессмысленно убивать. Даже если бы мы смогли добраться до Полой Земли, разве правильно с нашей стороны прокладывать путь для дальнейших бесчинств нашей цивилизации? Или, что ещё ужаснее, что если обитатели Полой Земли выберутся наружу и обойдутся с нами точно так же, как мы обходимся с этими котиками? Вечером я поделился этими тревогами с Иеремией, но он, похоже, не принял их всерьёз.

– Мир не так уж плох, Мейсон, если не ждать от него слишком многого, – сказал Иеремия. – Вокруг полно славных людей. Взять хотя бы капитана Гая – отличный малый и весёлый выпивоха. Да и твой приятель Балкингтон вроде парень что надо. Не раскисай! Разве эти шубки из котика не будут куда лучше смотреться на хорошеньких нью-йоркских модницах? А что до жителей Полой Земли, которые якобы могут выбраться наружу, – не беспокойся. Скорее всего, там внутри темно, а растут одни грибы.

– Но Симмс утверждал, что внутри есть солнце, – возразил я. – Прямо в самом центре.

– Да, только наш «Ньютон Запада» не слишком ладил с математикой, – усмехнулся Рейнольдс. – Из уст одного профессора из Университета Джонса Хопкинса мне известно, что внутри полой сферы полностью отсутствует сила тяжести. Если бы мы смогли пробиться сквозь льды и перемахнуть через кромку Южного Отверстия прямо в Полую Землю, мы бы очень скоро оторвались от поверхности тамошнего океана и поплыли по воздуху. И будь в самом центре солнце, мы бы просто рухнули на него и сгорели – как и любой, кто вздумал бы жить на внутренней стороне и не цеплялся за неё мёртвой хваткой.

Снаружи бушевал крепкий ветер, наш иллюминатор был задраен наглухо. Мерцающий огонёк лампы на тюленьем жире освещал тесную каюту с её столом, стулом и парой коек. Арф спал, растянувшись на полу. Озадаченный словами Иеремии, я набросал схему на форзаце атласа, который он прихватил с собой. Мой рисунок изображал то, что открылось бы глазу, если бы удалось сделать тонкий вертикальный срез прямо посреди нашей Полой Земли: огромное кольцо материи, разорванное двумя дырами на самом верху и внизу – теми самыми Северным и Южным отверстиями, наличие которых постулировал Симмс. На моей картинке это выглядело как две толстые полусферы слева и справа, похожие на круглые скобки, слегка не сходившиеся у полюсов.

– Симмс говорил, что корабль может перемахнуть через край, а затем плыть себе дальше по внутренней стороне, – сказал я, рисуя три корабля: один на внешней стороне, один на южной кромке и один на внутренней.

– Да, – согласился Иеремия. – Вот только интегральное исчисление настоящего Ньютона доказывает, что он неправ. – Он ткнул своим толстым пальцем в корабль на внутренней стороне Полой Земли. – Спору нет, океан и твердь прямо под этим кораблем притягивают его. – Затем он провёл пальцем по всей остальной коре Полой Земли. – Но вся эта материя находится, так сказать, над головой. Она тянет корабль вверх. Она далеко, но её чертовски много. Мой профессор Стокс уверяет, что ньютоновские интегралы полностью это уравновешивают. – Он набросал четвёртый корабль, свободно парящий в заполненных воздухом недрах Полой Земли. – Вот что произойдёт на самом деле. И будь в самом центре тяжёлое маленькое солнце, оно бы притянуло к себе все незакреплённые предметы. Пуф! И пиши пропало!

– Но если солнце всё-таки есть, и мы попадём внутрь, тогда…

– Мы будем в безопасности. Это ещё одна причина, почему мы отправляемся туда на воздушном шаре, а не на корабле. Пока Полая Земля заполнена воздухом, шар, который легче воздуха, будет парить, удаляясь от любого центрального светила. Мы станем выпускать газ, чтобы спуститься в Отверстие, и сбрасывать балласт, чтобы выбраться обратно. Если Внутреннее Солнце существует, то, пока мы остаёмся внутри Отверстия, мы будем просто парить, а Полая Земля послужит нам чем-то вроде крыши. Может, на ней гнездятся птицы или обезьяны сидят на свисающих вниз деревьях – кто знает?

Я попытался представить себе эту картину, но вскоре сдался.

– Но вы думаете, что Внутреннего Солнца может и не быть, Иеремия?

– Полая Земля может оказаться тёмной и пустой, со скалами, дрейфующими вокруг, подобно малым планетам, что зовутся астероидами. Немного света будет проникать через Отверстия. – Иеремия пожал плечами и открыто, по-доброму ухмыльнулся. – Чёрт подери, Мейсон, я понятия не имею, чего ожидать. Потому-то я и хочу туда попасть! Когда человек доживает до моих лет, он готов отправиться хоть на край света ради сюрприза.

Снаружи раздался оглушительный грохот, и через мгновение наш корабль сильно накренился. Один из гигантских ледяных островов, находившихся поблизости, потерял равновесие и перевернулся. В ту ночь я спал плохо, мне снился корабль, летящий сквозь переполненное небо прямо к солнцу.

На следующий день мы обошли вокруг острова Буве в поисках других лежбищ, но утёсы были столь круты, что более не нашлось ни единого местечка, где котик мог бы выбраться на берег. Мы вышли в открытое море и устремились на юго-восток, гонимые шквалистым западным ветром.

Тринадцатого ноября мы пересекли 60° южной широты. Ветер утих, погода прояснилась, и мы очутились посреди бескрайнего поля дрейфующего льда. Большинство льдин представляли собой округлые блинчатые поля, но многие громоздились подобно хрустальным сказочным замкам или стеклянным горам. Сверкающее утреннее солнце отражалось от бесчисленных граней, рассыпая лучи всех цветов радуги. Мы были ослеплены этой блистательной красотой, но наше восхищение вскоре сменилось тревогой. Огромные глыбы льда и снега то и дело беспорядочно обрушивались с плавучих ледяных гор. Если бы одна из таких глыб рухнула на нас или рядом, мы затонули бы, словно игрушечный бумажный кораблик. По счастью, мы держались поодаль от айсбергов.

Погода стояла очень мягкая и приятная, но ветра едва хватало, чтобы продвигаться вперёд. Обломки льда то и дело смыкались вокруг корпуса нашего судна, отчего наш ход становился ещё медленнее. И всё же, поднимись сильный ветер, нас неминуемо раздавило бы.

Огромное количество морских птиц перелетало с одной ледяной горы на другую – альбатросы, буревестники, ледяные птицы и множество других диковинных видов, которых никто никогда не видывал. Я задавался вопросом, не гнездятся ли они внутри Полой Земли, улетая сюда через Южное отверстие. Множество пингвинов также плавало вокруг, карабкаясь на айсберги и спрыгивая с них. В завершение этой оживлённой картины великое множество усатых китов и морских свиней показалось в чистой воде к югу от хрустального поля, где мы находились. Киты целиком выпрыгивали из воды и содрогались всем телом, словно от радости.

На третий день, проснувшись, мы обнаружили, что ледяные поля разошлись, и мы вышли на чистую воду к югу от ледяного затора. Вода кишела креветками и кальмарами. Направление ветра теперь сменилось на северо-восточное, так что мы решили плыть обратно на запад, держа курс на юг, пока это будет возможно. Мы прошли сквозь несколько огромных полос льда, но всякий раз, когда нас сковывало, лёд снова расступался. Капитан Гай обладал истинным чутьём на чистую воду. С удлинением светового дня казалось – возможно, парадоксальным образом, – что чем дальше на юг мы продвигаемся, тем свободнее становится пространство. Вопреки потеплению, погода оставалась крайне изменчивой, с частыми шквалами, налетавшими с запада. Главным страхом было то, что наше маленькое деревянное судно может налететь на айсберг, превосходящий нас размерами в сотни раз.

Первого декабря мы пересекли Южный полярный круг на 65° южной широты и 15° восточной долготы. На этой широте пакового льда не было, хотя и встречалось множество айсбергов. Капитан Гай по-прежнему с азартом прокладывал путь всё дальше и дальше на юг, но команда уже начинала роптать. Мы не охотились на тюленей уже больше месяца и каждый день рисковали жизнью. Пресной воды у нас было в достатке, но другие припасы подходили к концу. Приняв всё это во внимание, Иеремия пришёл к выводу, что нам лучше поднять ящик с воздушным шаром на палубу – чтобы мы могли покинуть судно в любой момент, когда капитан сочтёт разумным повернуть обратно на север. Никаких признаков новых островов с добычей, которые надеялся отыскать капитан Гай, не наблюдалось. Он объявил нам, что если мы в ближайшее время ничего не найдём, он возьмет курс на северо-запад, к богатому тюленями архипелагу, лежащему между нами и Огненной Землёй.

Ящик с воздушным шаром был зажат в совершенно недоступном закутке трюма. Хуже того, вечером накануне последнего дня на борт доставили три лодки, гружённые дополнительными припасами, и всё это добро было плотно уложено вокруг нашего ящика. У Оты, Иеремии, Питерса, Балкингтона и меня ушёл целый день на то, чтобы оттащить в сторону ящики и бочки и с трудом выволочь огромный плетёный ящик на палубу. Работа в трюме давалась нелегко: там стоял омерзительный запах гниения, исходивший, как я полагал, от тюленьих шкур. От нашего собственного ящика тоже несло совершенно невыносимо, и мы уже начали гадать, не испортились ли наши припасы. Представьте мой ужас, когда, ухватившись за этот смердящий ящик, я услышал доносившийся изнутри слабый голос.

– Выпустите меня, – произнёс он. – Ради Бога.

Спустя минуту мы сорвали дверь ящика. Я отшатнулся назад, и меня вывернуло наизнанку. Эдди и Вирджиния были заперты в деревянном ящике все эти долгие месяцы, и один из них уже давно был мёртв.

С нечеловеческим усилием мы подтащили ящик к люку и лебёдкой подняли его на палубу. Какой разительный контраст был между этим ящиком и чистым антарктическим воздухом! Тела двух влюблённых так переплелись и были так перепачканы, что поначалу трудно было разобрать, кто есть кто, но теперь я ясно видел, что выжил Эдди, а Вирджиния сгнила, превратившись в кости и чёрную жижу. Глаза Эдди были совершенно безумными. Балкингтон черпал из моря ведро за ведром и плескал холодной водой на его синюшное, сводимое судорогой лицо.

Иеремия вытащил оболочку воздушного шара и дал ветру проветрить внутренность кабины. Все наши запасы бутилированных соков и спиртного исчезли, равно как и вяленое мясо с галетами. Очевидно, у Эдди было достаточно места, чтобы передвигаться внутри кабины. И всё же мы нашли его в объятиях мёртвой, разлагающейся Вирджинии. Страшно было даже вообразить, что человек мог искать столь жуткого утешения.

Вся команда корабля была вне себя от волнения и отвращения. Думаю, они вполне могли выбросить Эдди за борт вместе с останками Вирджинии, если бы не вмешался Иеремия. Он унёс рыдающего Эдди в нашу каюту и принялся выхаживать его. Мы с Отой начали приводить в порядок гондолу воздушного шара, а Балкингтон помог нам привязать её к палубе. Этот последний шаг был крайне важен, так как с севера стремительно надвигался сильный шторм.

Следующие три недели нас несло на юг. Снова и снова капитан Гай пытался пробиться лавировкой на север, но мощное течение объединило силы с ветрами и дрейфующими ледяными полями. Мы миновали 70° южной широты, затем 72°, и наконец в самое Рождество 1836 года достигли 75° южной широты – подойдя к полюсу ближе, чем когда-либо удавалось человеку. Птицы заполняли южное небо, сиявшее отблесками какого-то невидимого глазу колоссального снежного поля. Едва ли оставались сомнения в том, что земля уже совсем близко.

Поскольку антарктическое лето было в самом разгаре, солнечный свет оставался с нами круглые сутки. Было удивительно в Рождество, опершись на планширь, видеть над горизонтом одновременно и солнце, и луну, и каждое светило изливало свой свет. Наши припасы были почти полностью истощены; праздничная трапеза состояла из пойманной рыбы и пресной воды, которую одной из шлюпок удалось набрать из талой лужи на вековом айсберге. Все замерли в ожидании новой земли на юге; мы поставили два прямых паруса, ловя слабый северный ветер, нёсший нас туда.

За три недели нашего продвижения на юг айсберги становились все более огромными и причудливыми. Некоторые из них представляли собой колоссальные прямоугольники, другие же были гладкими, словно отполированными водой, с углублениями, превратившимися в огромные сводчатые пещеры. Пещеры находились на уровне воды, так что морские волны то захлестывали в них, то изливались обратно.

В тумане, когда опасность возрастала стократно, айсберги можно было обнаружить лишь по глухому грохоту воды в их гротах.

Но рождественский день выдался ясным, и суша была где-то близко. Эдди впервые поднялся на ноги и вышел на палубу. Я спал в одной каюте с Балкингтоном, оставив Эдди на попечение Иеремии. Дрожь Эдди унялась, а его мертвенная бледность спала. Когда мы с ним стояли, опершись на леера, и разглядывали ледяные исполины, я попытался завязать с ним разговор.

– Посмотри, как солнце освещает одну сторону этой ледяной горы, а луна – другую, – сказал я Эдди, надеясь пробудить в нем былую любовь к прекрасному. – И посмотри на белых буревестников, влетающих в этот грот и вылетающих обратно! Похоже на руины алебастрового аббатства, не правда ли?

– Это похоже на зубы, – прошептал Эдди.

Его рука была глубоко засунута в карман брюк. Он как-то странно посмотрел на меня, затем медленно вытащил ладонь и показал лежащие на ней изящные предметы цвета слоновой кости. Леденящий кровь холодок пробежал по моему хребту.

– Зубы Вирджинии, – сказал Эдди. Его голос был тише, чем самые далёкие крики птиц.

Я пристально смотрел на Эдди, пока он не убрал зубы обратно в карман.

– Расскажи мне, как она умерла, – потребовал я.

Он смотрел на айсберг, медленно уходивший нам за корму. Его выпуклый белый лоб был жалко наморщен, а рот сжался так, что казался меньше его маленьких усиков. Я испытывал к нему жалость и в то же время гнев. Я толкнул его локтем.

– Я тоже любил Вирджинию, Эдди. Ты должен мне все рассказать.

Он взглянул на меня и покачал головой. Но я не унимался.

– Почему ты ее убил, Эдди? Почему?

Он вздрогнул и вздохнул, словно ощутив облегчение оттого, что я всё знаю, и затем, наконец, заговорил. Голос его был слабым, шуршащим, словно сухая бумага, но по мере рассказа к нему понемногу возвращалась прежняя мелодичность.

– В ту последнюю ночь мной овладел Бес Противоречий. Что толку было во всех наших осторожных планах? В итоге моих махинаций я лишился расположения своей возлюбленной Вирджинии из-за исследовательской экспедиции, в которую мне не суждено было отправиться. В Ричмонде меня не ждало ничего, кроме пансиона миссис Клемм и медленного, подобного катанию шаров навозным жуком, продвижения моей неизбежной литературной славы. Бес Противоречий – знаком ли он тебе, Мейсон?

– Не совсем, – ответил я, стремясь не дать Эдди замолчать. – Продолжай.

– В ту последнюю ночь я обыграл в карты лейтенанта Бастлера и выиграл небольшое состояние в золоте. Бес пожелал, чтобы Бастлер непременно догадался, что я его надул, поэтому я оставил лишнего туза в его колоде. Я вернулся в отель на рассвете. У меня закончился опиум. Я мог бы подождать открытия лавок, но Бес не желал этого. Я взял лом в инструментальном сарае позади отеля и взломал заднюю дверь ближайшей аптекарской лавки. Я нашёл шарик опиума и флакон лауданума и благополучно выбрался наружу. Бесу Противоречия пришлось не по вкусу, что всё прошло так гладко. По его воле я стоял там, раскуривая трубку за трубкой, пока мимо случайным образом не прошёл констебль. Когда он спросил меня об открытой двери, я заявил, что он меня оскорбил, а затем подкупил его банкнотой Банка Кентукки. «Обязательно проверьте, подлинная ли она, – сказал я ему. – А если нет, ищите полковника Эмбри в отеле „Норфолк»«.

От ближайшего айсберга величиной с собор откололась огромная глыба. Птицы истошно закричали, и расходящиеся кругами волны качнули наш корабль.

– Продолжай, Эдди. Расскажи всё.

– Я вернулся в отель и уснул. Когда я проснулся, было уже позднее утро. Едва я вспомнил всё, что мы с Бесом успели натворить, я собрал вещи и выскочил из отеля через заднюю дверь. Я поспешил на верфь. Там не было никого, кроме Вирджинии. Она сидела одна на верхнем этаже. Я сказал ей, что мы должны немедленно уехать и что я не хочу возвращаться в Ричмонд. Я предложил отправиться в Балтимор на одиннадцатичасовом пакетботе, а оттуда – в Нью-Йорк. Она ответила, что я ей противен, и что…

Эдди умолк и пристально посмотрел на меня. Его глаза потемнели и стали пуще прежнего напоминать бездонные водовороты. Мне стало не по себе, хотя угроза, исходившая от него, была не столько физической, сколько духовной.

– Она сказала, что жалеет, что не вышла замуж за тебя, Мейсон. Это твоя вина. Я помню, что ты сделал. Ты, я и Бес – мы вместе сгубили бедную Вирджинию.

– Продолжай, Эдди, продолжай.

– Вирджиния заявила, что не покинет верфь, пока не спросит у тебя, как ей поступить. Она призналась, что раньше боялась заговорить с тобой, но теперь время пришло. И я решился одурманить её, чтобы увезти силой. Я приготовил ей чай – тёмный, сладкий и крепкий – и подмешал туда две сотни капель лауданума, что в четыре раза превышало мою обычную дозу. Я смотрел, как она пьёт его, а затем наблюдал, как стремительно бледнеет её милое, круглое, словно луна, лицо. Она забылась глубоким сном. Я поспешил вниз, намереваясь нанять экипаж: я собирался сказать кучеру, что Вирджиния пьяна, капитану пакетбота – что она больна… Я собирался ложью проложить нам дорогу к новой жизни. Но едва я спустился, как услышал грохот приближающегося дрея. Я не мог допустить, чтобы вы с Иеремией нашли нас!

Между нами вдруг возник Арф – он весело вилял хвостом и так и лучился радостью. Он был всеобщим любимцем матросов и от каждого успел получить по лакомому кусочку в честь праздника. С той странной, почти человеческой повадкой, какая порой в нём просыпалась, он опёрся передними лапами о планширь прямо между Эдди и мной. Эдди рассеянно взглянул на Арфа и продолжил:

– Я поспешил наверх. Она была такой неподвижной, такой мягкой, такой теплой! Во мне проснулась сила маньяка, Мейсон. Я подхватил ее на руки и помчался к ящику с воздушным шаром. Мы спрячемся там, а когда отплывём из Норфолка, объявим о себе, и нас высадят на берег в Чарльстоне или Саванне. У меня было достаточно денег, чтобы просить капитана об одолжении. У меня было золото!

Арф лизнул Эдди в лицо, и на мгновение показалось, будто тот принял пса за Вирджинию.

– О, моя дорогая… – простонал он. – Моё тёмное новолуние! Ты проснулась?

Он судорожно прижал Арфа к себе, но затем, внезапно осознав ошибку, крепко схватил его и попытался перебросить через леера в неподвижные глубокие воды, по которым скользило наше судно. Арф взвизгнул, я остановил Эдди, резко ударив его по плечу. Арф шлёпнулся на палубу и тут же юркнул прочь.

– В ящике было тихо. Я всегда любил, когда Вирджиния лежала совсем неподвижно рядом со мной. Я был в раю – прижавшись к ней там, в этой тишине, а атласная ткань оболочки шара обволакивала нас со всех сторон, словно…

– Словно в гробу, – сказал я. – Словно в утробе. Ты убил её опиумом?

– Нас погрузили в трюм, ушли, потом вернулись с другими ящиками… Они суетились там до тех пор, пока не миновал час, когда ей следовало очнуться. Я спал, прижимаясь к Вирджинии, и ждал, когда корабль выйдет в море, – голос Эдди снова стал едва различимым шёпотом.

С одной из мачт раздался крик.

– Земля!

Я резко повернул голову влево – и о да! Там, за длинной линией айсбергов, виднелась зубчатая белая линия и – о боги! – полоска зелени!

– Когда корабль тронулся, Вирджиния уже окоченела и была холодна. – Рука Эдди снова скользнула в карман брюк, чтобы перебирать её зубы. – Я хотел умереть вместе с ней. Потому и не подавал голоса. Но я оказался слаб. Я ползал к припасам, ел, а потом приползал обратно к ней. Снова и снова. Иеремия говорит, что прошло шесть месяцев, но для меня…